Мама

  Запись из дневника убитого при обстреле ребенка

     Неожиданно ко мне пришла совсем молодая, радостная моя мама. Во сне... Она до этого долго болела восемь лет назад, а потом умерла.

   Мы ходили по красивой мягкой изумрудной траве. Молчали. Нам не надо было слов...

  Плели из полевых цветов красивые венки. Я был совсем маленький. Прыгал, бегал вокруг и смеялся. А мама была счастливая, полная сил...

   ...У неё было столько планов. Такая жажда жизни и нерастраченной энергии...

   ...Полная сил... Моя любимая и дорогая навсегда... моя родная мама!..



   ...Сейчас вокруг бушевала война. Люди убивали друг друга. Но я верил, что мы когда-то всё обязательно встретимся, где нет ненависти и войн.
А только радость и счастье!

   ...А потом и меня убило. Накрыло снарядом. И наступила тишина...

   ...А теперь я вижу свет.

   ...Он становится всё. больше и больше. И я хочу ступить в него и просыпаюсь...




        - Доча моя... опять постоянно болит горлышко, как тогда, когда много лет тому назад врачи у тебя диагностировали рак... и было долгое и мучительное лечение? И мы с тобой тогда победили?!

   Не помогает ничего... Словно кол какой-то непонятный и фатальный опять в горло вбили. И тошнота та опять подозрительная. И снова - отвратительная предательская слабость...

   Выпей травок. Тех, что мы тебе заказали. Для укрепления сил. Попробуй... Все пройдет... Давай...

   Еще раз. Еще.

   Все, укрепляющее организм. Сильное. Чтобы справился. Всю болезнь и хворь... - победил!

   Завтра едем сдавать анализы.

   ...Рождество! Доча, на санях нас, под старину лошадками запряженными, зовут покататься...

   ...Поехали! Перед больницей-то. И все... Все пройдет!..



   Ух как! Снег искрится! Скорость! Веселье! Мороз! Да вокруг все здоровые! Веселье!

   В сугроб ухнули! Не робей! Мы смеемся! Дома обсушимся! Обогреемся!

   Нагулялись-то как!

   Что?.. Будто кол этот выпал из горла? Легко стало?.. Вдруг... да... тебе?..

   И силы появляются? Организм начинает, как будто бы отходить и бороться?..

   Ну вот! Видишь, доченька... Значит будет все у нас хорошо! Помог! Спас нас Боженька!..

   Едем в больницу... Нормальные анализы. Нет рецидива! И чувствуешь ты себя хорошо!.. Вот видишь!

  Все, значит, теперь будет у нас хорошо!




     - Сердечка уже не осталось, одна только тонкая тряпочка, - мне врач тихо пробормотала, совсем уже не улыбаясь, тогда…

   - Плохое место земля! – как-то сказал знакомый нам батюшка. – Хорошо, конечно же, разрешиться и быть уже со Христом. Только ты здесь еще нужна, - это он прибавил уже со строгостью мне. – Запомни! Есть у тебя на земле еще одно очень важное Дело. Дело это - с самой что ни на есть большой и значимой буквы!

   А я почему-то всегда с предубеждением к детским домам и сиротам вообще относилась. Это – чужое. Это же – совсем не мое…

   Вот только запомнила, что уже совсем больной мой сыночек, когда мы однажды смотрели по телевизору сюжет про усыновление, как-то очень веско посмотрел на меня уже угасающими слабыми глазами:

  - Мама, а куда их девать? – тогда с каким-то особым непонятным мне, неразгаданным значением он произнес.
И отвернулся к стене. А потом я видела на глазах его слезы.

  …И зачем меня уговорила эта стопроцентно неадекватно-навязчивая знакомая снова в больницу к сиротским детям в качестве волонтера после того, как умер мой единственный сын, ходить, чтобы «от тоски, как объяснила она, куда-то не туда б не пойти?» - Абсурдное, глупое объяснение! Мне никто никогда моего единственного сына не сможет уже заменить. Да и я все время там какая-то словно сама не своя, скованная. Да и как же может быть иначе?

   - Ты многим нравишься! Какая серьезная основательная тетя – вот бы нам такую маму! За ней – как за каменной стеной! – дети о тебе говорят, - сообщала подружка эти нелепые откровения мне.

   Но сердце мое - все дальше и дальше от совершенно «не моих» этих сироток. А тут они всегда еще радостно меня почему-то встречают. И как-то трогательно для них и для всех остальных держатся за мою руку, стремятся с каким-то своим, очень навязчивым и непонятным мне чувством обнять. Более того, на почти незнакомую и совершенно чужую им тетю чуть ли не прыгают, зачем-то на ней «виснут», да еще иногда и с каким-то совершенно непонятным в моем положении восторгом еще и приплясывают вокруг!
Расторможенные, как мне показалось, с совсем ненормальными реакциями для меня они все… Но им же этого не скажешь: из детского дома! Но я, конечно же, вряд ли смогу что-то этим детям конструктивное дать…

  Прощаясь, всегда почему-то еще и спрашивают:

   - А когда ты теперь к нам еще придешь?

  И вот в довершение ко всему самый прыткий из них, какой-то уж совсем не серьезный для моего тогдашнего мироощущения что ли малыш, как представлялось мне, лет восьми-девяти, когда я в последний раз уходила, неожиданно и как-то что ли с разбега подскочил, обнял за шею, и что было уже последней каплей, попытался, наверное, в щеку еще и поцеловать. – Так, как будто бы я его мама!

   Вспомнила, что врачи говорили про него: очень больной, эпилептик, совсем недолгое время подавал большие надежды в музыкальной школе, но через несколько месяцев из-за его постоянно прогрессирующего заболевания пришлось отчислить…

  Сразу же приняла окончательное решение, что больше сюда уже, конечно же, никогда не приду. И одновременно слышу, как бесповоротно закрылась за мной, как показалось, в тишине со звуком падающей гильотины тяжелая массивная дверь, отсекающая меня от того, что мне не только сейчас, да и никогда в моей последующей жизни
совсем не нужно… Потому что не мое это, что ясно, как белый день, да и все тут…

   Хочу идти, а ноги как приковало к полу  и впереди, вдруг, почему-то видится мне бессмысленность, холод и пустота. Какая-то даже «мертвячая», чего я никак от своих чувств не ожидала…

   И в этот момент, отчетливо слышу, что он за ней, за этой дверью, упал. Может, слишком строго на него посмотрела… Перегнула палку. А может, даже как-то и зло…

  Слышу, засуетились, наверное, все: врачи, медсестры, бывшие в коридоре пациенты. По отдаляющимся голосам понимаю, что куда-то что ли его унесли.
Ну, думаю, - как всегда: наворотила делов! Не надо было мне вообще этих несчастных детей навещать! Только все испортила. Совсем это мне, конечно же, не полезно!

   Все же нашла в себе силы, чтобы в последний раз, уже с прощальной жалостью, как бы прося прощения, за то, что ходила, «вторглась» туда, куда мне не надо было ходить… посмотреть на него. А он один в палате. Более взрослый сосед, отвернувшись к стене, как будто бы спит. Или просто лежит. Притворяется. Не знаю, сколько прошло времени. Может, какие-то мгновения. Может быть, вечность. Я стояла, оцепеневше чужая для всего, боясь подойти. И вдруг он открыл глаза. И я впервые осознанно что ли встретилась с ним взглядом. Он смотрел абсолютно спокойно, уже без этих, наверное, только казавшимися мне тогда какими-то «обезьянними» ужимками. Смотрел, наоборот, как-то оценивающе -внимательно и одновременно просто.
И вдруг, неожиданно, словно какая-то неодолимая Сила, может, любопытство, интерес, а может, и уже что-то гораздо большее, подтолкнула меня к нему.
И какой-то нелепой семенящей походкой подойдя, я неожиданно для себя увидела уже не детдомовца, а посланного мне Богом второго дорогого и любимого мною сыночка!

   Он лежал все так же невозмутимо спокойно, словно бы я ему совсем не чужая тетя, а давно уже знакомая, родная и заботливая мама, и смотрел на меня (я только сейчас заметила их цвет) широко открытыми большими и красивыми, слегка задумчивыми, словно влекущими куда-то непонятно ввысь цвета голубовато-синего неба глазами. И под этим ласковым сыновьим взглядом я чувствовала, как словно оттаивает все замерзшее мое от случившейся совсем недавно непоправимой беды естество...

   Обрамленное слипшимися кудряшками в капельках пота его лицо было как-то гармонично, чего я раньше совсем как бы не замечала, словно вылеплено Небесным неземным Скульптором, как может это сделать только Он, еще, наверно, проектируя все земные Свои создания, а этого детдомовца, Он, наверное, специально спроектировал для меня, теперь его мамы. И еще я рассмотрела спокойно лежавшие на кровати кисти с сильными запястьями и длинными гибкими пальцами. Я почему-то сразу представила их на белоснежных клавишах рояля, а его самого – уже в красивом и хорошо сидящем на нем костюмчике и с безупречно-аккуратной «бабочкой», еще, наверное, совсем немного неловко раскланивающегося перед аплодировавшими его безусловному таланту зрителями. Правда, через мгновение, мне стало уже не важно, будет ли он в дальнейшей своей жизни талантливым музыкантом, потому что я сразу же стала строить планы, как лучше вывести в жизнь моего второго теперь горячо любимого мной сыночка. Как его всей своей любовью и заботой, чего не может, конечно, дать ему никакой сиротский дом, мне окружить. Потому что на меня смотрел тогда, как я это вдруг поняла, Сам страждущий Христос!