Сиротское счастье

     Счастливый день.

   Я в детском доме насколько помню себя: с памперсов. Есть только фотография как воспоминание: я сижу на коленях у матери и ем бананы. И еще одна: красивого, статного мужчины, наверное, бизнесмена. Как говорят, предполагаемого моего отца. Но я их совсем не помню, моих дорогих родителей… Зато такими, какими они мне кажутся все время теперь: сладкими, вкусными фрукты эти, бананы очень и очень люблю!..

   А еще я всегда, наверное, с тоски болею. Совсем не так, как некоторые остальные. Если чихаю и кашляю, то, обязательно, у меня температура 38-39,5. И две недели, и месяц. И никак ее не под силу ни одному врачу сбить…

  Боюсь я быть в больнице. - Так и умру в этом каком-то чуждом мне непонятном «жару», потому что, наверное, уже никогда не поправлюсь!

 Хотя нет – кажется нашел средство! Я теперь через несколько недель после того, как меня снова отправляют лечиться, всегда под одеялом сбиваю ее тайком. И говорю медсестре, что теперь и у меня, как у всех, имеющих бесценное счастье быть здоровыми, - нормальная! И чувствую я себя совсем хорошо. И прошу, конечно же, как можно скорей, даже незамедлительно, выписать!

   И вот, когда привезли меня, наконец, в детский дом, там на обед ко второму нам аппетитные свежие помидоры давали. Съел я с трудом всего лишь одну половинку, потому что горло еще, чувствую,- во всю щиплет!

  - Ну вот, ты окончательно уже и поправился. Значит, теперь стал совсем молодец! – мне наш всегда бодрый, полный сил и неистощимый на выдумки очень компанейский воспитатель совсем даже и неожиданно для меня говорит, каким-то как всегда, всякий раз при этом немного пугающим меня целеустремленным стремительным шагом – ведь я, конечно же, из-за не отпускающей меня до конца болезни, еще так не могу, - входя в столовую. – Но на этот раз, напротив, почти на весь оставшийся день настроение у меня становится неожиданно приподнято-веселое, хорошее, озорное. И даже начинает казаться, что ничего нигде совсем и не болит, хотя я в этом окончательно еще как-то боюсь сам себе даже и признаться, но постепенно понимаю, что я уже в этот кажущийся мне после выписки очень длинным день, наверное, по-настоящему уже какой-то озорной и веселый!..

   На следующий день утром, едва только проснувшись, я тайком взял в ящике стола у воспитателя новенький термометр, которым, наверное, еще до меня даже и не пользовались. Померил – действительно, температура нормальная! - Ура! Значит Бог мне дает прожить здоровым еще целый один протяженный, как Вселенная, день. А на большее я пока еще не загадываю!

     У нас будет маленький.

   Меня били. Долго и со знанием дела. Потому что я теперь весь в своей девушке. Я больше не здесь. Больше не «инкубаторский».

   Хожу медленно, с искрами из глаз, с большими синяками под глазами, с сотрясением. А горбинка на носу с того момента, когда трое взрослых выпивших мужиков хотели изнасиловать ту, что теперь моя девушка. А я не терплю, когда при мне обижают беззащитных кошек или женщин. Сразу какой-то «инстинкт» что ли тогда включается. Даже не слышал, что они «верещали». Первый получил с разбега с ноги, второго я бил подвернувшейся палкой нещадно. А третий тогда выпустил девушку, и я растерялся. «Бить человека по лицу я с детства не могу» - это про меня. Поэтому и горбинка. Пока он со мной «разбирался», а девушка истошно кричала, звала на помощь, т. к. боялась теперь за меня, я как-то вяло сопротивлялся…

   Теперь всевозможную, хитро сплетенную как бы по какому-то непонятному мне еще  наитию "лапшу" девушке вешаю и ее маме, что я – сын богатых родителей и в городе по делам сверхобеспеченного папы в «командировке». Хотя они теперь души во мне
 и не чают, но, если узнают, что я из детского дома, из «инкубатора», сразу же выгонят. Да и стыдно же это: как так  - совсем нет родителей!

   Тяжело мне понять, как там все устроено у них в самостоятельной жизни. Слушаю, потихоньку, расспрашиваю, а сам говорю, что т. к. богатый, мы по другой «программе» живем, поэтому в вашей я что-то не понимаю.

   Но может, встроюсь в эту неизведанную самостоятельную жизнь. - Я через три месяца уже выпускаюсь. И будет у нас маленький. А пока в голове с каждым ударом сердца звучит: «Я – домашний! Я – не инкубаторский!»



                Я наконец-то  дома!

  - Все! Пришел! Дома! – каждый раз говорю я теперь своей много сделавшей для меня, родной, по-настоящему любимой, откуда-то возвращаясь. Сейчас я работаю в охране. И вспоминаю, как лет десять тому назад….

   - Это такое у них заболевание. Они сами одежду себе, например, погладить не в состоянии!  - медсестра с уверенным видом объясняет моему другу-волонтеру, что я, наверное, по ее мнению, полный уже паралитик!

   А он еще с семилетнего возраста навещал нас в интернате. Всевозможные варианты сладостей, а осенью даже арбузы, не знаю почему, но, как правило, всегда какие-то необычайно «сахарные» и сладкие, как мед, - наверное, умеет их выбирать или Бог ему всякий раз помогал тогда в этом, а может, - и то, и другое шло тогда рука об руку вместе!.. Да, и дыни такие же отличные еще привозил! Всегда тающие во рту, особенно, если съесть не один кусочек, а несколько, как-то непроизвольно при этом ища его краем глаза среди во мгновение ока налетающей на вожделенное сладенькое и без умолку при этом галдящей толпы, я мысленно ему, не произнося при этом слов, посылал самое искреннее свое: «Спасибо!»

   Но он-то, друг мой, знает, что все это, мягко говоря, не так, потому что я прекрасно знаком со всеми навыками самообслуживания еще, наверное, с десяти лет! Просто висящую на крючках в заброшенной части гардероба или сваленную там же безо всякого порядка на пол верхнюю одежду, привезенную совсем недавно нам спонсорами, никому и в голову, конечно же, не приходит гладить. – Не проштампованное! Не казенное. А так – дармовое, полученное «на халяву»! А тем паче – вручить утюг нам. Теперь, - «психам». Или «проживающим». – Так мы там называемся! - Как бы чего не вышло! Мало ли что!

  Вот и сосед по палате, вставая с кровати иногда падает, просит до туалета его довести.

   - Видите! Болезнь прогрессирует! – уверяет родственников медсестра. Хотя на самом деле, ему просто аминазин давно уже колят. Хотели и мне. И даже уже начали! Но у меня от него силы только удесятеряются. И я всегда после этого укола долго втихомолку, а иногда и громко на весь интернат над удерживающими меня там смеюсь! - Так что – прогадали!

   Помню, как в детском доме не раз вызывали ко мне психиатров, чтобы меня «усмирять». Началось это еще в десять лет, когда, только еще поступив, и разобидившись на воспитательницу, за те в то время для меня непомерно строгие правила, которые, как мне показалось, она совершенно необоснованно навязывала мне после всегдашней радостной домашней свободы, да еще и ругалась на мою мать, я камешком высадил у них в этаже все окна. А уже перед самым выпуском влюбился я по уши тогда в еще совсем молоденькую стажерку воспитателя, пришедшую устраиваться на работу к нам. А один из рабочих, делавших в нашем здании на верхнем этаже ремонт, ее тогда самым наглым образом невежливо оскорбил. Неуважительно о ней отозвался. И сразу же обзавелся большим «фонарем» под глазом. А пришедший ему на помощь товарищ по бригаде, наверное, самонадеянно считающий, что я еще ученик, молокосос, подросток, а он уже взрослый, и, значит, конечно, сильней, - вслед за ним уверенно шлепнулся на пол мягким местом, даже еще как мячик при этом на ней подскочив, - и это все лишь от точного апперкота – не знали они, что я давно уже в секцию бокса и не без скромного результата хожу! А третий - сразу же со спринтерской скоростью убежал.

   - Уберите этого психа! Он, видите ли, влюбился. Теперь скандал! Проблем с ним не оберешься. Какое-то самое настоящее у нас на этаже побоище… Я терпеть такое – увольте! Куда хотите, деньте его… И квартиру не надо ни в коем случае отдельную ему давать. Объясните комиссии. Не собираюсь я хлопотать за такого. Еще потом придет и будет буянить! Такую кашу заварит – век не расхлебаешь! Нас всех еще и поувольняют… - примерно так передавали слова нашего директора, доведенного до белого каления совсем неожиданным, грянувшим, как гром среди ясного неба расторжением договора со строительной компанией, проводившей у нас ремонт, на которую и в дальнейшем были большие виды. – Пусть бы сидел в психушке безвылазно. Было бы – поспокойней! А то я – каждый день вся на взводе! И все из-за него одного – надоел. Надоел! Все уже! Все! Бесповоротно и окончательно!Окончательно!

   Не зря говорят: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Вот они–то меня постепенно и вытащили, наверное, из-за моего открытого характера, компанейского, не способного на гадости и подлости исподтишка! Ну и конечно же, помог мне тогда, наверное, в этом Бог, Которому честь и слава и хвала всегда ныне и присно и во веки веков!


   Аз же с вами и никтоже на вы

   Давно я уже в храм хожу, и не молюсь нисколько искренне, а только все положенное, и еще по духовному горению сверх того "просто вычитываю" Сейчас время такое, и нечего миндальничать и милосердничать, чего-то там рассусоливать!

   Поехали в Луганск бойцам нашим помогать, и батюшка сироту благословил: бабушку его во время обстрелов тяжело ранило, и она, наверное, даже и умерла, а родители Бог весть где, никто толком-то и не знает.

   - Пусть ночью в нашем вагончике... передохнет, а там, может,- неизвестно, он или не он - ворует, возможно,кто-то, говорят, на него похожий, и в тюрьму отправим. Еще и неизвестно, какие преступления кто совершает. Сейчас надо не рассусоливать, надо строго!

   А я склад наш в вагончике гуманитарный разгребла, и на стене большая икона "Аз же с вами и никтоже на вы"... вдруг открылась. А рядом - небольшая, Мария Магдалина и Матерь Божья. Обнимаются. Мария ей о воскресении Господа нашего из мертвых там сообщает.

  Смотрю я на нее - взгляд мне что-то не отвести. И чувствую, что с сердцем что-то моим происходит. Расширилось словно оно до размеров вселенной и всех людей любовью Господней теперь может вместить.

   А Богомладенец - руки ко мне протянул - это сиротка этот...

   И он тут-то как раз и пришел, попросил таз с водой - в стопу его до этого осколком как раз ранило. Подала я, смотрю на него, как он разувается, и кажется мне, что это я ноги мою Христу. И Матерь Божья рядом... И Мария Магдалина...

   Сердце-то все было спрессованное, как камень... время от многих забот как-то сжалось все для меня.

   А теперь Господь вдруг сразу же этой Своей иконой как-то как будто что ли для меня сделал вселенной, вечностью его.

   И сердце мое вместило этого сироту.

   Я утром уже точно знала, что теперь уж обязательно - его, посланного мне Богом для Спасения души, к себе насовсем возьму.

   Сынка-то... усыновлю...




  Прийти к Богу



    - Все эти священники-попы - вруны! - мне так наши умные воспитатели еще в доме малютки всегда говорили. И в школе – еще более умные и знающие все учителя. – Не Богу, наверное, служат, а деньги заколачивают! Есть еще волонтеры – в храм детей на службу забирают, или же еще на день рождения дарят какие-то подарки. Они, наверное, хорошие люди, как раз хотят помочь, или же интересно им просто это, а сами, конечно же, ни в какого не существующего Бога-Создателя не верят! Как можно даже думать о Нем, если, как все это знают, и нет-то Его?!! Жизнь всегда сама самозарождается. И надо, просто познав ее законы, научиться всего-навсего правильно ей управлять! Вот и самый главный... из этой миссии, конечно же, в Создателя своего этого ни капли не верит! Просто очень умный, наверное, и мудрый... И еще – добрый! Вот и делает просто для окружающих на церковных службах, как там их? - Литургиях, один лишь вид...

   А я, наверное, не увижу больше его никогда! Уже выпускаюсь и в колледж меня переводят. Решил напоследок ему спасибо сказать за все и посмеяться, конечно же, мы же все взрослые люди, как хитро он этим Создателем, которого-то и нет, прикрылся, чтоб добрые дела делать. Да, вот он в храме, как обычно, позади всех стоит, и только, конечно же, для вида крестится. Посмотрел я ему в глаза, чтобы все давно уже старательно заготовленное, наконец-то, с каким-то облегчением выпалить, и вдруг словно какой-то огонь, ласковый и добрый, что ли ожег меня... Почувствовал, легко и просто так, что он, действительно, в Бога верит и искренне молится, - и это-то как раз и дает ему совершать все его добрые дела какие-то невидимые, но реально существующие Силы...

   Вышел я тогда тихонько и быстро из церкви, собираться мне надо в дорогу. У меня впереди еще много дел. Задумался только: если это, действительно, не лицемерие, то, может быть, когда-то в церковь и я приду, только уже осознанно. Самостоятельно, а не так, как до этого, когда за ручку тебя туда водят совсем, как маленького. Но, конечно, не просто в церковь приду. А приду к Богу!..


  Шарманщик


   Когда он, бывший детдомовец, лежал в госпитале, по телевизору однажды показывали совсем старый, еще даже черно-белый фильм «Свадьба», поставленный по известному произведению А. П. Чехова.

   

                «Разлука, ты, разлука,
                Чужая сторона...
                Никто нас не разлучит,
                Лишь мать-сыра земля...» -


   проникновенно, почти голосом профессионального оперного певца пел старый шарманщик, наверное, с того места, когда он этот фильм начал еще только смотреть.

   Его кровать находилась далеко от телевизора, и по этой причине издали ему было плохо видно, да и пленка была совсем какая-то ветхая, черно-белая, старая, но ему почему-то казалось, что лицо этого видавшего виды пожилого человека все в шрамах, также, как и его исстрадавшаяся душа.
   
    "Наверное, тоже хлебнул... воевал...

    А может, и родные его: родители, дети и жена во время обстрела погибли...

   Глаза какие-то грустные у него... да, такие, потемневшие все... Словно как бы снаружи закрывшиеся этим от мира и всех его радостей, как от солнечного света, почти невидимого в них – черными очками!.."

   И ему виделись... эта «мать-сыра земля»... комьями, черной пудрой-россыпью – смертельной периной веером разлетающаяся во время взрывов и наступившего вокруг в одночасье как будто бы не имеющего времени ада...

   А для убитых, для его товарищей и для него, покалеченного, она стала виться засыпающим их, мертвых, ничего уже не чувствующих, и раненых, оглушенных, и все еще живых... пухом... Когда ты идешь, ничего не понимая, а товарищи твои, недавно еще бывшие живыми, рядом лежат в ней... мертвые...




   А дальше в этом фильме, как он запомнил, ели и пили простые, впрочем, ни в чем не виноватые, просто примитивно развитые людишки...

   И смеялись над пожилым, имеющим звание военным, отбирая у него деньги...

   А он – наверное, последствие контузии – никак не мог выйти из этого общества... негодяев... и просил его вывести...

   ... Вот и он, выписавшись из госпиталя, шел все еще оглушенный, очень плохо видящий – зрение неожиданно опять резко ухудшилось – одним глазом, перед вторым был туман, все еще ощущая в горле комок, когда он опускал глаза в землю и снова их потом поднимал – надо было видеть, куда идти – ему все так же казалось, что веером взлетает почти до самого неба вверх земля, а в голове все так же звучала грустная и проникновенная песня шарманщика.


 
   Целомудрие


    - "Береги платье снову, а честь смолоду" - образ Татьяны Лариной у А. С. Пушкина, как и поручика Гринева, олицетворяет целомудрие, т. е патриотическую, осознанную цельность личности, смысл жизни для которой - самоотверженное служение Родине! Благоденствие, преуспеяние и позитивное развитие Отчизны. Именно в таком, подлинно высоком служении настоящий патриот своей Родины, своей страны обретает смысл, осознанное, разумное счастье и полноту ощущения жизни, в противоположность погибельному, эгоистичному, патологическому и губительному себялюбивому, оторванному от служения Родине мировоззрению закономерно кончающей жизнь самоубийством Анны Карениной в одноименном романе Л. Н. Толстого.

       "Пока свободою горим.
        Пока сердца для чести живы.
        Мой друг, отчизне посвятим
        Души прекрасные порывы!"

   Эти золотые слова А. С. Пушкина - основа основ всего подлинно русского патриотического позитивного мировоззрения, с детских лет направленного на искреннее служение нашей стране!

   Так наставлял нас, воспитанников суворовского училища и меня, бывшего детдомовца в их числе, наш преподаватель - заслуженный ветеран

   Автобус
               
   - Ну чего ты боишься, деточка? Смотри, какой специально для вас взамен старого купили замечательный красивый автобус! В нем все новое – прямо блестит! Он только с завода!.. Покатаетесь по городу, посмотрите красивые достопримечательности, а потом вас… даже мороженным угостят! А завтра на нем на все лето поедите в летний лагерь. Я обещаю!

   Знаю я, что врет она все, медсестра эта наша из интерната! И когда мы: те, кого они отобрали в этот автобус, в него сядем, нас повезут на два месяца в психушку, как это было уже и в прошлом году, и в позапрошлом!

   Некоторые говорят, они так воруют наши деньги за путевки, за питание: мы-то там в это время ничего не едим. А другие объясняют, что психуем мы, слишком плохо ведем: поведение неровное, и чтобы там, на отдыхе бедным воспитателям с нами было возможно совладать, чтобы у них все не вышло из-под контроля, нас и надо в сумасшедший дом отправлять...

   Знаю я, что будет потом. Все это время, когда другие дети отдыхают: целых два месяца, мы, сжав слабеющие от таблеток и уколов кулаки, будем плакать от постоянного ощущения боли и обиды, даже если на глазах у нас и не будет слез... А потом нас привезут: бледных от недостатка солнца, идущих по этому, такому вожделенному празднику жизни летнего отдыха, который был два месяца не для нас, совершенно чужими, щурящимися с непривычки от яркого теплого солнца...

   - А, этих привезли... психов… - скажут с каким-то презрением глядя на нас, бледных и слабеньких, остальные счастливчики, прекрасно отдохнувшие, набравшиеся сил, загорелые. И над самыми слабыми будут постепенно пробовать измываться, вот так потихонечку, исподтишка унижать.

   Но я не буду психовать... Научен уже... получил жизненный опыт. Я лягу на свою холодную койку в летнем домике и, притворяясь, что как будто бы от таблеток ничего не слышу, буду все время спать. Не стану на могущее спровоцировать меня сейчас на «психи» солнце даже и выходить...

  Я буду лежать, сил набираться. Не удастся вам в этот раз меня обсмеять, пользуясь моей временной слабостью. А когда наберусь сил, и старшаки будут уже по приезде нашем в интернат вновь пытаться заставлять вместо того, чтобы прилежно учиться, деньги им на пиво и сигареты клянчить или попробуют посмеяться надо мной, я дам со всей силы главному из них, который там все время верховодит, а остальные ему во всем подчиняются, кулаком в челюсть, так, чтобы на этот раз уже точно сломать, и хотя год назад у меня не получилось, но обязательно уже получится в этот раз. И он отправится в больницу, эдак на два месяца. А я и все наши ребята, кто хочет учиться, будем внимательно делать уроки, потому что остальные пивные алкаши из патологического окружения этого лежащего со сломанной челюстью пахана будут бояться нас... Они не джентльмены, и поэтому надо их своевременно хорошо проучить! И мы не будем больше психовать...



    День рождения.

   - Да не нужен ты никому!.. – сказал мне санитар в интернате, похлопывая по плечу... – Надоел даже своей единственной родне – сестре... У нее свои дети маленькие... ей, наверное, и так не хватает на то и другое денег... Вот и иди на отделение... И закроем мы тебя, да и таблетки назначим, чтоб не буянил... чтобы чего ни вышло!.. А то плохо ведешь!.. А еще лучше - уколы, наверное, чтобы побольше спал!..

   ...А сегодня же у меня был день рождения!.. И мы с моим другом волонтером ходили в магазин, он мне торт большой-пребольшой купил, наверное, очень дорогой и самое главное, думаю, - вкусный!

  ...Холодно на улице уже. И я иду к сестре, она живет недалеко, там, во дворе... совсем рядом…

   Стою на лестничной площадке, открывает она дверь, и слышно, как ребенок где-то в квартире плачет, позвякивают вилки, ложки и ножи о тарелки – гости, думаю, сейчас в большом количестве у нее. И еще слышу шум: стулья елозят по полу.

   - Давай торт! – неожиданно говорит сестра. – С днем рождения!

   Я машинально протягиваю руку с картонной коробкой, и она как-то хищно ее выхватывает у меня, забирает:

   - Ну все, все, иди! - Мне некогда! – и сразу дверь захлопывает, пробормотав еще раз на прощание:

   - С днем рождения! Иди...

   Так и не попробовал я его, торт, а вкусный, наверное, в это день. Ну это и ничего. Мне даже и не обидно. Главное - сестру навестил!
Выхожу на улицу. Холодно как-то. Неуютно. Но сестру не осуждаю... зачем ей сейчас я, у нее все равно же дома свои гости... Вольные, свободные. А я же сейчас – интернатский. Весь пропитавшийся казенным запахом, как его еще иногда называют некоторые, почему-то «собеса» или «совка»...

   Но то, что торт мне купили, - приятно! Все-таки день рождения! И поэтому как-то радостно все-таки на душе, хотя все больше постепенно становить грустно... Но все равно, радость эту, как будто, пока совсем ничем не перешибить!.. Но холодно становится одному стоять на улице – это накатывает волнами... Да и поздно, понимаю, уже... Надо садиться на электричку и ехать туда, в интернат...


  Давно мне что-то колят... Так, говорят, тебе назначили... Лежу в палате на отделении... и то ли сплю, то ли грезится это мне наяву: везут меня на каталке куда-то... Спешат, бегут, но я их совсем не вижу, а средство передвижения это все время подпрыгивает и гремит, и я чувствую во всем теле слабость, даже с трудом могу голову от ложа приподнять или совсем медленно повернуться, но когда волна какой-то беспомощности  отступает, я все время по какой-то привычке смеюсь, и слышу, как кто-то совсем рядом торжественно и как-то, как будто бы, очень значительно говорит:

  - Если будут грехи... как багряное – как снег убелю... если будут... – тут, может быть, моя эта каталка снова подпрыгнула, и я не расслышал - ... как волну убелю...

   Наверное, это Господь! – приходит мне в голову непонятная мысль, и я снова почему-то, ее переваривая, все громче и громче смеюсь и смеюсь... И словно уже бегут за моей каталкой все мои родственники, уже когда-то умершие или еще живые... и что-то хотят сказать… и плачут. А я улетаю, проваливаясь куда-то в облака, наслаждаясь какой-то охватывающей меня приятной прохладой... Все дальше... дальше и куда-то, наверное, ввысь...


     Непотопляемый корабль.


  - Матч состоится в любую погоду! – всегда говорил нам батюшка, когда мы летом ездили к детдомовцам в летний лагерь. Служили вместе с ними и воспитателями молебны, дарили подарки, угощали мороженным, ну и конечно же играли в разные игры: в пинг-понг, футбол, волейбол.

  А сейчас я в полшестого утра иду на утреннюю службу в храм Святых царственных страстотерпцев в детский дом.

  Какие еще службы, какие церкви,- еще вчера было предупреждение МЧС о  шквальном ветре. Он прямо сбивает с ног. Тут и взрослому-то мужчине сложно. А тем более мне, совсем молодой еще девушке. Дома надо было сидеть… дома.
  …Да и совсем с ума батюшка наш сошел (так говорили, как вспомню, раньше, многие). Открывать свой храм в детском доме! Там же одни бандиты малолетние… еще зарежут, не приведи Господь! Ну точно: не священник, а сумасшедший!

  Вот я, наконец захожу в церковь. Слава Богу, без происшествий туда добралась! И хочется поделиться со всеми, прежде всего,  взрослыми прихожанами: «Какой ужас!» «Какая погода!» Но... «У природы нет плохой погоды» - вспоминаю, как говорил однажды наш батюшка.

  И в церкви все не так, как на улице. Все спокойно. Здесь нет никакой бури. Тишь и благодать. Благоговейная тишина… Какая-то особая радость.
Вот и дети входят. Очень спокойные и с изумлением смотрят на меня, всю, наверное, до сих пор взъерошенную. Крестятся. Прикладываются к иконам.

  Да, поистине, - понимаю я по-новому теперь слова батюшки о том, что Церковь – корабль Спасения в бурном бушующем море житейском. И я сейчас с детьми, батюшкой и другими нашими прихожанами словно в надежной рубке этого корабля. Устрашающие удары волн где-то там, во внешней тьме. Они повредить нашему кораблю не в силах. И тщетно бьются и бьются о него с каким-то остервенением.А он, наверное, как современный, последней какой-то модификации ледокол идет вперед, пролагая для всех нас путь к Спасению. 

  Папа


    - Этот нищий на водку деньги клянчит. Все время только и делает, что нам врет!

   Все так считали.

   Но я словно заглянул в его душу. И видел там совесть и чистоту страждущего, действительно, нуждающегося в помощи и заботе.

   Родителей совсем не знал он и, засыпая выпивший иногда на скамейке, во сне вместе с чем-то совсем уж бессвязным шептал он, что едет обратно, туда... Куда? Ну, конечно же, - в детство, в свой детский дом.

   И помню его еще тогда, когда был он совсем маленьким, бегущим по вагону поезда и кричащим:

   - Я купил нам мороженое!

   На мои, конечно же, переданные ему деньги.

   Глаза его просто сияли, потому что в душе была чистота!

   Потом он еще уже со своей зарплаты деньги не в долг, а так, от доброго сердца, пусть и небольшие суммы, давал, причем тем нашим прихожанам, которые особенно негативно, а не дружелюбно к нему относились, не жаловали его!

   А потом он, вдруг, оставив мне две последние оставшиеся у него от ужина пышки, бывшие уже холодными, добровольно вызвавшись, в разведку уже ушел и нет от него вестей уже два месяца.

   А до этого, зайдя в мой блиндаж, все время не совсем связное говорил.

   О том, что я для него, вроде, какой-то родной... Хотя бы и... папа!



   Теперь, вот, мне часто кажется во время идущих почти беспрерывно боев, что слышу я, особенно, во время самых сильных, почти оглушающих меня разрывов его прерывистое, трудное дыхание...

   И кажется, что вот-вот услышу его громкий, как всегда, трубный (как иерихонская труба) веселый и неунывающий голос!



     Буйный


   - Он буйный! – Надо назначить ему усыпительные уколы! – почти прокричала куда-то в пространство старшая санитарка, когда я просто спросил:

   -Почему вы не выпускаете меня на улицу погулять?

   Это было в психоневрологическом интернате, куда меня отправили потому, что я «заторможенный» - все делаю медленно и обстоятельно, спрашивая, как мне лучше выполнить то, что поручили...

  Флегматик я просто. И почти всегда размышляю, пытаясь каждое доверенное мне дело и шире – все происходящее с каждой, если хотите, грани или стороны рассмотреть...

  Так вам будет понятней!



   В детском доме нас каждые выходные возили на разные мероприятия: в театры, музеи, цирки, выставки...

   Было интересно!

   И никто нашу свободу передвижения почти ничем не стеснял!

   Можно было и вечером, и после уроков, отпросившись только у воспитателя, сходить за небольшими покупками за личные, положенные каждому деньги, в расположенный рядом большой магазин.

   А в этом, психоневрологическом...

   На отделении, где я находился, были только одни тяжелые больные, многие лежачие, после инсульта; и почти никто из проживающих там даже не говорил!

   
   И меня постоянно использовали для перестилания постелей болящим.

  - Зачем вам этот мающийся умственно отсталый тормоз? – спросили Христину Никифоровну, пришедшую меня из этого интерната насовсем к себе домой забирать.

  - Намучаетесь только с таким заторможенным. – И больше ничего!

  Его и в город-то нечего выпускать... неполноценные это же создания, существа... так, наверное, какие-то просто отбросы...

   Покормили немного чем-то и по территории каких-нибудь полчаса за ручку с ним походили... а чтобы не буянил он, чтобы чего, не дай Бог, ничего плохого не вышло, чтобы он, когда никто его о этом не просит, не "вякал", не возникал, мы ему назначим специальные психотропные вещества: уколы и таблетки... язык у него тогда будет ворочался еле-еле... совсем...

  Или лучше и вовсе не навещайте его, а положенную ему пенсию мы будем делить между собой... Если хотите, вы тоже будете в доле...

   Нечего жалеть просто так, без толку, - это только себе дороже!..

  Этих буйных, опасных для общества:  ошибок природы, умственно отсталых, - в нашем интернате, так и зарубите это себе на носу, никаких здоровых нет, у всех подтвержденный диагноз!

  Внимательно читайте, в его истории черным по белому ясно написано, хотя и не было на нашей памяти у него пока что еще никаких припадков, что он, еще ко всему прочему, и припадочный... эпилептик...




   Христина Никифоровна впервые увидела меня в детско-подростковом лагере.

   Я тогда был там в прекрасно сидящем на мне новеньком, "с иголки" костюме: идеально отутюженных серого цвета подтянутых брюках, жилетке и даже хрустящим еще при каждом резком движении, пахнущим текстильной фабричной краской модном совсем пиджаке. Белой рубашке.

   А дополнял всю эту привлекательную картину черный галстук бабочка и до блеска начищенные щегольские ботинки!

  - Настоящий ты музыкант. Только скрипки не хватает! – всплеснула она руками.

   - Кто же так вас здесь одевает?

   Впервые вижу детдомовцев, сирот. - и  не в растянутых спортивных штанах, а одетых, так, как птенчики из хорошей, самой настоящей интеллигентной семьи...

   Подающий большие надежды денди!

   - Это Иван Куликовский! Он подбирает всем желающим очень достойный, нарядный  костюм!

   Не портой он,а занимается давно уже очень удачно - вся стена в грамотах возле его спального места - балетом, а много разнообразной, очень хорошей одежды передают ему всевозможные многочисленные, имеющиеся у него... спонсоры!

   «Вы должны для будущей самостоятельной жизни, чтобы добиться в ней всяческого настоящего успеха, чтобы вас в ней заметили, - уметь одеваться изысканно и со вкусом, как самые настоящие богатые английские джентльмены!

  Не спорьте со мной! Я лучше знаю!

  Потому что общаюсь с большими людьми, двигающими меня!.. Только так!!!




   Спокойный очень я. Пытаюсь осмыслить все в мире происходящее, из-за этого, по этой самой причине очень долго всегда размышляю!

   Работаю охранником в большом детском садике уже второй год.

   - Он умеет убеждать! Интеллигентный такой, всегда вежливый!

   Скажи ему, пусть этим, распивающим спиртные напитки на детской площадке алкашам доходчиво объяснит, что детское учреждение – не место для пьянок! – заведующая отделения старшей воспитательнице говорит.

   - Пусть идет. Это как раз входит в круг его непосредственных обязанностей...

   Но добрый слишком он. Боюсь, как бы его невзначай негодяи эти пьяные не побили!

   - Ничего, ничего! Крупного телосложения и высокий он… - Поэтому, думаю, справится!


  Не знают они, а я это никогда и не афиширую, потому что, ко всему прочему, еще и неприятно мне даже это и вспоминать, но были в жизни моей, действительно, два случая, когда я был, наверное, совсем, по-настоящему буйный!

  Один из них произошел, когда я поздно вечером идущую с тяжелыми сумками с поезда Христину Никифоровну, благодетельницу свою как-то раз встречал.

  Тогда сзади за нами увязались, наверное, какие-то бандиты: идущие почти уже совсем по пятам, нагоняющие нас пять человек.

   - Давай эту бабульку с идущим рядом лохом... по-бырому враз гробанем! Пускай отдаст (нецензурная брань) хотя бы свой, наверное, полненький  у нее кошелек...

   И слышу после этого какой-то их отвратительный хохот...

   «Это мой единственный... самый дорогой для меня сейчас человек... Бандиты... Какие-то... бандиты...»  - заполнил все пространство моего головного мозга какой-то жгучий, попаляющий все остальные чувства огонь...

   И дальше, схватив какую-то первую попавшуюся лежащую на обочине доску, я видя все происходящее как бы со стороны, с сокрушающей силой лупил ей ближайшего из них почем попадя, а потом остаток разлетевшейся в щепки уже доски с размаху вонзив ему прямо в живот!

   И видя, как он, согнувшись в три погибели и держась одной дрожащей дрожью паралитика рукой за залитую кровавыми пятнами голову, как побитая собака, воя и скуля уже прочь от меня отползал.

   - Не убегайте! Подождите! – свистел, а как-то даже не вопил он уже драпавшим со всех ног остальным.


   И в нашем детском доме, когда в него перевели из недавно расформированного интерната возомнившего слишком много о себе новенького, и он пришел в группу к совсем еще малышам, где я тогда уже помогал воспитателям, чтобы заставлять их клянчить на улице для себя деньги, да еще, к тому же, и развращать!

   - Повадился блатняк в огород! – слышал я, как за спиной иногда про него говорили...

   Застав на месте преступления и схватив его, уже уходящего, со спины с силой за рубашку, машинально, без всяких мыслей я ударил его несколько раз головой о щиток с пожарным гидрантом, и рванув затем так, что отлетели все, посыпавшиеся вниз, на другие этажи пуговицы, хрястнул животом о перила лестницы и резко, одним движением развернув, одним рывком швырнул его вниз, на нижнюю площадку, пролетев почти полностью лестничный пролет, на которую он, звонко шлепнувшись, и приземлился!

   Вскочив и припадая на ушибленную при этом резком, нежданном им падении ногу, он ретировался за дверь, он, высунув по направлению ко мне из щели между ней и стеной, половину своей со взлохмаченными волосами головы, закричал каким-то слабеньким, дающим уже отвратительного предательского «петуха» писклявым голосом:

   - Флегматик!.. – Буйный отморозок он... беспредельщик! Так и знайте все! – Убьет и даже и не заметит! С таким лучше вовсе во веки не связываться! Будет только самому себе... Очень дороже!!!

   - А ты больше в нашу младшую группу и не ходи!.. - Знаем же все, зачем таскаешься...

   А не то, я если еще раз увижу, тебе еще крепче добавлю! - ответил ему на это поднимающийся по лестнице воспитатель Михаил Васильевич.


  И хотя и неприятно мне эти два случая, да и незачем вспоминать, а тем более кому-то постороннему о них распространяться, считаю, что, как и Христина Никифоровна о этих неприглядных в общем-то происшествиях говорит, наверное, в каких-то исключительных случаях, тем более защищая других, добро должно быть, в том числе, даже и с кулаками!

   
 


 Бабушка


   Плохой он. Плохой! – Потому что из детского дома. И зачем только таким комнаты в коммуналках дают? Тем более, в квартире, где их всего две, рядом с ней, почетной пенсионеркой, всю жизнь честно и тяжело трудившейся и теперь себе только достойного, заслуженного отдыха желавшей, без каких-то бессмысленных волнений и неудобств.

   А этот?.. Шантрапа он, конечно же, шантрапа. – Пустится во все тяжкие, как это хорошо ей известно, т. к. жил до этого все время без родительского призора. И сдохнет.

   Вор он! Наверное… Неизвестно кто, а может быть, в пьяном виде еще и грабитель!..

   Вчера в своей комнате, неизвестно откуда поздно туда воротившись – ей через стенку это хорошо было слышно – громко ворочался и что-то… бурчал…

   Как бы это сделать… и куда пойти, чтобы его, наконец-то… уже навсегда в тюрьму или еще куда, да хоть бы и на улицу, как можно подальше бы, прочь выселили…

   
   Но только после той ночи он стал сначала приходить в свою комнату с весьма симпатичной девушкой. И неожиданной перемене в его поведении и во всех его эмоциональных реакциях очень она удивилась. Из смурного, с всегдашним, словно направленным в никуда бессмысленным взглядом «пропащего», как это без тени сомнения ей ощущалось, человека, он превратился в веселого, осмысленного, жизнерадостного, целеустремленного, успешного молодого человека, за которым, по всей вероятности, молодая леди ощущала себя, как за каменной стеной.

   - Может, чем-нибудь нашей соседке поможем? – совсем уже громким, зычным голосом как-то он своей избраннице предложил. – Одна она… и совсем старенькая.



 

   Со временем стала она эту соседскую пару к себе приглашать, и все больше дивилась наличию у этого молодого человека в общении с ней какого-то природного такта уважения к старшей и деликатности.

   А потом, когда она заболела и по старости надолго слегла, они, все так же ей помогая, подарили удобные новые тапочки.

   Выздоравливая, одевая их, чтобы становящейся все более твердой походкой идти на кухню приготовить себе свежесваренный кофе, она, радуясь тому, что окружена теперь участием и заботой, неожиданно подумала, что, наверное, этому, ставшему ей в какой-то мере как будто сыном, взамен единственного, родного, трагически умершего в ранней молодости - он утонул - человеку никто в сиротских учреждениях, хороших подарков не дарил, по крайней мере, так, как это делают родители на протяжении всей своей жизни своим детям… а тут ей, почти совершенно чужой для него подарили такие удобные, как раз пришедшиеся по ноге тапочки…

   Почувствовав головокружение и оперевшись рукой о холодильник, она решила комнату своему соседу завещать…





   Через несколько лет ставшую уже совсем старой соседку похоронили.

   Молодой человек вечером в разговоре признался своей супруге, что она стала для него… как будто бы его родной бабушкой. Так он всем впоследствии и говорил, сохранив оставшиеся от нее личные вещи и фотографии и навещая обустроенную могилку на кладбище: «Это моя бабушка!»




  Счастье разведчика.

   - Во-первых, после каждого боя всегда оставаться в живых - вот оно то подлинное счастье, которое всем нам никогда не должно изменять, - негромким, спокойным и очень уверенным голосом часто говорил им, подчиненным, их командир.     - Всегда быть непотопляемыми... Но этого мало: еще жизненно необходимо всякий раз в точности выполнить приказ! И это только программа минимум. Так, для разминки!

   А по сути мы всегда должны его перевыполнить. Проявить инициативу. Только тогда и будет победа!

    Скорейшая. Окончательная.

   И прекратится кровопролитие. Настанет кругом снова мир и тишина.


   ...Но они, эти другие, совсем не такие, как я, потому что все как бы наполовину и не детдомовские вовсе, а даже очень... домашние.

   Их в разном возрасте отобрали у ведущих антисоциальную жизнь непутевых родителей и отправили для правильного воспитания в сиротский дом.

   Им есть куда вернуться!

   К окружающим их еще с того времени свободной домашней жизни просто знакомым, товарищам или даже друзьям. Они в сиротском учреждении только так, на время, чтобы отъесться сытно пока, "оторваться" или просто хорошо поспать.

   И ходят настоящими королями!..

   А я в этом учреждении почти с самого начала, с памперсов.

   Одна лишь живущая далеко от нашего временного пристанища единственная из всех моих родственников моя родная бабушка - и то лишь единожды - меня из него к себе забирала! Да и то, всего-то на каких-то небольшим ярким мгновением, словно и не бывшим в реальности, словно сон, промелькнувших несколько недель...

   Потом я один раз сбегал к ней.

   А позже уже она умерла.

  - Нету ее... Не живет здесь она больше. - Увы! - так мне соседи тогда на лестнице сказали.

   - Ушла что ли?..

   - Да... Насовсем. Ее здесь больше не будет... Никогда. Мальчик... Она умерла.

   Поэтому я и прятался от одиночества в первом классе, в младшей еще группе детского дома ночью в стенной шкаф. И вылезать на свет Божий, т. е. в мир, мне не хотелось.

   От одиночества!

   От этого-то и несчастливый, наверное, насовсем уже я.

   И когда сбегали потом уже в более старшем возрасте из детского дома и на выклянченные у прохожих или заработанные в летнем лагере деньги - в столовой же работали мы - ходили большой компанией в кафе, я долгое время не мог сидеть за столиком прямо на виду у всех.

   Стеснялся.

   Все вокруг смотрят. Счастливые. Свободные. Один я не такой, как все...

   Да и не от каждого подарки я принимал... Или угощение. Не терпел почему-то неуважительного, предвзятого отношения к себе.

   От того лишь только, кто, как мне казалось, что-то искренне делал. Для меня. От души... Из теплых, добрых, заботливых и неравнодушных рук...

   - Вы вот объясните, как мне досконально от А до Я и что делать? - так я и нашему командиру в разведке каждый раз всегда говорил. - Сам, без вашего совета решений я принимать не умею, не могу... - Несчастливый я потому что...

   - Мои указания ты все довольно -ки уже хорошо слышал. Наверное, даже запомнил уже наизусть. Твоя память - фотографична!

   Я вам обрисовал задачу и чего во время ее исполнения мы будем неукоснительно, обязательно придерживаться. А теперь пускай каждый выскажет свои соображения, которые также могут быть ценны: возможно, что и уже изрядно замылился, многое упустил из вида мой командирский-то взгляд!

   Говорить обязательно должны все, не стесняясь: потому что , возможно, вы все - будущие талантливые командиры!..

   Теперь я каждого из своей группы мнение и предложения должен услышать. Предлагайте. Хорошо взвесив, - неизменно произносил командир...

   А мне и другие многие, еще и в военном училище, и потом помогали, и я всегда все хорошо, почти фотографически запоминал...

   - Если приказываете мне свое мнение выражать, высказать, я со всей основательностью вам отвечу...

  - Не несчастливый вовсе ты никакой...

   Твои предложения - самые грамотные, взвешенные, осмысленно и основательно на логике и наблюдательности - все замечаешь... основанные - поэтому... ты и будешь теперь во всем моей правой рукой... И не важно совсем, а наоборот, наверное, ценно, что вышел из детского дома. Наблюдательность хорошо и осторожность в нем ты в себе развил...



   Много провели мы успешных операций, а потом, где-то через полгода меня приблизивший к себе мой командир, - он иногда меня так и называл: мой талисман... - на руках у меня во время боя уже умирал.

   Я контуженный вернулся, почти сбежав из госпиталя...

  - Рано... чтож как надо не долечился?.. - говорил мне с укоризной тогда наш командир.

   Может и не ранило бы смертельно... его... но у меня была уже не та реакция, и эта всегда неожиданно появляющееся онемение в пальцах... вместе с туманом, белой непроницаемой пеленой, застилающей часто глаза...

   Когда он крепко держал, не выпуская, умирающего на его руках командира, из горла которого текла кровь, в голове была оцепеняющая пустота...



   Ему снова, уже сейчас, в поезде в санитарной комнате показалось, что из его горла хлынет, прямо в раковину, вся уже полностью вытекая, кровь...


   ... Меня в том бою опять сильно зацепило... Приехал я из госпиталя на могилку командира... Поплакал... Мама его предложила: "Оставайся хотя бы на несколько дней, сынок!.."

   Но не могу я пользоваться гостеприимством, обременять собой так человека, у которого и так горе: погиб единственный, очень дорогой ей сын...

   ...В поезде ехал в одном купе почти со своей ровесницей, привозившей много гуманитарного на фронт.

   - Я несчастливая... - произнесла вдруг она ту мою давнишнюю, излюбленную фразу... У меня были пьющие родители, я с ними почти и не общалась, боялась их, когда выпьют, а воспитывала меня одна опекунша... она уже полгода, как умерла... побудь, пожалуйста, со мной, ты такой сильный... мне с тобой и спокойно, и хорошо...

  Не уходи только... будь со мной... ладно?..

  Только не покидай меня... Пожалуйста... Мне одной во всей жизни моей неуютно и страшно... Будь рядом... Не покидай...

   У меня еще брови и ресницы - обгорелые... волосы на них... почти что и не отросли... почему-то растут медленно...

   Хотя неглубокие ожоги лица вместе с сошедшей кожей зажили...

   

  В санитарной комнате поезда, взглянув в зеркало, он ощутил, заметил, что слезы вновь непроизвольно, неподконтрольно ему потекли из его глаз.

   Умывшись, он увидел, выходя в коридор, что в вагоне уже включили дневной свет. Вернувшись и обильно смочив полотенце водой из крана, он решил:

   "Буду прикладывать мокрое полотенце к глазам... если снова и как всегда неожиданно и так некстати станут слезы наворачиваться...

   Скажу, что врачи после ранения это... так прописали... процедура лечебная... наиважнейшая..." - думал он.

   Все более и более владея собой, он сначала еще как-то неторопливо пошел по коридору, ощущая где-то в глубине самого себя, что сердце по мере того, как он подходил к спальным местам, где его ждала Ксения, раз за разом стучало все нетерпеливей, все сильней и сильней...






 Случай в редакции


 Однажды один молодой человек, назвавшийся детдомовцем, принес в редакцию журнала несколько небольших стихотворений.

  - Это не мои! - громко объявил он.

   - Странные какие они! Их автор случаем не болящий?

   - Да. Странные. И он тоже был странный. Впрочем, не важно. Ерунда! Недавно совсем он уже умер. Наверное... Без вести пропал. Впрочем, не знаю! Не знаю я ничего! А стихи вот остались...


                Плач-причитание избитого детдомовца-малыша.


                В танцах красного
                Всполохи алого!
                Идти мне всю жизнь
                Дорогой кровавою.

                Кровью красною
                Алою, алою!
                Я напитаю
                Землю ласковую.





            Размышления детдомовца о долго его не выписывающих из детской и подростковых психиатрических больниц "врачах-мучителях"



                Опять брести кровавым долом
                Под гало-галоперидолом...


                Только, Боже, мой Бог, не пошли ты их в ад,
                Где котлы жаром красным всю вечность горят!

                В бреду плутать кровавым долом
                Под черным гало-перидолом...

                Только Боже, мой Бог, не отправь ты их в ад,
                Где смолой, варом мути яды Леты кипят!..


                ...Ползти-брести кровавым долом
                Под солнцем-гала-перидолом!      
               

                Только, Боженька, Бог, отопри ты их ад,
                Там где грешные души всю вечность кричат!



                ...Стать маленькой собаченкой
                В водах бурной Нила реки.
                Чахоточной, слабой рученкой
                К большим океанам грести...

   Сыночек



          Он всегда позже всех приходил к нашему совместному общему завтраку.

   Тяжело было ему, наверное, сначала вовремя просыпаться, и мы, оставив бесплодные попытки его будить, все уже садились за стол, и в это время...

   Громко шаркая ногами, обутыми в то и дело слетающие у него, расхлябанные: «просторные» - такие ему нравились – он нам об этом все время очень уверенно, с увлечением говорил, с большими, вышитыми на них еще девочками из старшей группы детского дома желтыми мишками тапки, когда мы его усыновляли, он взял их вместе с другим своим нехитрым скарбом с собой...

   Молниеносно, словно внутри у него, как бы неожиданно даже для него самого, срабатывала какая-то неведомая пружина, вставая.

   И очень целеустремленно, уверенно, даже еще толком не проснувшись, как-то нелепо и даже смешно расталкивая всех, оказавшихся в это время на его пути, занимал свой, предназначенный исключительно только для него одного, "личный", как он об этом нам всем обстоятельно объяснял, стул.

  - Я тоже теперь уже во всем полноправный Петров! – при этом очень уверенно и немного обиженно всем нам заявляя.

  - И мне дайте нисколько не меньше поэтому, чем всем остальным! Что, я рыжий?... У меня цвета красивых вьющихся колосков спелой пшеницы густая и пышная шевелюра, так мне любимая моя воспитательница, всегда угощавшая конфетами меня говорила!!! Моя такая же, равная со всеми доля!!!

   Шестой мой усыновленный сынок...

    И наконец-то уже сев, с всклоченными, взлохмаченными, на самом деле, значительно больше соломенного, чем рыжеватого цвета волосами еще кое как одетым, размашисто ковырял вилкой в тарелке, глотая пищу, потому что так надо: общий завтрак, толком даже не распробовав ее даже еще на вкус.

   Никто ему не делал замечаний и никак его за подобное поведение не третировал, не обижал.

   Все знали, что в семилетнем возрасте в детском доме его били отмороженные старшегрупники головой об стену, а потом, когда он залезал, прячась от всего мира, под кровать, надолго отправляли в сумасшедший дом.

   Когда же началась спецоперация, он сам, добровольцем туда пошел.

   Отговаривать его было бесполезно.

  - У меня будут деньги, чтобы свою, тоже большую и крепкую семью создать! Уже настоящую!!! собственную!!!

  - И я видел по ТВ глаза Зеленского, когда Америка дала им добро, и они собирались после этого совсем безнаказанно уже бомбить с из сатанинской американской санкции Донбасс!

  Они были такие же: холодные, бесчеловечные, злые и беспощадные, как и у тех фашистов, старшегрупников, переведенных к нам из другого, расформированного детского дома, когда они били меня на лестнице головой на о кирпичную стену только  за то, что я бросил на пол их свастику, сказав, что наши прадеды, освобождая мир от черной чумы, кровь свою проливали тогда, много лет назад!..

   Не будут они никогда бесчинствовать, издеваясь над людьми в Донецке и Луганске!


   А потом сыночка моего... скоро убили.

   Он сам тогда вызвался отход своего взвода прикрывать!

  - Идите, идите все!.. Я потом вас догоню...

   Были какое-то время слышны выстрелы, а потом все неожиданно стихло...

  Вернувшиеся за ним присланные туда разведчики рассказывали, что увидели почти еще мальчика, как им показалось, с очень тонкими в кости руками, с гибкими красивыми пальцами пианиста, покрытыми большими мозолями, крепко сжимающими ими словно слившийся с ним в одно единое целое автомат.

   Он открытыми доверчивыми глазами смотрел куда-то вдаль и немного вверх, слегка приоткрыв в немом удивлении рот. Уже мертвый... Случайная пуля, мне объяснили, попала в сонную артерию рикошетом...

   

   Молодого солдата одного прикрывать отход не оставляют! – сказали они, возвратясь тогда в его часть.

  - Да, он такой упрямый и безапелляционный был... мы думали, с ним лучше не спорить лишний раз: все «сам», да «сам»... Не справиться нам было с ним! Слишком смелый, и везде лез! - возразили им.

  - Бессовестные вы... Будет снят с командования ваш командир – и так много уже небезосновательных было наверх на него нареканий!..

   А парень этот... не упрямый, а инициативный. И запомните, что он - настоящий герой!..

  И мог бы стать превосходным разведчиком, если бы попал к нам. Если бы мы его вовремя заметили!

  И в школе, где он учился, памятную доску с его именем откроют.

  Только благодаря таким, нашу страну никогда не завоюет никакая бандеровская или другая нечисть!


    Сон больного детдомовца



    Больному ребенку в детском доме приснилось, что на земле Великим постом остался один лишь праведный человек - какой-то совсем маленький мальчик.

  Он сидел на скамеечке и плакал как о своих грехах, так и о несовершенстве всего мира, и все мысли его были только лишь о прощении, сострадании, милости и милосердии... да еще и о жертвенной, чистой любви.

  И чем больше, сильнее он плакал - слезы уже сплошным потоком заливали его лицо, - тем все более отчетливо вокруг себя слышал прекрасное пение птиц небесных. Не в силах на них смотреть от осознания собственной греховности и ужасающих, чудовищных преступлений, все более часто, уже почти ежесекундно совершающихся в мире, он только по красоте их голосов предполагал, что эти так прекрасно поющие птицы должны быть очень и очень прекрасны.

   И только лишь вокруг этого совсем-совсем на первый взгляд беззащитного маленького мальчика собирались, как к какому-то уже окончательному, последнему неугасимому светильнику люди, чтобы хоть на минутку погреться, оттаять свои сердца, которые все более засыпал убивающий все и вся какой-то "пыльный сор времени", потому что к тому моменту люди, почти везде уже ставшие какими-то находящимися в окончательном и неизлечимом безумии "механизмами-полумашинами", разучились хоть что-либо чувствовать. Разучились уже совсем сострадать...

   И их, все время куда-то бредущих по пыльным дорогам, с несущимися по ним и равнодушно обгоняющими их "механизмо-машинами", время от времени безвозвратно уже, насовсем затягивало в появляющиеся словно из ниоткуда какие-то потусторонние порталы, издали очень похожие на пластиковые рамки металлоискателей. Земные жители, ставшие лишенными чувств полуроботами, в них полностью сразу же исчезали, перемалываемые невидимой "мясорубкой"; от них оставалась одна только пыль... - небольшие серые кучки, разносимые равнодушным ветром среди постоянно, без остановок, и по инерции механически куда-то мчащихся одних лишь механизмо-машин.