Июньские грозы

«Июньский дождь сыплет в закром» - русская народная поговорка.

Хоть луком их натирай, почитай, с месяц небеса крепились, ни разочку не прослезились, ни одной раздождинкой. Прожаренные верха высушились и натянулись, словно барабан. С раннего утра до первых звёзд там, в недосягаемой выси, раскатывал, совершенно не обращая никакого внимания на нас, разнесчастных, огнеликий  Ярило, и от высверков спиц его золотой колесницы, словно от спичек, сами собой, - попробуй ступи! - распалялись и прибрежные пески Кромы, и истёртая в муку-вальцовку просёлочная пыль, и даже рассохшиеся  не на шутку, -  палец меж ними уже просунуть можно, - старенькие наши крылечные половицы. Загрустило, поникло всё живое: и леса-луга, и поля-огороды, а уж как жаждали насытиться влагой сады, и не передать словами!
И всё же, зная, что в сенокосную пору не в редкую стёжку выпадают светлые, лёгкие, а порой и, как у нас говорят, в возовую верёвку, дожди, мы не теряли надежды. На Распрягальника и случилось. Вымолили, дождались-таки! «Ну, не зря же нынешний день так кличут, - переговаривались, торопясь успеть ко двору, возвращавшиеся из ягодников соседки, - стопорнул Распрягальник всё ж таки Ярилину колесницу, распряг, а вожжи дожжу перекинул».
 Как приметили издавна, случаются они, грозы-то июньские, почитай, каждый раз схоже. С утреца, вроде, никаких изменений в погодах и не предвещается: солнце мордастое, того гляди, само от себя треснет, жарень такая, что мухи, и те, попрятались: разморило, пущай, мол, лучше с голоду лапы протянем, крылышком лень пошевелить.
Но туда ближе к полудню помаленьку, полегоньку, вроде исподтишка, вроде как понарошку, принимается зачинаться. Кому несведущему покажется: мол, за дальними покосами, где-нибудь за Горонями, чуть ли не за горизонтом, заворчит, зафордыбачит гром - ни дать ни взять, старый дед на нашкодившего с куревом внучонка бранится.
Сначала едва-едва заколышутся, а потом всё лише запригинаются на бахче зонтики укропа. С маков полетят в поникший от жары свекольник бледно-фиолетовые ситцевые косынки. Заполошатся капустницы, ища укромное местечко в сизой рыхлости начавшихся закручиваться кочанов. Замечутся, хрустко шуркая пересохшими крылами, ещё лише вытаращивая свои глазища, стрекозы.  Почует неладное, вскрылит на поветь и, созывая в курятник свой гарем, оглашенно заорёт петух.
Разгульно, размашисто, грузно, - никто ей не указ! – на округу всё шибче занакатывает гроза.  Вот уже очернило полгоризонта. Медленно, но неотвратимо и настойчиво на осветлённый остаток небес поползли, где пепельные, а где и вовсе уже чернильные тучищи. Их прошивали уже запутавшиеся в своей очерёдности огненные высверки. Всё ближе, всё ощутимее хлёсткие щёлканья пастушьего кнута – Громовержец сгонял в небесах над нашей деревушкой, над огородами и луговинами, полями и перелесками отары туч, клубящиеся, грязно-бурой и чёрной масти.
Ветер поспешил ему на подмогу, вздыбливая на тучах руно, гнал их, подневольных, мановью и, когда отара, наконец, сгрудившись в проливенное, единое, заполонила все видимые близи, внезапно сложил крылья.

И, капля по капле, обрушится дождь, тяжёлый, крупный. (Обычно-то, от силы, на полчаса, но, не дай Бог, сорвётся, разгуляется, тогда держи не удержишь, до самого вечера, а то и до утренней зари. Но сегодня я о шустром, спорком).
Прольётся, значит, выдоится до последней капли, напоит долгожданным своим дождевым молоком и выколосившееся разнотравье, и входящие в цвет хлеба, и подворье со всей его огородной снедью, и сады-палисадники с яблочно-грушевыми зелепупками, уже вытянувшимся в тяжёлую каплю крыжовником, ещё белобокой, кислющей, - но первой свойской! - земляничинкой, с буреломом шмелиных мальв и золотыми куртинами дитячьей радости - сергибуса.
 Закончится, значит, дождик, прикорнёт отсыпаться в клеверном стожке после великих трудов и Громовержец. Беспризорная чумазая его отара, от души начебурахавшись под проливенным дождиком, осветлеет, ещё лише закурчавится, выбелится.  И разбредётся она до поры до времени по недогляду хозяина вдоль небесного луга кучерявистыми тонкорунными овечками, куда глаза глядят.
Стряхнёт ветерок последние дождевые капли, расправит примятые крылышки и пустится наперегонки с вновь засиявшим солнышком обдувать травы, лакать в придорожных лужах парное, с густющей, пропитанной духом июньского разноцветья пеной, дождевое молоко.
 Повыползают, повылетают из своих укрытий крапивницы и лимонницы, корольки и несчётная тучища разноколерных мотыльков. Оставляя за собой дырчатые дырочки, кинутся ползать по капустным листам наголодавшиеся до смерти за каких-то полчаса самые прожорливые существа на свете - гусеницы. Заиграют в перегонки над анисами беспечные, пучеглазки-стрекозы. От безделья примутся нырять под юбки скромнющих мальвовых цветков, щекоча их и мурча от удовольствия, гусары-шмели.
Только-только начнут уставать щелкать своими челюстями гусеницы, насытившись цветочным подаянием, свернут передохнуть свои хоботки бабочки, прижмурит на секундочку опалённые солнышком фасетки своих лупастых глаз стрекозиное племя, набалуются и уснут у ног великолепных девственных мальв их настойчивые ухажёры-шмели, короче, не пройдёт и часа, а оно, - нате ж вам! – и опять, и снова, и вдругорядь! Отоспится в копёшках Громовержец и давай собирать свои, - и где они только на небесах грязь находят? – снова вычуханные, лику не видать, отары! И так по несколько раз на дню, до самого вечера.
Ночью, - уж как положено, - отдыхают все: и трудяга-гром со своими табунами, и вымотавшийся вчера, бегая на его посылках, молоденький июньский ветерок, сморятся, упадут без всех задних и всех передних - о них, мелкотравчатых, и речи нет, - и все жуки-таракашки.
Утром первыми продерут глазки Петровы батожки, цикорий, по-нашенски, - туманище-е! Никогошеньки и ничегошеньки на долу не видать. Всё, как есть, мокрое, с каждого листка, с каждой веточки, с самой малой былинки - блямс, дзыньк, шлёп. Солнце, вроде всходит, а вроде, и ленится, сквозь облачную завесь почти его и не разглядеть. Но потихоньку, помаленьку всё ж таки, окончательно пробудившись, выпростается оно из своих белесых фланелевых пелёнок, и снова его не удержать – по веткам скок поскок. Моргнуть не успеешь, а оно уж - вприпрыжку по макушкам деревов, в свой бубен бьёт, в свои жалейки играет. И день, им обласканный, яркий, сверкающий, снова то вприсядку, то через ножку под его музЫки скачет.
Правда, с полудня, - на колу висит мочало! – опять разворчится, опять рассерчает. Ну, так разве ж им кто указ? Уж такие они ведутся испокон на Руси, июньские погоды.