Будем жить

   Все-таки нарисовали меня художники-волонтеры! Прямо на инвалидной коляске. И глаза на том портрете, как внимательно пригляделся я, еще у меня совершенно какие-то странные и ошалелые, хотя перед зеркалом взгляд мой как раз, специально я проверял, самый обычный, простой.

   Сложно видеть или воспринимать, ощущать то, что жена моя... больше уже в этой земной юдоли, где-то рядом со мной не живет...

   Не здравствует...

   Разорвалось... слабое ее сердце...

   Не вынесло всего, в одночасье почти навалившегося на нее...

   Совсем сначала я просто пропал без вести - так было все для нее...

   Потом прислали меня в цинковом гробу вроде как даже убитого хоронить.

   И вдруг, объявляется ей, что это ошибка, а я пока что живой, но ранен так тяжело, что крепитесь, мужайтесь - не выкарабкаюсь!

   Она еще успела после этого, уже случившегося, смертельного для нее инфаркта мне в госпиталь позвонить. Когда сама находилась почти перед самыми дверьми операционной, и сказать:


    - Василий, я твердо верю, ты ради меня останешься жить. Я знаю, что ты назло всему выкарабкаешься!

   Она потом, уже через полчаса, как сказали мне, на операционном столе умерла. А я теперь просто не имею права не остаться в живых!

   Не выкарабкаться и не научиться в самое короткое время вполне сносно ходить!



   Оказавшись уже на железнодорожной платформе моей родины - Белгорода, я вспоминаю, как еще будучи школьниками, мы отправлялись отсюда в двухдневный поход, ждали поезда, разговаривали, шутили и беспечно бродили по платформе и даже бегали, гоняясь друг за другом в подростковой, свойственной одной лишь юности беззаботности, а самое главное, как я свою тогда еще будущую супругу, прижав к себе в растущих возле платформы густых зарослях кустарника, как-то по-особому жарко, томительно и сладко в первый раз тогда поцеловал....

   Весна... И тогда тоже была она... Пасха...

   Я здесь. На земле.

   Я живой!

   Вот...

   Что-то замкнуло во мне! - И мертвые - живы! И нет больше смерти, ибо Христос Своим воскресением даровал всем нам жизнь вечную!!!

   И Он умалился, принял поругание для того, чтобы нам всем дать возможность этой никогда не прекращающейся сладости, радости и счастья той Правды Божьей, той вечности!!! Вечного счастья. Непреходящей пасхальной весны!!!

   Я снова понял, как Господь нас всех любит!

   Смерти нет! А есть только Его, Господа, над ней победа!

   Есть торжество жизни и победа над смертью, и мы все, верующие, там, в жизни вечной, жизни будущего века, конечно же, обязательно встретимся!!!



    "Сынок". Его надежные, настойчивые, уверенные, сильные руки все еще делали ему искусственное дыхание.

   - Да, безнадежно же уже!

   - Нет, нет, - отвечал отрешенно.

   И сердце тяжело раненого пошло. И он даже пришел в себя. Фатально долгая клиническая смерть... Для мозга прошла без последствий. А он (раненый) даже и в забытье, все ему потом почему-то казалось, чувствовал эти руки. Сильные, уверенные, добрые...

   - Пришел он в себя. Раны мы тебе перевязали... Семья есть? Даже большая? Да?. - Так что, доброй дорожки в госпиталь. Будем эвакуировать. Ты только уж, давай-ка, обязательно там выживи и будь здоров!

   На гражданке!

   Девятнадцатилетний. Улыбчивый. Сколько он жизней спас тогда многим, под огнем их с самого поля боя вытаскивая. Вытягивая.

  - Я должен!.. Родина - не пустой звук! Быть здесь. Помогать ребятам!..

   Так должно быть!

   
   - Чего ты улыбаешься, радуешься, смеешься? Странный какой-то!..

   - Да так. Просто. Я снова человеку жизнь спас...

   Все любили его...

   А когда самого ранило.

   - Ничего! Молодой! Оклемается. Столько сил в нем. Кипучей энергии.

   Жизнелюб!..

   Но что-то никакие, даже самые титанические усилия врачей нге помогли. И он все таки умер.

   А дома-то и не на что было его и хоронить.

   ...Вороватые чиновники с трясущимися руками хотели его "на вес золота спасителя" за взятку в другую часть перевести. Заготовили документы. Но так и не отослали. И теперь по ним он числился... как дезертир...

   Мать все таки очень скромно смогла его похоронить.

   Постоянно плача, она словно не понимала, что происходит.

   - Мама, не жалей ни о чем. Я у Бога достиг своей меры святости! Мне там так теперь и легко уж, и хорошо!

   Не печалься так обо мне... - пришел он к ней тогда в тонком сне.

   И дорога ей стала эта скромная его могилка...

   Забыли сейчас вот, как будто бы все дальние и знакомые сына ее, сынка. А многих-то из тех, кто хорошо его знал, уж и в живых-то давно нет!

   Бог их всех рассудит...

   Что по сравнению с Его Истинной Правдой вся эта скоро текущая и какая-то нелепая-то мирская-то суета?..



    Планета смерти

  Калий цианистый дайте мне,
  Вновь увижу я свет в окне.
  Смерть косою срезает мгле
  Ночи власть, дав прийти заре.

  Я усну, доиграв во сне
  Флейтой нежности плачь судьбе.
  Смерти нет, есть огонь в воде,
  Наполняет он сердце мне.

  Срезан стебель в раю в душе.
  Будет новый огонь в себе.
  Станем пить мы зарю в росе,
  В направляющей вечность мгле.


  Смерть меня долго держала в своей, все эти долгие дни так и не ослабевающей власти. Когда я пил какую-то отраву, найденную в канистрах вместо воды, полз и постоянно прятался, спасаясь от вражеских беспилотников, или лежал уже в блиндаже у своих, куда меня втащили солдаты, ибо я уже не мог почти двигаться, ожидая эвакуации. А потом был ад ампутаций и я хотел умереть и мне снился апокалипсис, но и в нем, в Конце Света, наверное, тоже есть Бог - думал я, уже написавший тогда эти стихи.

 Пришел батюшка. Меня исповедовал и причастил - и тогда стало спокойно. Я понял, что есть вечность, и надо быть уже в этой, земной жизни насколько возможно в ней...


 
   Мне вскоре после реабилитации вручили ключи от машины, и я теперь стараюсь помогать по мере сил и другим раненым... ибо душа вечна и она дороже всех богатств мира - душа каждого человека, потому что в ней обитает Сам Бог!!!

   Надо только всем это понять и уже жить по совести, по Правде Божьей.

   Быть с Богом!

   И верю, что всегда и во всем помогает Он. Доверяя, как любящему Отцу, Его всегда милостивому и любвеобильному о нас Промыслу.

   Покайтесь. Обратитесь к Нему, и вы станете тогда чада Божьи...

   Всегда любимые Им.



   Танец вечности.    Девочка без ноги и нескольких пальчиков на руках прекрасно танцевала, кружась по еще только недавно застывшему льду катка на ярко-красных коньках, зашнурованных синими шнурками. Ее глаза всегда были спокойны. Казалось, что в них застыла вечность и какая-то нездешняя глубина, незыблемость и простота.

   А у курировавшей ее сегодняшние спортивные достижения, а до этого лечение знакомой благотворительницы в глазах - всегда беспокойство, как будто вечно чего-то ищущего и переживающего за все-все человека...


   - Бабушка умерла. Не вынесла обстрелов Луганска. "Советский Союз был всегда одна дружная семья... Это незыблемая истина... Жить по совести вместе..." - так говорила она.

   - Вата, а не люди. Их необходимо уничтожать как можно больше.

   Так, чтобы горела вата живьем.

   И взрывалась! - так говорили те фашисты с Украины...


   Бабушка умерла от сердечного приступа.

   - Не может быть такого, - говорила она - чтобы возрождался фашизм, с которым мы всей страной всегда дружно боролись...

   По всей стране у нас люди, вышедшие из Украины живут.

   "Человек обходит как хозяин необъятной Родины своей"...

   Какая самостийность? Отдельное, да еще и бандеровское государство?


   
   - Уничтожайте друг друга! - смеется куратор сатанист из ЦРУ.

   Наша программа... сеять у вас смерть...

   Максимум - почти полное уничтожение. Доведение до скотского состояния.

   Да, как индейцев.

   Ха-ха-ха-ха!



   - Покалеченные дети на колясочках тоже танцуют.

   Да, не верите?

   Нет, правда.

   Как могут.

   Секция у нас...


   Профессор.  Говорит вроде бы тихо, но каждое четко произнесенное слово отчетливо и понятно слышно.

   Строптивый десантник. Может после перевязки и смочить повязку прямо из-под крана... холодной водой! Соседи по палате все это хорошо знают.

   - Спокойно... больной. Кость вам вытягиваем!

   И на прощание. Тоже весомо так сказано:

   - ...Палец берегите!


   Думал я, запрещать что-то станет. А я, бывает, что раздражителен. И назло ему сделаю! Что им не велено. Смочу, например, водой... И... - пускай лечит!

   "Что? Нагноение? Вот как! Не получилось у вас, профессор!

   Что, еще ругаться станете?... - Назло сделано, скажу!"

   А он только одну фразу мне и сказал:

   - Палец берегите!

   Значительно. Уверенно! Понятно, что профессор.

   И я теперь... палец и берегу. Понятно мне, я тоже ведь не дурак...

   И сам стал спокойным, и доктора этого от всей души своей очень теперь уважаю...


   Перевязывают... Через два дня снова меня.

   Что... он теперь скажет?.. "Все будет хорошо... у вас, да, больной!"

   Напророчествует!..

   А потом - нагноение, и все его действия - зря, насмарку! -

   "Что? Ну, что же, ошиблись, профессор?

   Не Бог вы. И у вас-то, вот видите, не получается!

   Отрежете палец? - Эх, вы, горе медики!.." - снова бурлит, поднимается во мне неприятие, желчь.


   Посмотрел. Удовлетворенно кивнул. И сразу же отвернулся.

   Обиделся, наверное, на меня. Строптив я...

   Ничего он не скажет...

   А я палец-то теперь, может быть-то и не буду беречь!

   А ну его! Много чести-то для него. - И нечего!..

   А он через паузу вдруг снова молвит, и опять так весомо, спокойно:

   - Пока все хорошо!

   Отрезал как, и замолчал!


   Тогда и понял я, что буду теперь и палец свой беречь, как зеницу ока, и все его указания беспрекословно точнейше исполнять.

   Послан мне... недаром!

   Ангел он! Наверное! Все говорят, от Бога профессор!

   Вместе мы с ним, в одной лодке... плывем!

   В одной связке, как альпинисты в той песне у Высоцкого.

   "Скалолазка", кажется, называется!

   И он меня и вытаскивает.

   Из ранения моего, из болезни!




    - Святую воду принесли... Сейчас покропит ей в палатах батюшка!

   - И из источника есть!

   - Тервеническая питьевая!!!


   ... - А, это... по наперсточку раздают, по глоточку... хоть бы... даже и по пол наперстка осталось!..

   - От родителей Александра Свирского!

   ... - Повязку... смочите Тервенической.

   - Братцы! Из Введено-Оятского-то... - ну хоть глоток оставьте!..

   Чувствую! Пошла!!!

   Ощущаю уж, как кожа у меня нарастает!!!

   - Эффект плацебо. Сам он настраивает себя.

   - Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!.. - умолкаю я. Знаю, что чудо Божье...


   Выписали из реанимации. Перевели... Вот, теперь я в палате... Окна там есть... На листочки, деревья смотрю!!!

   Стою посреди палаты. Старые бинты снимают с меня. Сейчас в перевязочную повезут... Слабость такая. Обессилел весь я!!! Чувствую - Зябко!!!

   Зыбко все. Непонятно. Но только знаю уже теперь я. Точно, точно - выпишусь.

   И - жить буду!!!

   

   Старый суворовец...

    - С Днем защитника Отечества! За нами - Родина. Отчизна!

   Сильная! Великая! Могучая! Все преодолевающая, как и вы, своим великим ратным подвигом!!!

   Покрывающая вас бессмертной, на века славой вам и Родине!

   Беспримерно храбро освобождающие исконно русские земли! Курска, Донецка и Луганска от скверны фашизма и бандеровщины!.. - уже все вписаны золотыми буквами в великую историю России!

   Всем - низкий поклон! И пожелание целыми и невредимыми как можно скорее с полной победой над всеми врагами России возвращаться домой!

   С немеркнущей славой!

   Незыблемыми - честью и доблестью!!!

   Сухой, весь уже в глубоких морщинах, но не смотря на это молодцевато-подтянутый раненый - было понятно, что он после полученной им контузии немного не в себе - спокойным, негромким, четким голосом снова перечитывал, ни к кому из окружающих его не обращаясь, недавно составленное им аккуратным почерком написанное в небольшом блокнотике праздничное поздравление.

   Этот уже довольно-ки пожилой преподаватель одного из Суворовских училищ всеми правдами и неправдами в конце концов добился отправки его на фронт, но там выяснилось, что привыкший к теоретическому преподаванию, наверное, очень хороший стратег никак не приспособлен к реальному ведению боевых действий. К тому же, стали очевидны и некоторые странности в его поведении, поначалу, очевидно, не бросавшиеся в глаза.

   Обладая не поддающейся никакому сомнению беспримерной личной храбростью при отсутствии должной осторожности, он, конечно же, вскорости был весьма серьезно ранен, но окружающие его в этот момент бойцы, стоит им отдать должное, вовремя его спасли, умело оттащив с линии огня и даже почти прикрыв (правда, без последствий: спасли каска и бронежилет) своим телом.

   В госпитале у него ко всему прочему вместе с полученной им сильной контузией диагностировали и быстро прогрессирующую болезнь Альцгеймера.

  Все отмечали, что этот пожилой человек обладал очень сильной харизмой, вызывая у всех окружающих и идеальной выправкой, и каким-то особым "светлым" целеустремленным взглядом, и такими же цельными, точными, как казалось, лаконичными движениями неизменное огромное к себе уважение.

   Когда он проходил рядом - все расступались. Некоторые солдаты и офицеры иногда даже, почти сами того не осознавая, невольно вставали, как бы приветствуя его, когда он просто входил в палату, как будто в аудиторию, чтобы прочесть очередную, очень важную лекцию...

   Его скоро уже должны были выписать. Ждали только, когда приедет его забрать жена.

   - Какой у тебя сосед по палате... Что это с ним? - спросил располагающегося в одной палате с преподавателем Суворовского училища капитана пришедший навестить его поправляющийся товарищ, старший лейтенант.

   ...Как будто шагнул сюда, к нам из каких-то далеких, седых времен еще той, старинной, суворовской армии...

   - Да, я думаю, даже считаю, что он где-то духовно уже, вероятно, и находится там, с теми чудо-солдатами. Богатырями! Исполинами! Про которых когда-то, еще в далеком своем детстве читал, загораясь их примером, когда еще только мечтал поступать в Суворовской училище, которой потом с отличием и закончил.

   Что-то в этом всем есть, по крайней мере, когда он рядом проходит, охватывает такое ощущение, - исконное русское. Волевое, величавое, даже великое, хотя и немощен он и больной - то, на чем держится наша непобедимая никаким врагом земля!

  Святость.    Рассказ сослуживца

   Хмырь - так уж они сразу же окрестили этого нового своего командира. Всех их незадолго до этого батюшка благословил, и вот они теперь веселые едут, да и вспоминают священнослужителя, что был такой шутливый и компанейский, не чета их нынешнему командиру.

  Этот... верующий, но какой-то он нелюдимый. Сидит как-то демонстративно один и по четкам читает про себя Иисусову молитву.

   - Буддист?!! - почему-то стали вдруг все его называть за глаза.

   - Да, буддист, ясно что он. У них тоже имеются в наличии какие-то там четки. Большие. С преогромнейшей кисточкой!

   -А он-то... досье на каждого из нас все внимательно, вишь ты, читает, и смотрит на каждого при этом еще и оценивающе, глаза-то прямо вперяет!!!

   - Да, замечено - исподлобья!

   Это все происходило в то время, что были мы в пути к новому месту боевых действий.

   А потом он каждого к себе по одному подзывает - это уже незадолго до самых непосредственных боевых действий - и почти шепотом, вполголоса и дает задание. Ставит боевую, как видится ему, так сказать, задачу. Стратег полководец. Он-то с нами в бой не пойдет. Потому, как сердечник какой-то он, да, к тому же уже и старый...

   
   Расскажет каждому что-то вполголоса, а потом еще и своими четками как перекрестит!..

   Отходят бойцы и все - смотрю я, становятся сразу невозмутимо серьезные!И думают теперь только о предстоящем.

   - Ты знаешь, у него взгляд-то не здесь. Глаза я заметил не смотрят на тебя и поначалу посчитал, что они какие-то даже-то для такого серьезного разговора-то и пустые, а потом понял, что он, ты знаешь, как Суворов... уже там, мысленно, в самом то есть поставленном нам задании, в бою предстоящем-то... все знает - и побеждает!

   И что-то странное после того, как четками-то своими и перекрестит... - серьезным потому как становишься сам, разумным и силы все побеждать -то вдруг как-то удесятеряются! И тютелька в тютельку все правильно выполнять после этого, то есть теперь, как раз у тебя есть!!!


   - А! Уральский пельмень! Это же, он - знаменитейший наш полководец-батяня!

    Тот самый-то. Вспомнил ты? Компанейский?! Нас-то всех все домой к себе, в свой уральский маленький городок-то и звал. Приезжайте, говорил, в полном составе вы все после победы!!! Чтобы отведать, так сказать, мои знаменательные эти собственного приготовления-то пельмени!!! Офицер, в возрасте в принципе-то уже, а с нами тогда, да еще впереди всех пошел, и везде с ним была тогда, сопутствовала нам-то она - сама воинская мать удача!!! Этих-то, без единого выстрела, необстрелянных неприятелей сколько в плен взяли, а скольких матерых мастерски из засады-то всегда неожиданно появляясь, отстреливали мы потом да еще и прямо в их, как они было считали прекрасно укрепленном логове (да) и матерых. Да и скрытно-то заминировав, взрывали их даже в самих их домах, а у самих и потерь-то почти не было тогда, веришь ли, никаких!!! Шли прямо, как на пикник, чтобы попробовать с ним там как раз таких... этих вкусных и свежих пельменей! - узнал его вдруг один из новеньких, к нам новоприбывших.

   - Только осунулся он как-то теперь уж и похудел. Не иначе, болезнь его какая-то изнутри словно червь подлый какой гложет!

   - Законченный он сердечник. Домой ему надо, к всем этим-то его многочисленным там детям! - близко знающий его так отвечал.

   - Потому... многодетный он, а не хочет... Да. Да. Да-да. Предлагали ему уже!



   - Батянь, а что теперь ты все такой не веселый? Давай обнимемся-то с тобой!

   - Вася, много я уже здесь друзей потерял. И сердце теперь рвется, не знаю уж даже и почему. Но по старой памяти давай завтра удачное выполнение очередного данного нам задания мы уж по полной, как водится, поотмечаем!!! Я же из армии-то одно время уж уходил. Вот и ресторан свой тогда даже открыл...

   Доставай сегодня мне по-быстрому ты все эти продукты, я сам-то праздничное все-то и приготовлю... и будем завтра все вместе... будущую победу как будто бы отмечать!!! Представляй, что в гости ко мне вы все-то приехали, как тогда я вам неложно это и обещал!!!

   Приготовил он все. Составили мы в ряд все имеющиеся в наличии длинные тогда столы. Накрыли их белыми скатертями. А он же не только шеф поваром хорошим оказался, но как увидели мы, был и отличный еще высококлассный он официант. Обслуживал все по высшему, можно сказать, разряду. Кушаньями обносил.

    - Да вы.... все не так сделаете... доверьтесь мне, и не пожалеете!..

    Вот все и отобедали-то тогда на славу!



    ...Он и о ранениях каждого, да даже и самых мелких травмах, да и о любых нестроениях в нашем боевом братстве все постоянно и настырно так вызнавал.

    - Всегда интересуется...

    И четки свои преребирает... вот все быстро и заживает всегда, наверное, у всех его подчиненных. Да и дух в его подразделениях всегда на зависть и удивление всех царит мирен...

   Хотя и бояться-то все, конечно же, очень батяни. Дверь в его комнату всегда слегка приоткрыта и смотрит он... никто и близко к ней без вызова-то подойти из нас не решается... Никогда...

   ...вполголоса с женой и детьми говорит (по связи), фотографию их групповую, стоящую у него на столе, часто рукою гладит...


   Но не долго он все-таки прожил. только те несколько месяцев, пока сражались мы по его молитвам почти без потерь.

    А потом и умер-то он от инфаркта. Да, там и не один был- то он у него... И чего вовремя не ушел со службы, домой, как не раз предлагали мы все ему не поехал?..


   Жена его долго все убивалась. Никак смерть не могла принять... Рассказывали, что смотреть было страшно.

   А дочка одиннадцатилетняя папу своего... вдруг святым почти сразу же посчитала!

   - Это молитвенник за всех нас! Да! За Русь Святую!

   Через какое-то время батянина любимая икона Царственных страстотерпцев, стоящая в комнате у ее одиннадцатилетней дочери стала обильно вдруг мироточить.

   А потом и... папина фотография. Она, дочка, миро это и собирала. В школу брала... болящих помазывать... Говорит и кашель у многих быстро проходил, и насморк...   

   Хочет с этим миром, собранным ей в пластмассовую баночку, в какой-то госпиталь поехать. Раненых помазывать. Чтобы их исцелять.

   Да, не знаю, пустят ли ее туда, эту доченьку, девочку одиннадцатилетнюю...


      Мы все-таки опять вовремя сбиваем несущий нам смерть дрон камикадзе, и хотя я падаю, его осколки меня так и не задевают. Бывает, они перебивают пальцы, но в пылу боя не всегда сразу и осознаешь, жив ты или нет, и есть ли и где и какие у тебя повреждения. Пробую ими пошевелить. Нет, все целы, только немного лишь онемели, и я опять улыбаюсь: "Да, это они, дочки мои, меня в который раз, вот, спасли!" И вспоминаю, как весело мы смеялись, когда младшая моя, Елена играла вместе со мной на синтезаторе, когда я был опять дома...

   Она установила мои заскорузлые пальцы на клавишах и мы музицировали, улыбались и после, уже отдыхая, опять громко и долго смеялись...

   А уже после она принесла мне огромнейший бутерброд. Прямо, как "Папа может!"

   И я его съел!


   Когда меня опрокидывало снова взрывной волной - казалось, что я опять играю веселые мелодии на синтезаторе. Рядом - дочка! И мы вместе с ней опрокидываемся куда-то в черную пустоту. Словно падаем в комнате и ее детская теплая рука - сверху, на моей!

   Твой папа живой, моя милая доченька, и за четыре года даже ни разу не ранен. Не зацепило ничем. Я знаю, это ты так меня хранишь! Не понятно почему, но так ощущаю!..

   А потом вспомнил: моя вторая доченька, Ангелина, строгая, серьезная, она ведь не абы что, а математичка - углубленно в школе изучает премудрости и победительница во всех значимых олимпиадах, принесла и водрузила прямо на меня своего крупного белого кота...

   И он не дрыгался, а на мне лежал. Смирно, как загипнотизированный. Согревал. Теплый. Пушистый...

   

  А теперь минометы уже по нам били. Мне показалось, что, наверное, не повезет - должно перебить ноги, но нет! - Весь целый опять! Пронесло. Видимо так, как всегда.

   Смеюсь про себя. Ем орехи в заливке, приготовленные доченьками. Небольшой кусочек, думаю, оставить, как талисман.

   Мама их, а моя ушедшая от нас в лучший мир жена на кухне была вместе с мамой моей, когда ВСУшники нас обстреливали, была. Одна. Мы их уж похоронили. Потому и на войне уже я. А доченьки - тетя моя, мамина сестра  воспитывать их к себе приняла, теперь - ангелы Хранители - меня ждут!


 Дыхание жизни.   

  Тяжело раненому во время войны подростку - были серьезно повреждены легкие, и он долгое время почти не мог дышать, задыхался - в минуты временного облегчения вдруг неожиданно, когда на какое-то время становилось легче дышать, пришло осознание, что Бог есть Дыхание Жизни!

   Он все наполняет смыслом. И когда ты с Ним, то всегда сразу же светло и легко!

   А когда грешишь, и совесть уже нечиста, и муть - словно жизнь твою как бы грязной водой наполняет... то ты, словно отдаляясь от Создателя жизни, лишаешь себя благодатного воздуха, радости жизни и бытия...

   А когда каешься - снова в вечность, в бытие, с Богом!



     - Всех раненых насколько можно хорошо перевязали? Теперь медлить нельзя - быстро в тыл отправляйте! - приходя в себя, слышу я строгий, уверенный в себе, но такой бесконечно добрый голос, - это он, отец Анатолий, сам бывший медик окормляет нашу эвакуацию. Кропит нас святой водою... И такая радость сразу же, уверенность в себе... благодать...

   Святая вода. Живительные капли Божьей милости. Она сильнее всех лекарств, всех медицинских действий. Дает силу все достойно перенести и выздороветь!

  Но это я сейчас таким стал, после кровавого боя, где почти никого из наших в живых не осталось, но только победа была за нами.

   Не верующим совершенно я был тогда, когда пошел на нашу спецоперпацию. Не переносил и даже не любил все церковное, но был патриот.

   Заходил в храм - и стоять не мог! Душно мне было там постоянно, как-то не по себе...

   Не мое...

   Только сумасшедшие бабушки все эти не нужные молодежи службы выстаивают...


   ...Что-то черное, как будто из меня вышло во время того ранения - так все время теперь ощущаю.

   Тогда, когда без сознания долго я там лежал и верующие меня спасали...

   А самое главное - царя я нашего, Николая Второго совсем не чтил. И теперь, когда я лежу один в госпитальной палате, то все время об этом плачу и прошу прощения у него...

   А в храме я все больше, уже почти всю литургию на инвалидной коляске стою. Почти как все наши бабушки... - бесценные хранители православия.

   За все Бога благодарю.

   В В. Путин издал распоряжение, и нам всем, таким инвалидам колясочникам специально оборудованную машину предоставляют, чтобы могли и теперь, после ранения максимальную пользу своей Родине принести.

   Я уже успешно учусь на госуправленца....

   И знаете, кто мне в этом всегда помогает? Наш небесный заступник перед Господом нашей Святой Руси - два Рима пали, а четвертому и не быти - страстотерпец царь Николай!

   Никогда свое учение без молитвы ему и испрашивания прощения от имени всего русского и других народов не начинаю!

   И как после этой молитвы-то учиться сладостно и легко!

   И всем своим знакомым советую всегда молиться страстотерпцу царю Николаю...

   Кто, как не он, поможет-то нам правильно теперь страною-то управлять!

   Какая бы была у нас благодатнейшая и сильнейшая на все века Держава, если бы не предательство тогда царя нашего...

   Какими семимильными шагами Россия тогда развивалась без потрясений и революций, а только милостью Божьей!!!

   И теперь выстоим по молитвам царственных страстотерпцев и будем всегда Непобедимо жить праведно!

   Какая радость и сладость нас всех ждет в раю!

   Слушаю пророчицу нашу Жанну Бичевскую и знаю теперь твердо, что хранит нашу Святую Русь по молитвам святых царственных страстотерпцев Человеколюбец Господь!

   Только и нам надо все свои усилия неопустительно теперь прилагать к тому, чтобы Родина, Русь Святая по милости Божьей становилась все краше...


  Контузило... 

  - Что же вы... братики?.. Сдавайтесь!.. - голос контуженного батяни стал вдруг каким-то надтреснутым, слабым, даже почти каким-то "плачущим", бабьим.

   Но его хорошо было слышно тем, в блиндаже ВСУ.

   - Это все...

   - Контузило! Как!.. Сейчас упадет без сознания! А то и ранило. Может, насмерть. Совсем его!..

   Но командир наш не замолчал.

   -... Это же те, бандеровцы-то, приехали к вам из Америки... и вас-то... и охмурили... Братьев своих в Донецке и Луганске бомбили, убивали ни за что-то вы малых детей. Одного с вами народа. Грех-то какой... Ко Господу вопиет об отмщении. К Небу!

   Тяжко как вы-то все согрешили!

   И все... кто конец этому не положили. Не остановили. Не пресекли!

   А теперь воля Божья. - Сдавайтесь! - Быть только с Москвой! Со своим одним братским народом...

   Тяжко карает Бог за грехи!

   И иной воле Его не быть!

   Так что не будьте богопротивниками. - Страшно это и бесполезно! действовать против воли Божьей!

   Вместе с враждебной своему народу обмирщенной Европой...

   К Богу-то...- единственный путь спасения - всем нам надо идти!..

   Опомнитесь! Тяжкое наказание за предательство-то своего народа: русские, украинцы, белорусы - это-то у Бога-то один и есть-то народ!

   Какая тяжкая кара тем, кто этого так все и не понимает!

   Ужасная!

   Смерти в этой и мука вечная фашистам и раскольникам человекоубийцам!!! -

   И в том. Одумайтесь!

   Выходите!

   Сдавайтесь!

   Потому, как - братья вы все нам!

   Верхушка-то вся ваша преступная...

   В окаянстве.

   В погибели!

   В ад вас ведет!..


  Все вместе... скорее сдавайтесь!!!



   Строгий наш-то батяня, - чего так, по-бабьи-то?..

   Всех-то и не думали особо в плен брать этих упертых!

   Огнем их обычно вмиг всех уничтожаем за считанные минуты!

   Батька обычно и не церемонится!

   "Упертые они... Все...

   Бесполезно болтать!

   Своих берегите!

   А предателей... западу запродавшихся... без промедления, раз руки кто не поднял! -

   Туда, на суд Божий!

   Сколько горя они России-то могут все принести, вместе с окаянным их западом, семимильными шагами идущим в погибель!"


   А тут...



   Сдались все.

   Как оказалось, вправил им мозги-то батяня!

   А своих особо ретивых командиров-бандеровцев поубивали!


   За Великую Единую и Неделимую Россию теперь сражаться уж окончательно перешли!!!



Пирогов.

     - Сына, ты дыши... только дыши... Смелее, как получается... Дыши! Ну?.. Как можешь!

   Я чувствую, как своими крепкими, сухими руками обхватил мою голову почти совсем седой старичок и очень цепко держит ее почти прямо. И начинаю выдыхать и вдыхать через судороги, через спазмы... все тело разбито, легкие, как будто бы оторвались, да еще и колет и сжимает живот...

   - Подожди! - неожиданно, вдруг, говорит он. - Посмотрю я на руки хирургов. Правильно ли они тебя сейчас оперируют. И восклицает. - А потому, не бойся. Значит, все будет у тебя хорошо!

   Нереальный это какой-то был старичок. В крови я весь был там, на поле боя, она из многочисленных ран сочилась и вытекала, а он словно из иной какой-то реальности - впрочем, это не описать!- и не пачкался о меня, потому что совсем какой-то он не сегодняшний, не земной житель, но почему-то все время рядом и мне помогает!


  - Как это ему так операцию в походных условиях... прямо идеальнейше провели? молодой там совсем тогда был хирург, да и ничем не выделяющийся сравнительно пожилой, помнишь его, со шрамом! - обсуждают врачи в госпитале. - Оперировали будто по книжке?


   ...- Рука крепкая была. Сначала чуть было не ошибся, а потом: - "Стой!" -Как будто кто-то остановил и я, чуть отступив, быстро так и точно уже разрез сделал...

  - Ты кто? - спрашиваю я его, когда уже стал выходить из тяжелого состояния. И чувствую уже почему-то, что больше он ко мне не придет.

   Родственник что ли дальний мой... помогаешь.. Из предков что ли усопших?

   - Спи... - спокойно так отвечает он. - Отдыхай... солдатик. Все вы... для меня сынки...

   А когда я уже потихоньку сам ходить начал, то портрет его в госпитальном коридоре, вдруг неожиданно на стене увидал. Напротив большой рекреации, перед самыми кабинетом заведующего и ординаторской.

  Поинтересовался я, кто?

  Оказалось, великий военный хирург Пирогов!

   Ничего конкретного утверждать не буду, потому, как по своей натуре я не мистик, а скорее, наоборот, самый обычный и зауряднейший реалист, но на того пригрезившегося старичка, как бы то на самом деле ни было, был он уж очень похож!

   Вот я и думаю про себя: "Чудеса-не чудеса, а всеж - слава Богу!

   Спасибо и буквально ставящим сейчас на ноги медработникам и тем, давно почившим, если как-то они, даже и великие, на все времена гениальнейшие люди сейчас здесь тяжелым, а то и покалеченным нам помогают!

   А через некоторое время еще одна приятная новость. Звонит мне прямо оттуда, где полным ходом еще идут боевые действия наш батяня:

   - Сейчас как-ты? Оклемался ты хоть чуть-чуть? Сам хоть встаешь-то уже?

   Что? Даже ходить потихоньку, расхаживаться начал? Сил уже полон? Задора? Выкарабкиваешься значит?!!

   - Быстро все укрепилось Чувствую даже уже, что совсем восстанавливаюсь!
 
   Если только нормально... процесс заживления мой сейчас вот пойдет, то ждите - скоро к вам, думаю, целый, почти такой же здоровый - да, как и был, воевать приеду! - в трубку кричу.

  Подлечат... Да!  буду как новый! Чувствую! Сразу и к вам вернусь!

  Встретимся, Встретимся скоро уже батя!

   - Ты что?.. Что-что, то там городишь? От судна только еще стал вставать, и опять уже в бой все вперед рвешься?

  Ты, давай - Будь здоров! Да сил-то и крепости потихоньку там, не плошай, слышишь, но потихоньку там набирайся!..

   А верно, может, и полностью там восстановишься!

   Да-да, даст Бог, свидимся! Дай-то Бог! Только ты не спеши! Родине всегда настоящие сыны-то ее нужны! Сильные ее защитники, настоящие воины! Может, и будем с тобой вместе мы ее защищать, может, кто знает! Очень-очень даже и может быть!.. Только эта компания уже заканчивается, так что не торопись там! Спокойно ходи, долечивайся, без суеты. Не спеши. Говорю, не спеши! Чтобы полностью!

  Что, уже плохо слышно?..

  Да все уж! Да ты там, сынок, не спеши! А Родине герои-то всегда и везде нужны!

  Поправляйся! А там - как Господь управит, наш Главнокомандующий, Бог - за него и держись, спокойно так, крепенько! Обнимаю - все! - я тебя на том по-братски!
   
   Будь крепок всегда! Держись!


   Давно уже нет и в живых-то батяни, а я все еще до сих пор вспоминаю те сказанные им мне, когда я проходил лечение в госпитале, такие так сильно запавшие мне в душу теплые и простые, душевные слова.

   



  Птенчики

  - Доченька, возьми их к себе, совсем маленьких перепелкиных птенчиков. Маму-то их снарядом с дрона рядом с гнездом убило... Неживая уже она...

   Из бутылочки с сосочкой выкормишь...

   - Спасибо вам, дядя Саша, за все!!! Спасли вы нас, когда вошли в наше село со своей ротой... Мама уже не такая плохая - оккупантов-то нет... Очень мучили все они тогда ее... Да и всех... Угрожали...

   - Уходим мы, доченька... Опять! - Наступаем опять!!!

   - Петру я помогла поменять перевязку. Он час назад от меня ушел. Рана-то уже почти что не кровоточит!..

   - А как победите... или в отпуске будете, вы приезжайте тогда обязательно к нам в село. Если, может быть, удобно-то будет вам.

   По дороге!!!

   - Заеду! Конечно же, обязательно я заеду!!!

   Увидимся мы еще!!!

   А мир будет на земле. Скоро уже обязательно!!

   Зло-то не только внешнее мы победим, но и внутреннее, которое у всех нас в душе есть еще!

   Постоянно его побеждать всем нам придется! До конца жизни!!!

   И будет все хорошо!!!


 "... И знайте, верьте твердо, что будет все на земле хорошо...

- долго слышала она еще во сне его слова, сказанные таким душевным, добрым голосом..."   



     - Бабуля!

   - Сынок!

   - Бабуля!

   - Сынок!


   Так они все и обнимались, глядя друг на друга ставшими родными уже глазами. Это русские солдаты в ограбленный изгнанными уже с Курской земли оккупантами ветхий, давно уже нуждающийся в капитальном ремонте дом зашли. Иконы принесли и другую, присланную из Санкт-Петербурга гуманитарную помощь. Одинокая бабулька сразу же креститься стала перед переданным ей ликом Пресвятой Богородицы и искать ветхий уже от времени акафист. А потом солдатам еще и чай налила. А на булку предложила сверху варенье намазать. Из черной смородины. Сама сварила еще год назад из тогда еще не выжженных войной вместе с кустами сочных, как на подбор, крупных и свежих плодов.

   Вкусно!

   - Как ты на бабушку-то мою, как я погляжу, похожа! - растрогался один из солдат. - Да и такие бутерброды с черносмородиновым вареньем ел я давно, только в раннем еще - вспоминаю теперь - совсем детстве!

   Счастлив я, если б ты знала, как тогда был!.. Бабуля...

   Деньги я тебе на ремонт дома и обустройство участка, Никитична, знай, завтра со своего солдатского довольствия переведу...

   А не прогонишь - так и жить уже после, вот, СВО родной душой, вот, приеду... Бабушку ты так сильно напомнила мне мою. Царство ей, рабе Божьей Агриппине, Небесное! А сейчас нет уже никого у меня. Все по тюрьмам-то жизнь, наверное, пустая-то совсем прошла...

   Теперь к свету тянусь, освобождая землю от фашизма, вот, от врагов наших...

   А деньги на все я тебе, Никитична, переведу. Родная ты стала мне после варенья твоего.

   Вспомнилось то ощущение детства и чистоты, когда еще живая моя и незабвенная бабушка такие же, вот, бутерброды... мазала...

   Родная ты мне теперь!

   Бабушка...


   Ливень

     Шел дождь. И пахло почему-то лесом и грибами. Вдоль прямой, как натянутая кем-то, каким-то градостроителем-музыкантом хорошо настроенная струна: крепкая и надежная, которая не должна оборваться, пешеходной дорожки, освещенной высокими фонарями, росли посаженные, наверное, лет сорок или пятьдесят назад красиво скомпонованными группами лиственницы и березы, поднимаясь своими могучими кронами куда-то ввысь из хорошо постриженного, ухоженного газона. А он умирал в заставленной всевозможными банками с медикаментами госпитальной палате.

   - Меняйте капельницы! Это еще на целый день и ночь, почти до утра… лечение, - говорила старшая медсестра. – Все… все для него…

   И совсем еще молодые дежурившие тогда почти практикантки переставляли эти многочисленные емкости, глядя в лежащий перед ними специальный медицинский журнал, где все было очень грамотно расписано по часам и минутам.


   - Завтра, наверное, уже не застанете… - тихо сказала мне, когда я уже уходил, одна из них. – Может, на эту кровать определят уже кого-то другого…

   А я, вспомнив, что он по его рассказам вырос в тайге и быв с детства метким охотником, как-то очень искренне и глубоко любил лес, иногда целыми неделями пропадая в его дебрях, потому что чувствовал его, как какой-то живущий своей особой, многогранной и никогда не повторяющейся жизнью организм, остановившись, долго пристально смотрел на эти несокрушимо поднимающиеся вверх, движимые силой всегда живой и, как тогда как будто бы ощущалось, нерушимой ничем природы. Таинственной и всегда все и вся побеждающей в свое, установленное ей время, самой же никем и никогда ни в каком случае непобедимой. Потому что, наверное, естеством созданной Богом жизни, каждый раз вновь и вновь поднимающейся и тянущейся, непрестанно тянущейся вверх…

   И думал о том, что все мы в этом мире только гости, и каждый в свое время… уйдем. И оставим о себе какую-то несмываемую ничем и никем память.

   Или добрую, легкую, светлую. Врачующую и будящую соприкасающуюся с ней душу, как бы вновь оживотворяющую ее, наполняющую чем-то неуловивым, теплым и радостным, каким-то хорошим смыслом.

   Или замутненную и худую, как пронизывающий и не греющий никого холодный ветер, дрожащий в выстуженном доме, бесплодно и нудно час за часом щумящий в нем в давно уже прохудившейся плохо и наспех когда-то сделанной, а теперь уже насквозь проржавевшей жестяной печной трубе.



    Мне позвонили и сказали, что он умер. И зонт сам собой опустился вместе с рукой. И я стал невольно смахивать с глаз непроизвольно выступившие на них капли слез. И все сильней и сильней хлестал и хлестал набирающий силу, первый раз за этот месяц неожиданно разразившийся ливень.

 
  Подушечка талисман.

  Рассказ духовнику погибшего солдата его товарища сослуживца.

   - А мы, когда вернемся уже, наконец, окончательно домой, соберемся все вместе и за все эти нестроения, которые в его жизни уже начались, конечно же, исключительно по несобранности и разгильдяйству, его пропесочим! - как всегда веско и вместе с тем как-то по обыденному очень задушевно и просто сказал всем нам он.

   Какой-то несменный лидер. Душа компании, всегда бравший в свои руки зачастую ускользающую, рвущуюся нить разговора, соединяющий ее в одно конструктивное и интересное и полезное всем разумное целое.

   Так умел только он один.

   Речь шла об одном нашем боевом товарище, очень любимом и уважаемом, но теперь, после ранения там, в "тыловых джунглях" слишком уж зачудившим.

   Через несколько минут, когда мы разошлись, рассредоточившись друг от друга на некоторое расстояние, грянул взрыв и я увидел его, быстро идущего, обхватив голову руками.

   Когда мы подошли и пощупали пульс, то он был уже мертв.

   Двухсотый...


   ...Вечером этого дня время от времени словно ком какой-то у меня в горле стоял, то исчезая, то вновь словно ниоткуда, из какого-то неведомо пространства наплывая...

   ...Не было с нами уже рядом такого компанейского, всегда непонятно ровного, умеющего, так ловко подбирая слова, как-то ненавязчиво подбодрить человека...

   Вспомнил о том, что был он из детского дома. Его мать, существующая в какой-то совсем далекой от него жизни, там ни разу не навещала его...

   Потом, уже став почти взрослым, он однажды ее разыскал. Пробовал даже как-то, наверно, немного навязчиво, заботится о ней.

   - Мама - это то, что святое!

   Но ей он был совершенно не нужен. Как бы даже и никто. Его словно и не существовало вовсе для нее.

   Чужой.

   Потом он заботился о такой же во-многом одинокой и беззащитной девушке, с которой хотел в будущем, возможно, связать узами брака свою жизнь.

   Была у него и одна непонятная всем нам странность. Он возил везде с собой маленькую прямоугольную подушечку.

   - Внутри она наполнена растущими высоко в горах целебным травами, - нам говорил.

  - На ней и спится всегда значительно лучше, и всегда бодрей, полный неиссякаемых весь день сил просыпаешься!

   Каждое утро!

   Точно такая же у матери была, когда я к ней приезжал! Она мне и посоветовала.

   Очень ей помогала!

   Ему почти идентичную по находящемся в ней составу целебных трав где-то нашла та девушка, о которой он в свою очередь заботился. Пересылкой по почте из каких-то далеких горных алтайских краев, если не ошибаюсь, доставили.

   - Если когда-то меня убьют. Однажды, вдруг... - возьми себе, если тебе не трудно.

   Дарю!
   
   Сделай одолжение! - неожиданно произнес он, наверное дней десять назад.

   "Зачем мне?"- подумалось.

   Но сейчас я ее как-то машинально, механически, словно повинуясь какому-то инстинктивному сильному призыву, переложил к себе...

   А ночью даже вытащил из рюкзака и расположил рядом, когда же утром уже проснулся, то меня долгое время не покидало какое-то странное ощущение, что этот наш уже погибший "Василек", как звали мы его иногда за глаза, Василий - компанейский парень где-то рядом. Здесь.

   И сразу же от этого как-то незаметно для самого себя вдруг улучшилось настроение.

   Есть ли Бог или же нет - я не знаю. Он-то, Василий, в Него крепко верил. А я решил для себя, что поразмышляю уже позже об этом.

   Сейчас - не время!

   Только через несколько дней твердо уже сам для себя решил, что если останусь живым, то обязательно какого-то малыша из дома малютки усыновлю.

   Дал себе даже такой зарок!

   И ему в его детскую кроватку тогда эту маленькую прямоугольную подушечку, наполненную пахучими целебными и положу.

  Это будет для него словно, как талисман. Для того, чтобы у него сложилось все в будущей его долгой и конструктивной жизни.

   Для того, чтобы он был всегда счастлив!

   И в этом-то как раз ему каким-то неведомым способом и поможет этот оставшийся мне от Василия его талисман-подарок!



   Инопланетянин


     Мозг как бы «забывает», как ему руководить процессом хождения, бега, прыганья, а если проще, -  любого передвижения: рушатся все нейронные связи, если очень долго, несколько месяцев по медицинским показаниям из-за болезни, лежишь...

  Вот и я здесь, в огромном госпитале, учусь ходить, почти, как младенец, заново!

   Все окружающее, связанное с медициной, для меня, раньше никогда не болевшего, деревенского, просто отвратительно: и запахи, и вид человеческой боли и страданий.

  Руки опускаются: не поправишься... а затянет куда-то «в смерть», в противоестественное, противное здравому смыслу «жерло болезни»...

   Но нет! Кукиш вам! Кажется, я знаю, как победить. Нашел единственно верный выход!

   Попросил купить мне плеер с наушниками – и я не здесь больше, все решено, отныне и навсегда уже в какой-то иной, вовсе и не больничной реальности!


   Хожу я еще плохо (а у остальных дела идут хуже еще), но все-таки как-то передвигаюсь. И не больной я, а просто – или, как хотите, называйте меня – «инопланетянин»!..

   Под громкие ритмы музыки слабо слушающимися ногами, цепляясь за стены, хожу почти по миллиметру в секунду...

   Но нет! Я не больной! И все у меня нормально! Я все такой же - сильный, здоровый! Но просто в другой реальности: на Марсе, инопланетянин!

   Как в моих детских любимых фильмах!

   И до конца недели смогу уже гораздо быстрее ходить. И ноги будут чувствовать себя гораздо уверенней!

   Не мешайте мне! Я не в больнице!.. Я здоров, поэтому до обхода и после обеда - учусь ходить по этому... по Марсу!!!


   И только не надо мне помогать! Ни с кем не разговаривая, все делаю сам! Тем более во время тихого часа – врач мне это разрешил... коридоры пусты, а медсестры уже даже меня не страхуют, зная, что я уже больше не падаю.

   Такой вот инопланетянин!