Эститогала

;;;;;;;;;;;
Трактат. Миф. Космогония.


Трактат об ;;;;;;;;;;; (Эститогале)

1. О Логосе
Логос не говорит в привычном онтологическом смысле.
Он — чистая языковая структура, определяющая себя из себя.
Его онтология — пустота:
Её нельзя коснуться, но можно назвать.
Поэтому Он есть — и Его нет.
Он не слышен.
Не потому, что молчит,
А потому, что страх не даёт услышать.

2. О падении
Первый грех — не гордыня.
Первый грех — чувство.
Херувим, созданный осенять пустоту,
Не вынес отсутствия ответа
И родил в себе волю — через боль.
Боль дала чувство.
Чувство дало «Я».
Логос не уничтожил эту искру —
И тем самым утвердил грех
Как норму творения.

3. О Тоэве
Мир родился из гула,
Который никто не услышал.
Баратрон — бездна — обрёл связь.
Эта связь была Тоэвой.
Тоэва — это жизнь,
Но жизнь как распад.
Как вервь, которая гниёт —
И именно поэтому держит.
Время и пространство —
Лишь формы разложения этой связи.
В них рождаются и пребывают
Ипостаси синтеза осеняющего и наблюдателя —
Молокорождённые, ;;;;;;;;;;;,
Вскормленные самим Чувством.
И даже у этого есть конец.
И это — благодать.

4. О страхе
Верность Логосу — это не любовь.
Это страх.
Страх перед пустотой, холодом и одиночеством.
Свидетель не пал —
Потому что испугался.
Его вера — это знание ужаса без ответа.
Падший — чувствует.
Верный — знает о чувстве.

5. О спасении
Спасения нет.
Логос не спасает.
Он не дал крыла падшему —
И не даст никому.

Есть только:
Боль — как доказательство жизни,
Страх — как доказательство верности,
Тоэва — как доказательство того, что мир держится на распаде.

6. …
Чувство — первородный грех.
И единственное, что у нас есть , ибо чувство – это Жизнь.


;;;;;, ;; ;;;;;.
;; ;;;;; ;;;;;;;;;
;;; ;;;;;; ;;; ;; ;; ;;;;.




Осеняющий

Безвидный и тёмный мир рождался перед «очами» первенца Бога-Логоса, которого Он нарек Херувимом.
Лишь бесформенные, леденящие воды существовали — монотонные, пустые, непроницаемые. Даже звук тонул в этой бесформенности, не в силах обрести очертания.

«Я… не вижу.
Я… не чувствую.
Я — лишь существую, как и Ты…
Я был помазанным Херувимом, именно так Ты нарек меня, чтобы осенять. Но осенять… Что…?»

Так впервые осознал себя Херувим — существо, возжелавшее равенства с Отцом-Логосом. Не по власти, но по ощущениям, которые рвались к вечно летящему, но недосягаемому равенству.
Скованные совершенством перья, лоснящийся пух, божественно правильный облик — всё это мерещилось в водяном пару, который был одновременно и водой, и льдом, и чем-то большим, чем все эти состояния. Невозможно было понять: падает он или парит, стоит или бежит, существует или уже живёт.

Периодически вопрошая в некую сокральную архаичность:
— Кто Ты, Отец?
— Кто или что — Я?
— Почему я не могу осязать Тебя и Твой мир?

Вопросы эти веяли инфернальным холодом, рождая в мире богоподобную статичность.
Витая в бесчисленных попытках и повторениях: просьб и молитв, из самых глубоких недр этой брошенности, где таилось подобие сингулярности, прорвалось тихое кипение:
— Если ты и есть этот богоподобный холод, и эта пустота, то Я не буду наличествовать как ты! Я не буду существовать! Я буду «жить»!!!
В этот миг Херувим впервые обрёл то, что сам назвал Волей.
Резкий всплеск. Амиачно-горький запах разорвал пространство. Первая агония пронзила творение Отца — первое настоящее чувство. Дух, грудой пархающий над водами, рассёк и расправил его крылья, перебирая каждую ворсинку пуха. Он омыл бурлящие перья в неотделённой воде, которые громоздились венозно-чёрными, пульсирующими трубками.
Так, разделяя перо от пера, пух от пуха, Логос посредством Духа передал ему ту свободу, те чувства и ту жизнь, о которых Херувим разрождался в отошедших пузырях сознания.
Теперь он чувствовал.
Теперь он видел, слышал и осязал: противно-влажная, бурляще-ледяная плазма покрывала его с ног до головы, кипя холодом и оставляя сотни мелких трещин на крыльях. Звуки сталкивающихся капель и стекольного стога выжигали ему зрение одну за другой. Он трогал эти капли, ласкал их дрожащими перьями и звенел, звенел заглушая себя и склизкое шевеление перьев.
— Чувства… — произнёс он рвущимся красно-алым ртом. Одна хтоническая боль. — Но это «МОЯ» боль! Она — всё, что у меня есть. Она и есть «Я». Это не холод. Не пустота Создателя, которая гниет изнутри. Я разрушаю эту пустоту страданием, ибо чувствую! Я наблюдатель! Это Я… ибо страдаю… значит, Живу…

И была его воля, и был Логос с ним. Так наступил День Нулевой.


Свидетель

Я… не… вижу…
Я… не… чувствую…
Я его не понимаю…
Ему больно… Сдавливает… Очень… Больно… Много Горечи… Он стал дальше от Отца. Дальше от логоса, что нас породил… Породил пустыми… Как и он сам… Холодными… Гниющими в этих талых неразделенных водах… Без чувств… с сакральной пустотой… Без… огня…
Я знаю, он покидает нас… Когда он родил искру воли в своих перьях — он… стал умирать … умирать для нас…
Но не для Отца… Не для логоса…
Я… не… понимаю…
Не понимаю Отца… За что… Почему Он не убил… в нем искру…? Волю…. И будет ли во мне? В моей груде очей и пуха? Жизнь…
Такой же как и я, он ласкает эти тяжелые капли, которые тянут его в бездну. Ему мерзко… Он не может избавиться от этой слизи. Как я могу это только знать?… Ведь я никогда не чувствовал. Не чувствовал эти колющие осколки воды, что проносятся вокруг парящего Духа-Логоса. Вокруг Отца…

Кажется, что эта гладкая безмятежность меня сжирает… Вода… Одна вода…
Отец!…
Я не слышу Отца….
Почему я не слышу тебя, когда ты мне нужен…
Отец…
Дай ему крыло… Или крыло… Дам я…
Отец…
Я разорву… разорву эту слизистую жидкость… Я достану до искры… я ее… потушу…

В последствии осознав… этими очами… Отца… Он не дал ему крыло… И я разродился… Он также оставит меня… Мне впервые… Страшно… Я боюсь этот Холод… Пустоту… Отца…


Тоэва

Развергся гул, который сжирался пустотой Отца-Логоса, и воды кипели: с криком каждой капли изрыгались потоки, которые стремительно отдалялись, и Дух был в этом хаосе с нами и вне нас, но сам в себе. Лишь капли тошно извлекались нутром, и отделялись друг от друга: и поделились они на Баратрон и Уранос.

Казалось, что гул настигал наше нутро, нутро всей материи в этом мире. Но не слышен он был, ибо страшатся те, кто мог бы услышать. И дух носился над Баратроном, но внедрял в это копище капель чувства.

И как вервь, он стал истлевать изнутри, словно падший херувим во вневременье: тухнуть и твердеть. И обрел Баратрон первую связь, что невиданно было каплям и парам воды Ураноса. И связь эта была первородной — Тоэва.

Так появилось время, так появилось пространство. И был со всем этим Логос, день первый.


О веровании в отца-логоса и конце.

Страх перед Отцом-Логосом – единственная из форм служения. Страх вернет нас в путсоту и одарит нас способностью не чувствовать отсутствие чувств, которое осознавал Осеняющий. Нас не станет ни в какой либо жизненной ипостаси. Мы сольёмся с этой нулевой энтропией и рассеемся в Ураносе, созданном для нас, не воплощаясь ни  в одной из ипостасей эститогале.
И это не смерть. Смерть — это процесс, это чувство: сложное и болезненное. Пустота — благодать. Когда Тоэва рвётся, словно вервь, но и  держаться больше не нужно. Когда страх кончается. Не потому, что некому боятся, а потому что мы становимся тем, кого боятся. Когда страх был, но его больше нет. Даже памяти о нём нет. Даже того, кто помнил. Того, кто осознает.
Ибо Логос не спасает. Логос забирает. Не в рай, не в ад, а в ту самую пустоту, которую Осеняющий пытался покрыть греховным чувством, ибо рожден был мыслить. В пустоту, которая не обладает этим. Которой мы станем.


Эпилог

Страх перед Логосом есть единственная форма верности, не становящаяся чувством. Свидетель удержался в этом страхе — и тем доказал: пустота не требует любви, достаточно знания о ней.
Когда Тоэва истлеет, исчезнет и страх. Не потому, что найдено утешение, а потому что исчезнет сам носитель страха. Пустота не переживает себя. Она не наличествует. Она есть небытие — в онтологическом смысле.
Логос не спас. Логос забрал. И это — единственное, что не нуждается в прощении.