Предел прочности. Глава 8. Спят курганы темные

Утро в лагере долго пробивалось сквозь горные хребты, сначала заливая вершины багрянцем, потом охрой, а уж потом, когда солнце поднялось достаточно высоко, спустилось вниз, к палаткам, к БТРам, к заснувшей в недвижимом воздухе пыли. Горелов почти не спал вторую ночь подряд. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ними вставала карта - ущелье, караван, засада. Он прокручивал маршрут снова и снова, находил новые точки для возможного обстрела, мысленно рассредоточивал людей. Но внутренний голос одергивал его – бесполезно, побереги силы, все равно будет не так, как ты думаешь. Руки старлея лежали на коленях, и пальцы бездумно барабанили по ткани «афганки».
 
- Товарищ старший лейтенант, - Снегирь высунул голову из палатки, щурясь на свет. – Не спали?
 
- Спал, Снегирев, - Горелов даже не обернулся.
 
Тот хмыкнул, выбрался наружу, потянулся с тихим хрустом позвонков, достал папиросу, прикурил и сел рядом с Гореловым на нагретый солнцем ящик.
- Завтра, - сказал он не вопросом и зевнул.
 
- Завтра.
 
- Страшно?
 
- Солдату бояться положено, - Горелов наконец повернул голову. Глаза у него были покрасневшие, и под ними залегла синева. - Не положено - показывать.
 
Снегирь кивнул, затянулся и выпустил дым в сторону гор, которые уже потеряли свою утреннюю розовость и стали просто серо-каменистыми и огромными. Потом вдруг тихо, почти неслышно замычал себе под нос какой-то тягучий мотив. Горелов узнал слова «спят курганы темные, солнцем опаленные», и не стал просить замолчать. Может, потому что в утренней тишине этот напев не раздражал, а ложился мягко и естественно, как тень на землю под ветками миндаля.
 
- Птичка ты певчая, - сказал Горелов без злости и поднялся. - Буди остальных. Завтрак через час. Потом проверка матчасти.
 
 
Ковалев у БТРа был уже затемно. Он вообще поднялся до рассвета - когда небо на востоке только начинало светлеть, а звезды еще не погасли. Залез под днище, проверил кардан, вылез, залез снова. Машина сегодня вела себя странно - не то, чтобы капризничала, но что-то было не так. Ковалев чувствовал это пальцами, когда касался блока цилиндров, чувствовал затылком, когда прижимался к броне.
 
- Ну что там, Коваль? - Рустам подошел с двумя кружками чая, одну протянул под днище.
 
Рука в масле приняла кружку.
- Ворчит, - голос из-под БТРа звучал настороженно. – Не пойму.
 
Рустам присел на корточки, заглянул под машину. Ковалев лежал на спине, лицом к надраенному, но все равно промасленному днищу, и словно прислушался, да так серьезно, будто от этого зависела его жизнь.
 
- Машины ворчать не умеют, Коваль.
 
- Моя - умеет, - Ковалев вылез, сел на землю и отхлебнул чая. - Ты не слушаешь - вот и не слышишь.
 
Рустам не стал спорить. Он уже привык, что этот мужик часто говорит странные вещи.
- И что тебе эта железка нашептала? - спросил Рустам, садясь рядом на песок.
 
- Что поедем, но не все вернемся.
 
- Это мы и без машин знаем, - поморщился Рустам и замолчал.
 
Дальше чай пили молча, глядя, как лагерь просыпается, как выползают из палаток солдаты - кто-то чешется, кто-то матерится, кто-то сразу тянется за куревом.
 
- Коваль, - Рустам поднялся и отряхнул зад. Посмотрел на БТР - тот стоял серой глыбой, и броня уже начала нагреваться от солнца, хотя утро только-только вступило в свои права. - Ты бы при себе такие разговоры держал. Не все понимают.
 
- Все, - Ковалев серьезно посмотрел на него снизу вверх. - Просто не говорят. И Рустам?
 
- А?
 
- Ты это... Песню свою, вчерашнюю. Споешь еще, как вернемся?
 
Рустам улыбнулся - скупо, но тепло.
- Договорились.
 
Он ушел к палаткам, а Ковалев нырнул проверять тормозные шланги. Пальцы сами находили нужные места и затягивали гайки. Машина под его руками дышала неровно - будто зверь чуял беду.
 
 
Женя Лукьянов проснулся от того, что кто-то орал - повар ругался с водилой из-за пропавшего мешка с крупой. Женя полежал с открытыми глазами, глядя в брезентовый потолок палатки, на котором плясали тени от проходящих мимо людей, потом сел, натянул берцы и вышел.
 
Солнце уже поднялось, и жара навалилась сразу - душащая, злая, от которой хотелось спрятаться в тень и не высовываться. Но Женя прятаться не стал, а пошел к медсанчасти. Просто так, потому что привык уже, что утром надо зайти, сказать Айболиту «здравствуйте», услышать «здравствуй, Женя», и день как будто становится легче.
 
Аня сидела на раскладушке, и писала что-то карандашом на листке.
 
- Здравствуйте, - пробормотал Женя с порога и покраснел.
 
- Здравствуй, Женя, - Аня даже не подняла головы. - Садись.
 
Он сел на табурет, помялся.
- Ань, вы завтра с нами?
 
- А куда я денусь, - она закончила, убрала карандаш и сложила листок вчетверо. - Все идем.
 
- Я боюсь, - выдохнул Женя, и сам удивился тому, как легко это сказалось.
 
Аня наконец подняла голову. Посмотрела на него - на его худое мальчишеское лицо с испуганными глазами. Она хотела сказать что-то ободряющее - «вернешься», «все будет хорошо», - но слова застряли. Вместо этого она протянула ему сложенную записку.
 
- Бояться не стыдно, Жень. Вот, возьми, прочтешь, если что. Не сейчас. Только если… Ты понял.
 
Лукьянов взял, не глядя, сунул в нагрудный карман, где уже лежало письмо, которое он написал ей три дня назад, еще до новости о выходе, но все никак не мог решиться отдать. Он помолчал с минуту, а потом поднялся. У выхода обернулся:
- Аня.
 
- Что?
 
- Я... Ладно. Ничего, - Женя махнул рукой и вышел. Ко входу ему навстречу бодрым шагом топал Снегирь.
 
- Опять к Айболиту? - усмехнулся тот и заглянул в палатку, подмигнув Ане. - Сестричка, ты бы ему бинтов подкинула. А то всего издырявят - не зашьешь.
 
- Отстань, - буркнул Женя и пошел к полевой кухне, услышав за спиной сердитый голос Ани.
 
 
К обеду лагерь гудел тихо, по-особенному, тем гулом, который бывает перед боем. Никто не кричал, не спорил, не смеялся слишком громко. Проверяли оружие - сухо, деловито, без лишних слов. Чистили автоматы, хотя чистили их и вчера, и позавчера, складывали подсумки, пересчитывали патроны, несмотря на то что считали их уже раз по десять. Некоторые солдаты перебрасывались короткими фразами. Они говорили о доме, о письмах, о том, кто что будет делать после войны. Рустам долго слушал этот гул и молчал. Потом отошел в сторону, к большому валуну у края лагеря, зашел за него и опустился на колени, закрыв глаза. Губы его беззвучно зашевелились. Кто-то из проходящих мимо хмыкнул, но сразу отвернулся.
 
К нему подошел Снегирь, сел рядом.
- Помолиться хочешь?
 
- Уже.
 
- А я вот не умею, - признался Снегирь и поскреб затылок. - Ну, то есть в Бога я верю, конечно, а как молиться - не знаю. Слова все как будто… неправильные.
 
- Нет неправильных слов, Витя, - сказал Рустам, не открывая глаз, и губы его зашевелились снова - быстрее, сосредоточеннее.
 
Снегирь помолчал, потом хлопнул Русика по плечу и ушел проверять автомат. Обернувшись, он увидел, как Рустам коснулся земли лбом.
 
 
К вечеру Горелов собрал всех. Солдаты стояли полукругом, кто-то курил, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то смотрел в землю.
- Завтра выход в двадцать три ноль-ноль. По данным разведки, караван с оружием пройдет ущелье Шинарай между вторым и третьим часом ночи. Наша задача - встретить их на узком участке, где не развернуться, перехватить, обезвредить, груз изъять, - Горелов говорил коротко и жестко, а после обвел всех глазами. - Вопросы?
 
Вопросов не было. Только тишина, звонко дрожащая, как натянутый трос.
 
- Раз вопросов нет, все. Всем отдыхать, жрать, спать, чтобы завтра никто не ныл, - Горелов хотел добавить что-то еще теплое и человеческое, но не добавил. Он кивнул, развернулся и ушел в штабную палатку.
 
Солдаты разошлись.
 
Поздно ночью, когда все уже спали или делали вид, что спят, Горелов вышел из штабной. Лагерь затих и погрузился в темноту, только в медсанчасти подрагивал свет - Аня писала еще одно письмо, теперь матери в Винницу. У БТРа стоял Николай Иванович, опершись локтями о броню.
 
- Ты чего тут, Ковалев?
 
- Да так.
 
Горелов достал флягу, открутил крышку и протянул ее механику. Ковалев глотнул горькой жидкости, кашлянул, вернул обратно.
 
- Товарищ старший лейтенант.
 
- Говори.
 
- Если что... Не бросайте там.
 
Горелов посмотрел на него долго и тяжело.
- Не брошу, - сказал он. - Слово.
 
Ковалев кивнул, постучал костяшками по броне, прислушался. Машина молчала, но молчание это было неспокойное.
 
- Иди спать, механик, - вздохнул Горелов. - Завтра рано вставать.
 
- Рано, - согласился Ковалев и пошел к палатке.
 
Горелов остался один. Он стоял, глядя на луну, которая в ту ночь взошла мутная, висела низко и казалась огромной, как свинцовая тарелка. Свет ее ложился на землю густой ртутью, тяжело и неохотно. Потом старлей зашел в палатку, лег на раскладушку, закрыл глаза. Сон пришел не сразу - сначала были лица жены и сына, родные склоны Южного Урала, а потом все смешалось, и он провалился на дно черного глубокого каньона без снов.
 
Луна перевалила за хребет. До выхода оставалось меньше суток.