Зелёная тетрадь N14. 1

Часть четырнадцатая
Примитивизм «надзирателя»

В один из тех вечеров, когда напряжение немного отпустило, Регина заглянула в мастерскую Михаила.
—Знаешь, когда я училась в институте, мне дико хотелось рисовать, — сказала она, будто признаваясь в чём-то постыдном. — Даже думала о курсах, но не было времени: учёба, биохимия, опыты... Можно я... попробую что-нибудь написать?
«Просьба дать попробовать краски вырвалась сама, как вздох человека, который слишком долго не дышал. Это был не интерес. Это была тоска по другому языку. Я устала от языка диагнозов, детского лепета, кухонных переговоров. Я хотела языка, где нет слов «надо» и «виновата». Где есть только «хочу» и «вижу». Это был акт отчаянной наглости — попросить что-то для души в мире, где каждая минута учтена для тела и быта». Михаил, удивлённый, развернул лист ватмана и приколол его к доске.

— Вот акварель. Палитра. Окунай кисть в воду, разводи краску, смешивай, если хочешь, и наноси.
— Нарисую... твою мастерскую, — решила она и сделала первый мазок — синее пятно окна.
Вода стекала по бумаге. Краски ложились густо, яростно, прямо из тюбика. И вдруг в ушах зазвучала музыка. Сначала тихая, потом нарастающая, превращающаяся в мощную, цветовую симфонию. Она наносила мазки, не думая, повинуясь только этому внутреннему гулу. Ба-бам! Бом-бом! Ба-ба-бам! «Когда кисть коснулась бумаги, случилось необъяснимое. Это сами цвета звучали. Синий визжал трубой, жёлтый звенел, как колокольчик, красный бил в барабан. Я не смешивала краски — я дирижировала хаосом. Я не рисовала комнату — я выпускала наружу тот вихрь, что крутился во мне с тех пор, как замолчал трамвай и стихли его ночные рыдания. Это была не живопись. Это была работа чувствами, которые не имели права на существование: ярость, отчаяние, дикая, запретная радость от самого жеста свободы. На эти полчаса я перестала быть Региной-матерью, Региной-женой. Я была просто силой, оставляющей след».

Последний аккорд отзвучал. Она отступила на шаг. Михаил молчал, глядя на лист. Его мастерская пылала вихрем чистых цветов. Окно, стол, диван, зеркало — всё было плоским, лишённым объёма и перспективы, но всё плясало в бешеном, радостном ритме.

— Ну как? — спросила Регина, внезапно смутившись.
— Это... примитивизм, — наконец выдавил Михаил. — Направление такое. Художники специально к такому стилю стремятся, но не у всех получается... Хочешь, позанимаемся немного?