Глава 16

Глава 16
Вера, Вера. Время, Время.

От Дашиного дома до старой церкви было минут сорок пешком. Я не заметил, как прошёл их. Её желание креститься подгоняло меня, а вопросы о смерти и Боге не выходили из головы. Вернее, не сами вопросы, а то, как она их задала: с прямотой человека, который уже решился узнать правду, какой бы она ни была. Теперь, вспоминая её решимость, я невольно задавал те же вопросы себе.

В подвале пахло сырым деревом. Видимо, Фома недавно затопил печь и поленья ещё отдавали снежной влагой. Сам он сидел на корточках у заслонки, спиной ко мне. Я кашлянул, чтобы не напугать и поздоровался.
— Проходи, — сказал он, обернувшись. — Садись.
Я присел на скамейку. Фома прикрыл заслонку, вытер руки о холщовую тряпку и сел рядом. Без рясы — в старой телогрейке, с прилипшей к рукаву древесной трухой.
— Она хочет креститься, — сказал я. — Даша. Спрашивает, как и где. Говорит, ей страшно.
— Это хорошо, — отозвался он.
— Что — хорошо?
— Что ей страшно. Такой страх, как голод души. Кто голоден — тот ищет хлеба. Кто ищет — тот уже стучит. А стучащему отворят.
Он говорил буднично, без обычной своей загадочности.
Я помолчал. В глубине виднелась таинственная дверь — та самая, через которую я вошёл сюда почти три месяца назад.
— Отец Фома, — я кивнул в её сторону, — то, что я смог сюда попасть и… что было за дверью… до сих пор во мне сидит как заноза. Этот Свет… — я запнулся, подыскивая слова. — Что это было? Это… Он? Я не могу объяснить…
— А ты не объясняй, — тихо сказал Фома.
— Ну тогда вы — объясните! Я устал от загадок, отец Фома. Объясните прямо: почему я здесь? Почему мне дали этот шанс? Я ведь не верил. Был атеистом. Верил только в факты, в параграфы, в то, что можно пощупать руками.
Он повернулся. Лицо его было спокойно.
— И что изменили твои факты? Смогли они воскресить мёртвых? Смогли утешить тебя, когда ты узнал о её смерти?
Старик выжидательно смотрел на меня, а я молчал. Крыть было нечем.
— Ты вошёл в ту дубовую дверь и видел Свет, — сказал он, постепенно повышая голос. — Ты не можешь этого объяснить, но ты знаешь: это было не от тебя. Вот и не лукавь. Признай: Бог есть. И этого достаточно, чтобы начать.
— Начать что?
— Верить. Не в безликую силу. Не в механизм, который работает от слов молитвы как двигатель от бензина. А в Того, Кто этот Свет зажёг.
Это было сказано без насмешки, но назидательно, и я почувствовал, как внутри поднимается лёгкое раздражение. Отчасти потому, что он был прав. Я сидел, глядя на слабеющее пламя, от которого по стенам пробегали слабые отблески. Старик повернулся к печи, поправил дрова тонкой кочергой. Пламя разгорелось и выровнялось, блики стали ярче и успокоились. От печки пахнуло жаром.
— Я не знаю как правильно верить, не знаю молитв. В церкви был раза три от силы.
— Ты носил в себе боль, как раскаяние, — продолжал Фома уже мягче, — так, что оно само стало молитвой. Молитвой без слов. Ты не верил, но сердце твоё стучало в дверь, о существовании которой даже не подозревал. И достучался. Не потому что заслужил. А потому что Любовь не ждёт, пока ты выучишь правильные слова.
Он замолчал. В подвале стало тихо. Я слышал только потрескивание дров и собственное дыхание — неровное, сбитое.
— Но если Он может провести человека сквозь время, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, — если Он всемогущ, почему просто не исцелит Дашу? Почему Он допустил её смерть? Какая в этом справедливость?
Фома вздохнул. Провёл ладонью по лицу — и на секунду стал выглядеть не древним старцем, а просто уставшим человеком.
— Ты меришь чудо масштабом тела, земным и временным, — сказал он. — А Господь — масштабом души, Неба и Вечности. Ты хочешь, чтобы она жила здесь десятки лет. А Он хочет, чтобы она жила там — всегда. Полного ответа у меня нет. Я не пророк. Но вот часть ответа: ты пришёл сюда из-за неё, а Он привёл тебя к Себе. Ты хотел спасти одно тело. Он хочет спасти две души. Твою — не меньше, чем её.
У меня перехватило дыхание. Я хотел сказать: «Это не ответ». Но язык не слушался. Что-то внутри уже знало: это — ответ. Не тот, которого я ждал. Но тот, который был истиной.
Я вспомнил Дашу в кафе, её прямой взгляд: «Зачем вообще всё это?» — и понял: он говорит не с моих слов. Он говорит с её. Будто слышал.
Фома медленно подошёл к двери. Положил на неё ладони. Потом повернулся ко мне, и я увидел — или мне показалось? — что лицо его осветилось не пламенем свечей, а каким-то внутренним светом.
— Ты спрашивал о природе этой двери. Ответ был дан задолго до того, как ты родился. Спаситель сказал: «Я есмь дверь: кто войдёт Мною, тот спасётся, и войдёт, и выйдет, и пажить найдёт». Ты вошёл в эту, — он кивнул на дубовые доски, — чтобы спасти Дашу от телесной смерти. Теперь предстоит войти в Ту — чтобы спастись самому. И её привести. Первый шаг ты уже сделал. Второй — за тобой.
Фома перекрестился.
— Есть село Отрадное, на берегу Волги, — сказал он, — Церковь Рождества Пресвятой Богородицы. Настоятель там — отец Серафим. К нему отправляйтесь.
— Почему не здесь? — спросил я. — У вас в подвале ведь тоже…
— Моё место не для этого, — перебил он спокойно. — Ей нужен настоящий храм, а не келья под склепом. И таинство должно совершаться там, где поют. Где пахнет ладаном не от лампадки, а от кадила. Где священник в облачении, а не старик в телогрейке.
Он усмехнулся краем губ, и я впервые за эти месяцы увидел в его лице что-то похожее на самоиронию.
— Поезжайте в сочельник, восемнадцатого января. А крещение пусть состоится в сам праздник Богоявления, девятнадцатого. Это не случайная дата. Для неё это будет важно.
— Как готовиться? Я в этом ничего не смыслю.
Фома подошёл к аналою, взял потрёпанную книжку в мягкой обложке.
— «Закон Божий». Начните с неё. Не как учебник — как разговор. Пусть прочитает о вере, о таинствах, о покаянии. И о первой исповеди. Это главное. А ты, — он поднял на меня глаза, — не будь наблюдателем. Готовься к исповеди и причастию вместе с ней. Пройдите этот путь вдвоём. Иначе, как ты сможешь быть ей опорой?
Я взял книжку.
— Почему так далеко? — спросил я. — Есть же храмы и в городе.
— Потому что путь к вере — это всегда дорога требующая усилия. То, что даётся без труда, редко становится частью жизни. А там… — он помолчал, — там и небо ближе. Увидишь.

Я не помню, как вышел. Помню только ночное небо над церковным двором — высокое, в редких очень ярких звёздах, и белую тишину, какой не слышал в городе уже много лет. Я стоял на том самом месте, где три месяца назад решал: шагнуть ли в дверь. Я пришёл в прошлое, чтобы спасти Дашу. Но по-настоящему спасать начали нас обоих. И начали ещё до того, как я переступил порог этой церкви. Возможно тогда, когда я стоял с телефонной трубкой в руке и слушал сухой голос: «Двадцать седьмого июля 1990 года».