О борьбе с нецензурщиной в великом и могучем

Глава 1. Департамент по дезинфекции речи

Сразу после выхода закона, предусматривающего административную или уголовную ответственность за употребление нецензурной лексики в информационном пространстве и общественных местах, сотрудники Департамента по дезинфекии речи истово и с пристрастием приступили к его исполнению. Особо рьяно взялся за дело канцелярист Сидоров. До этого, бывало, он днями напролёт сидел за письменным столом и скучал. Скука была синяя, матовая, густая – как чернила, которыми он выводил на бумаге очередное постановление. И вот появился президентский указ, позволявший строчить резолюции, озаглавленные вкусным, притягательным словом «Запретить». С прошлого вторника, когда вступил в силу суровый закон о тотальном очищении лексикона, Сидоров кинулся запрещать всё, что можно и нельзя.

Первым делом он запретил слово «дурак» по причине того, что оно намекает на интеллектуальную недостаточность. Запретил слово «копать», очень похожее на эвфемизм. Запретил междометие «ёлки-палки», обнаружив в нём тайный гласный звук, ассоциирующийся с нехорошим словом. Но настоящий звёздный час настал, когда на стол к нему упала докладная записка из соседнего отдела: гражданин Петров, 67-ми лет от роду, на детской площадке в присутствии бабушек произнёс слово из трёх букв.
– Конкретизируйте! – взвизгнул Сидоров и вытер вспотевшую лысину. – Это было «дом»? Это было «рог»? Это была частица «как»?
– Нет, – прошептал осведомитель. – Это было короткое, ёмкое, суггестивное слово на букву «Х».
Сидоров побледнел. Он схватил «Краткий словарь запретных морфем» (издание третье, дополненное), пролистал до буквы «Х» и узрел там пустоту.

В тот же день в кабинете начальника департамента, полковника фон Энгельбрехта, состоялось экстренное совещание.
– Так-с, – сказал полковник, нервно теребя орден «За чистоту великого и могучего». – Петров произнёс нечто нелегитимное. Оно начинается на «Х». Что это могло быть? «Хор»? «Хан»? «Ход»? Господа, у кого есть версии?
– «Хмель»! – бодро выкрикнул младший цензор. – Явная пропаганда алкоголя!
– «Хвощ»! – добавил другой. – Растение, но с совершенно неприличной корневой системой!
– Молчать! – заорал фон Энгельбрехт. – Мы не дети. Мы знаем, о чём речь. В законе ясным по белому написано: «Запрещается нецензурная лексика». Слово это надобно было бы найти в словаре и массово заблюрить. Однако, в результате глубокого исследования последнего издания, такого звука, господа, не обнаружено! Парадокс! Суслика нельзя увидеть, потому что его нет!

И тогда Сидоров совершил подвиг. Он взял чистый лист бумаги, заварил себе крепкого чаю и написал статью во Всенародный журнал. Вступление было следующим:

«В настоящем артикуле рассматривается весьма противоречивая тема, которая может ввести в заблуждение, сбить с панталыку, поставить на уши или привести в крайнюю степень возбуждения интеллектуальную часть нашего общества, что, впрочем, не останавливает нас от обсуждения её среди широких масс. Если гражданин, взявшийся прочесть данную статью, подозревает в себе склонность к тревожности и панике, мы рекомендуем таковому почитать лучше что-нибудь из Виктора Великолепного. Для тех же, чей разум открыт для новых и неожиданных тем, мы представляем следующую фабулу: матерщина как средство нелегитимного выражения смыслов посредством 1-3 слов нецензурного окраса вместо использования словосочетаний или предложений, состоящих из нормированной законодательством лексики.
Не далее, как вчера, исполнительными сотрудниками Департамента по дезинфекции речи была обнаружена акустическая аномалия: звук, состоящий из трёх фонем, первой «Х», последней «Й», неизвестного происхождения, которая вызывает у граждан неконтролируемое желание перековать лошадь. Экспертная комиссия департамента пришла к мнению, что необходимо приравнять его воспроизведение к публичному действию, карающемуся конфискацией языка сроком на 15 суток».
И так далее, в различных вариациях департаментского абсурда.

Прочитав этот пассаж около десяти утра, полковник фон Энгельбрехт прослезился от умиления и распорядился: «Крутить. Нещадно. Сидорову – премию».
И завертелось.
Упомянутая в вышеприведённой статье экспертная комиссия наложила резолюцию: «Одобрено. Добавить к списку. Звук обозначить как «Специальный акустический комплекс (САК) № 771».

На следующее утро по всем детским площадкам страны были развешаны таблички: «Запрещается произносить САК-771, а также любые слова, на него похожие: "хв@стик", "хв@рост", "хр@шка" и имя американской актрисы по фамилии Кардашьян».

Гражданин Петров, однако, решил не молчать. Он сел на лавочку на всё той же детской площадке, вздохнул и выдохнул совершенно мирное, вкусное слово: «Хлеб».
– Милиция! Арестуйте его! – закричала бабка-осведомительница. – Он сказал это! Он произнёс этот... САК!
Петрова повязали. На суде он пытался объяснить, что просто хотел кушать, но судья, женщина в чёрной мантии и с красными от морального истощения глазами, вынесла вердикт:
– Учитывая, что звук «Хлеб» на 33,3% совпадает со специальным акустическим комплексом № 771, а также принимая во внимание, что во время произнесения вышеупомянутого звука гражданин Петров издал губами неприличное чмоканье (что квалифицируется как намёк на поцелуй взасос в общественном месте), – приговорить задержанного к общественным работам по вычёсыванию нецензурных намёков из шерсти бездомных кошек сроком на 15 суток.

Сидоров понял главное: закон не запрещает сами слова, ибо их, как учил покойный классик, «из песни не выкинешь». Он запрещает звуки и буквы. Но если букву нельзя удалить из алфавита, её можно заменить в нецензурном слове – точкой, звёздочкой, решёткой.
Ведь что есть наша нецензурная лексика? Это, как тонко подметил Сидоров далее в своей статье, сродни субституции, когда, например, к «мужскому» корню добавляется «феминитивный» суффикс и окончание. Например, работн_ица, адвокат_есса, министр_ша, актёр_ка. В нашем же случае речь идёт о таких лексемах, как «ж.па», «ох*еть», «пиз#ец». Иногда ещё встречается вариант записи латиницей полностью или с заменой матерного корня: ebanashka, pizdюк. Но всё это полумеры! Сидоров предложил вставку-пояснение «которое заканчивается на», заменяющую в каждом матерном слове одну, самую срамную букву.

Уже на следующий день по отделам разлетелась памятка:
Уважаемые граждане! Отныне в общественных местах запрещено произносить:
Ж (которое заканчивается на) па
Х (которое заканчивается на) й
П (которое заканчивается на) зда
Ё (которое заканчивается на) аный в р (которое заканчивается на) т
Полный пи (которое заканчивается на) дец
Особый восторг у сотрудников вызвала фраза, применяемая в отношении наиболее назойливых посетителей: «Х (которое заканчивается на) ли вы до меня до (которое заканчивается на) бались». Её признали образцом бюрократического совершенства – вроде и не откровенный мат, а мороз по коже.

Но Сидоров не остановился на достигнутом. Он обратил внимание, что граждане матерятся даже при чихании. Было издано предписание: произнесение звука «Апчх (которое заканчивается на) й» квалифицировать как мелкое хулиганство. А нейтральное «Зуб даю» приводило к ещё более серьёзным обвинениям: экспертная комиссия услышала в нём скрытое «без п (которое заканчивается на) зды».

– Вы только вдумайтесь! – вещал Сидоров на плановом совещании. – Гражданка, являющаяся женщиной распутного поведения, теперь официально именуется «бл (которое заканчивается на) диной» или «бл (которое заканчивается на) дищей». Или возьмём уничижительный церковный титул: «архипи (которое заканчивается на) дрит». Что это такое? А на вопрос «Ещё чего?» некоторые граждане имеют наглость отвечать: «А по (которое заканчивается на) баться тебе не завернуть?»

Полковник схватился за сердце.
– А числа? – простонал он. – А математика? Натуральное число с неизмеримым значением знаете?
– Ах (которое заканчивается на) лиард, – с готовностью отрапортовал Сидоров. – И вот ещё несколько примеров: наплевательское отношение – это «мне до п (которое заканчивается на) зды». Бесконечно много – это «до х (которое заканчивается на) я». Более того, граждане пребывают в состоянии шока, будучи «в ах (которое заканчивается на) е». А приказывают заткнуться, используя конструкцию «е (которое заканчивается на) ало завали».

Совещание зашло в тупик, когда Сидоров зачитал пословицы, собранные агентурой в пивных ларьках:
«Где совесть была, там х (которое заканчивается на) й вырос».
«Был бы х (которое заканчивается на) й, а подх (которое заканчивается на) йки найдутся».
«Весь в поту и х (которое заканчивается на) й во рту».
«Война – х (которое заканчивается на) йня, главное манёвры».
«Вот те нате, х (которое заканчивается на) й в томате».
«Девятый х (которое заканчивается на) й без соли доедать».
А также фольклорную топонимику: «Голох (которое заканчивается на) евка» и «Мухоср (которое заканчивается на) нск». И вдобавок упомянул представителя внеземных цивилизаций – «е (которое заканчивается на) аноид».

– Они уже и в космосе матерятся! – закричал фон Энгельбрехт, впившись пальцами в густую шевелюру. – Скоро науку назовут «е (которое заканчивается на) анистика»! А предвыборный лозунг вы слышали?! «Голосуй не голосуй, всё равно получишь х (которое заканчивается на) й»!
– Господин полковник, – тихо сказал Сидоров, – мы можем запретить всё. Но тогда граждане начнут ругаться паузами. И мы услышим, как тишина произносит то, что заканчивается на «уй».
Наступила гробовая тишина. Полковник выпил валокордин и подписал указ о создании нового отдела – по борьбе с невысказанными намёками.


Глава 2. Устав выживания для простого человека

Пока в департаменте Сидорова штамповали циркуляры с конструкцией «которое заканчивается на», народ искал лазейки. И нашёл.
В подмосковном НИИ бытовой словесности была тайно разработана и размножена на самиздатовском ксероксе «Инструкция для гражданина: как выжить без мата, но с матом».

Текст инструкции был лаконичен и мудр:

Главное правило: не материться в присутствии чужих женщин и своих детей.

Материться обязательно:

1. За рулём (при условии, что в машине нет чужих женщин и своих детей). Исключение: если чужая женщина сама только что подрезала – тогда она автоматически переходит в разряд «муд@ков».
2. На стройке (там обычно не бывает чужих женщин и своих детей). При этом отмечается высокий КПД: один трёхэтажный мат заменяет работу подъёмного крана.
3. На кухне, когда схватился за горячую сковородку. Даже если свои дети при этом присутствуют – им тоже необходим данный навык на случай будущей горячей сковородки. Таким образом, травматизм совмещается с просвещением.
4. Во всех остальных случаях, требующих обращения к высшим силам (упал молоток на ногу, кончились деньги, день выборов, вечерние новости по телевизору), но при строжайшем соблюдении главного правила, описанного выше.

Ознакомившись с инструкцией, переданной осведомителем из соседнего отдела, Сидоров пришёл в ярость. Он написал докладную начальнику департамента: «Авторы инструкции предлагают легализовать нецензурную лексику под видом бытовой необходимости. Предлагаю приравнять хватание за горячую сковородку к публичному действию, а слово «блин» в контексте кухни считать отягчающим обстоятельством, ибо это есть очевидный эвфемизм».
Полковник фон Энгельбрехт наложил резолюцию: «Сковородки конфисковать. Детей от греха подальше кормить только холодными пельменями».


Глава 3. Филологический вояж

В командировку в Санкт-Петербург Сидоров поехал с особым заданием: собрать материал о распространении сквернословия среди научной интеллигенции. Местом сбора была избрана кафедра филологии РГГУ.
Сидоров зашёл якобы по какому-то формальному делу и, проходя мимо полуоткрытой двери, услышал голоса: в учительской громким хрипловатым шёпотом переговаривались две престарелые питерские профессорши. Одна – в пуховом платке, вторая – с лорнеткой на цепочке.
Приложив ухо к щёлке в ожидании услышать «анапест», «хорей» и «амфибрахий», он тут же понял, как глубоко ошибался.
За три минуты диалога цензурных слов набралось не более пяти процентов. Остальное было... музыкой. Сидоров заслушался так, что не мог оторваться от дверного проёма. Хрипловатые голоса звучали как песня. Старушки не ругались – они кантовали реальность.

– Агриппина Евграфьевна, голубушка, – пропела первая, поправляя платок, – а не кажется ли вам, что диссертация этого соискателя П.Т. Ушкина – полная ху (которое заканчивается на) ня?
– Вы абсолютно правы, Афродизиака Панталоновна – ответила вторая, сверкнув лорнеткой. – Невообразимое го (которое заканчивается на) нище. Я вчера имела удовольствие прочитать оппонентский отзыв. Там такая п (которое заканчивается на) здае (которое заканчивается на) отина, что даже ё (которое заканчивается на) анога (которое заканчивается на) донный х (которое заканчивается на) епид (которое заканчивается на) рас Левкинсон отдыхает.
– Самое печальное, – вздохнула первая, – что этот долбо (которое заканчивается на) б намедни опять нах (которое заканчивается на) ярился со своей аспиранткой.
– Ах, оставьте, – отмахнулась вторая. – Быть в состоянии шока от современной науки – это не что иное, как пребывать в постоянном, нескончаемом ах (которое заканчивается на) е. Но я уже привыкла. Удивление, смешанное с омерзением? Это наш методологический инструментарий.

Сидоров стоял, прижавшись к косяку, и мелко трясся. Он вынул из внутреннего кармана жилетки рабочий блокнот и дрожащей рукой записал всё дословно – для отчёта.


Глава 4. Историческая справка (из архива)

Вернувшись из командировки в столицу, Сидоров решил ударить по корням зла. Он запросил архивные данные и получил выписку из трудов Института русского языка имени Виноградова. Текст поверг его в ступор:
«Неполное изучение источников XV–XVI веков позволяет выявить для того времени 67 топонимических названий (около 0,1%), производных от обсценной лексики, включая: 5 названий от слова «@лда», 13 – от слова «п$зда», 3 – от слова «х#й», 5 – от слова «бл&дь», 8 – от слова «@бать».
Примеры:
речки: Бл&дея, @ботенка, П$здюрка, На@буха и Нена@буха;
волость @лда;
пустоши Х#ярово, П$зделёво-Долгое, П$здино, П$здоклеин починок, Х#инкова пустошь;
деревни П$зделка, П$зденково, П$здюрино, Х#йково, @бехово, По@блица;
селище М#дищево;
овраг Бл&дейский отвершек.

Сидоров сидел над этим списком и плакал.
– Господин полковник, – прошептал он, – они не матерятся. Это наша история. Это топонимика. Вы понимаете, что мы должны переименовать? Речку Бл&дею – в «Водоём, которого не следует называть». Овраг Бл&дейский отвершек – в «Геологическую аномалию № 2». Деревню Х#йково – в «Населённый пункт, название которого заканчивается на "йково"».

Фон Энгельбрехт долго молчал. Потом достал графин с водкой, налил себе и Сидорову.
– Сидоров, – сказал он. – А давайте… ничего не будем переименовывать? А просто запретим все эти слова. И будем говорить: «Речка, которая теперь безымянная». А граждане поймут. Они всегда понимают.
– Поймут, – кивнул Сидоров. – И скажут: «А, это та самая, которая заканчивается на…»
– Молчать! – заорал полковник.


Глава 5. Дело о слове, которое «дуло», под грифом «Совершенно секретно, лингвистически опасно»

В один прекрасный (то есть ужасный) день Сидоров сидел над сводкой самых частотных нарушений. Статистика была убийственной: 73% протоколов составляло слово, которое он теперь писал только с точками. Эти точки в голове Сидорова не давали ему покоя.

– Почему? – спросил он у ночного дежурного филолога, которого департамент держал на цепи в подвале. – Почему «б…дь» стало матерным? Оно что, изначально было таким? Может, его придумали анархисты?
Филолог (кандидат наук, оборванный, с замутнёнными глазами) недобро усмехнулся и попросил закурить. Сидоров дал. И услышал лекцию, которая перевернула его бюрократический мир.
– История эта, – начал филолог, затягиваясь, – о том, как вполне нормальное и часто употребляемое слово стало матерным. Слово «б…дь» раньше употреблялось довольно часто. И ничего плохого в этом слове не было. Его не стеснялись говорить ни священники, ни знатные люди, ни поэты, ни писатели. Жило-было такое праиндоевропейское «bhla», которое означало «дуть». Тогда слово «дуть», кстати, воспринималось иначе.
– Не надо про «дуть», – поморщился Сидоров. – У меня и так паранойя.
– От этого корня пошли английское «bladder» – пузырь, пустомеля, французское «bla-bla-bla» – пустая болтовня. Мы, кстати, тоже иногда говорим «бла-бла-бла» и не знаем, что по сути это было одно и то же слово с матерным. А ещё от этого корня произошёл глагол «бл…дити», который означал «обманывать», «пустословить». Отсюда – слово «б…дь» и прилагательное «б…дский».
Сидоров схватился за голову.
– То есть, когда Пётр Великий в своём законе запрещал распевать «б…дские песни», он имел в виду… лживые и неоправданно порочащие других песни?
– Именно, – кивнул филолог. – Без всякого разврата. Обычная политинформация.
– А дальше? – прошептал Сидоров.
– А дальше – Анна Иоанновна, – филолог перешёл на трагический шёпот, – крайне грубая и невежливая особа, занималась не правлением, а придурью, доверив государство немцу Бирону. Про Бироновщину слыхал?
– Я-то слышал, – сказал Сидоров. – Но при чём тут…
– При том. Анна Иоанновна очень боялась свержения. Устроила Канцелярию тайных розыскных дел. И очень многие называли её именно этим словом. А её политику – «б…дской». Потому что она была лживой и пустословной. Канцелярия выискивала всех, кто употреблял слово «б…дь». И запретила его. Публично. Под страхом дыбы.
Сидоров замер.
– Так вот почему оно стало матерным? Из-за императрицы?
– Из-за её страха. А современное значение – развратница – слово получило позже, слившись с «блудити». Отличались-то они всего одной буквой. Но запрет остался. И теперь вот ты, Сидоров, сидишь и выписываешь штрафы за праиндоевропейское «дутье».

Сидоров встал. Несколько раз прошёлся туда-сюда по подвалу. Остановился у портрета Самого.
– То есть я борюсь… с ветром?
– С пузырём, – поправил филолог. – С французским «бла-бла-бла». С тем, чем сейчас весь наш департамент и занимается, кстати.

На следующий день Сидоров подал рапорт с требованием исключить слово «б…дь» из списка запрещённых. Приложил историческую справку на сорока листах и приписку от руки:
«P.S. Нет ничего более отвратительного, чем использовать это слово в качестве междометия и употреблять его через слово. Но использовать его по назначению – для обозначения пустословия и лжи – есть наш гражданский и исторический долг. Особенно в отношении тех, кто врёт с высоких трибун. К слову, вчерашнее выступление министра культуры было именно таким – б…дским в петровском смысле».

Рапорт ушёл наверх. Через три дня вернулся с резолюцией полковника фон Энгельбрехта, написанной красными чернилами и с тремя восклицательными знаками:

«ЗАПРЕТИТЬ ПРАИНДОЕВРОПЕЙСКИЙ КОРЕНЬ BHLA!!! ОСОБЕННО ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЙ ЗВУК "Х". ФОН ЭНГЕЛЬБРЕХТ».

А внизу, мелким почерком, кто-то из канцеляристов приписал: «Бла-бла-бла, короче».

Подпись была неразборчивой, но очень красноречивой. Канцеляриста так и не поймали. Ходили слухи, он уехал в деревню Х#йково (переименованную к тому моменту в «Населённый пункт, название которого заканчивается на "йково"»), где и живёт до сих пор, разводя гусей и изредка матерясь на все четыре стороны – чисто из лингвистических соображений.


Глава 6. Апокалипсис

Изучив сигнал, поступивший от начальника департамента фон Энгельбрехта, экспертная комиссия постановила: лишить  Сидорова всех государственных орденов и медалей, включая орден «За чистоту эфира» первой степени, а также квартальных премий и тринадцатой зарплаты.
Спустя неделю, проанализировав на очередном совещании саму фамилию Сидоров, комиссия пришла к выводу, что это эвфемизм другого слова, начинающегося с буквы, соседствующей в алфавите с буквой «С», и постановила эту фамилию отменить. А вместе с ней отменили и самого #идорова, и осталась на его месте за письменным столом лишь зияющая, заблюренная пустота.

На календаре был 20… год. В стране по-прежнему стояла та самая звенящая тишина, в которой любой чих квалифицировался как «апчх (которое заканчивается на) й», а за географическое уточнение «Нена@буха – левый приток @ботенки» можно было получить пятнадцать суток.

Даже молчание, записанное на диктофон, комиссия по борьбе с сурдолексикой признавала «содержащим невысказанный, но подразумеваемый мат». Только где-то в подвалах плакали буквы «Б», «Ё» и «Х» и внезапно попавшая под запрет запятая, потому что она напоминает… ну, вы поняли, что.

На детской площадке по-прежнему сидел гражданин Петров и, глядя на табличку «САК-771 запрещён», учил внука новому вежливому обращению:
– Внучок, скажи: «Дедушка, а не завернуть ли тебе, пожалуйста, по (которое заканчивается на) баться?»

А в Питере, на кафедре филологии, две профессорши в платке и лорнете пили чай с баранками и, перекрикивая райотдел по борьбе с акустическими комплексами, вели вечный разговор громким хрипловатым шёпотом:
– А помните, голубушка, как раньше-то хорошо было? Скажешь, бывало, «ё (которое заканчивается на) аный в р (которое заканчивается на) т» – и все понимают. А теперь? Теперь надо пояснять, на что заканчивается.
– Надеюсь, – отвечала вторая, – что закончится это всё когда-нибудь на… Ну, вы поняли.

И обе засмеялись тем особым смехом, который филологи называют «смех сквозь слёзы», (который заканчивается на) «ец».