31. Незнакомка

1905–1907 годы для Блока – это трудное время, победа темных сил над светлыми.
О Прекрасной Даме речи уже не идёт. Теперь она воплощение ада. Любовь к ней – путь во тьму. Потерянный Идеал уже не возбуждает творческого вдохновения.
И поэт находит замену – алкоголь, падшие женщины, «изнанка» жизни.

В 1906 году Блок мало бывает дома, предоставив его влюблённым - жене и Андрею Белому. Как правило, утром, разложив по карманам несколько записных книжек, поэт отправляется на прогулку по Петербургу, или путешествует поездом по его окрестностям, останавливаясь на отдалённых маленьких вокзальчиках.
В ресторане на ст. Озерки он нашёл уединенное кафе и часто сюда захаживал, подолгу сидя за бутылкой вина, или штофом водки. Здесь и родились строчки его знаменитой «Незнакомки».

По воспоминаниям Белого, однажды, когда друг был в его квартире наедине с Любой, Блок возвратился домой в полночь. Сказал жене: «Да, Люба, я пьян».
Потом вынул из кармана исписанный листок с такими строками:

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
               
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
               
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
24 апреля 1906. Озерки 

Одной появляться в ресторане, да ещё и регулярно, в те времена могла только продажная женщина. Блок в таких возвышенных тонах описывает заурядную проститутку, по-видимому, весьма элитную. Современники вспоминали, что после публикации этих стихов, подобные «незнакомки» начали приставать к мужчинам, говоря: «Я незнакомка. Пойдём познакомимся поближе. Я покажу вам очарованную даль!».

"Незнакомка" вошла во вторую книгу стихов Блока «Нечаянная радость (1907 г.) , после которой поэт стал массово читаемым и знаменитым. После этой публикации Блок приобрел известность в литературных кругах. 

В 1906 году Блок закончил обучение в университете, сдав выпускные экзамены на «хорошо» и «отлично», хотя готовился к ним в питейных заведениях. Ведь дом заняли влюблённые – любимая жена и его лучший друг.

Александр Блок начал употреблять алкоголь ещё в студенческие годы — во время обучения на юридическом факультете Петербургского университета.

В другом стихотворении от 26 октября 1908 года он пишет:
"Я пригвождён к трактирной стойке.
Я пьян давно. Мне всё — равно.
Вон счастие моё — на тройке
В сребристый дым унесено…

И только сбруя золотая
Всю ночь видна… Всю ночь слышна…
А ты, душа… душа глухая…
Пьяным-пьяна… пьяным-пьяна…

Александр понял, что Прекрасная Дама его предала. Хотя внешне он остался спокойным, но в душе бушевал ураган чувств. Он ведь любил её, пусть своеобразно, без интима, но честно и неизменно. А посещение борделей, в его понимании, это не измена. Прекрасную Даму нельзя унижать плотскими утехами. Теперь иллюзия ушла – она такая же, как и все женщины. В дальнейшем Люба это только подтвердила.

Часто пьяные загулы сопровождались выходками, шокирующими общественность, битьем посуды и угрозами. «Мне жить нестерпимо трудно. Такое холодное одиночество - шляешься по кабакам и пьешь…» - писал поэт своей матери.

Николай Корнеевич Чуковский (сын знаменитого писателя Корнея Чуковского) писал о том, как впервые увидел Александра Блока. Это случилось осенью 1911 года – Николаю тогда было всего семь лет. Они выходили с отцом из «Пассажа» на Невский проспект и встретили Блока на тротуаре. По словам Николая, он хорошо запомнил образ поэта – тот был высок, в шляпе, в мокром от дождя макинтоше и держался очень прямо.
«Он пошел направо, в сторону Адмиралтейства, а мы с папой налево. Когда мы остались одни, папа сказал мне: «Это поэт Блок. Он совершенно пьян».
Как вспоминает Николай Чуковский, после этого он видел Блока еще не раз. Но это был уже совершенно новый Блок.

«Мне казалось, что от того Блока, которого я видел в 1911 году, не осталось ни одной черты — до того он изменился. Он больше нисколько не был похож на сомовский портрет. Он весь обрюзг, лицо его стало желтым, широким, неподвижным» (Источник: «Литературные воспоминания. Я видел Блока»).
И это неудивительно, ведь алкоголь постепенно подрывал здоровье поэта. К тому же ситуацию усугублял периодический прием наркотиков, таких как морфий и кокаин.

Вспоминал его и русский поэт Георгий Владимирович Иванов, отмечая, что время от времени Блока тянуло на кабацкий разгул (именно подчеркнуто кабацкий). Холеный и барственный Александр Блок, по его словам, тянулся к самым грязным и прокуренным злачным местам. «Слон» на Разъезжей, «Яр» на Большом проспекте. После «Слона» или «Яра» – к цыганам… Чад, несвежие скатерти, бутылки, закуски… Кругом пьяницы, - вспоминал Г. Иванов.

Знали о загулах Блока и Мережковские: "Нам, конечно, известно было то, что говорили о Блоке: говорили, что он "кутит"... нет, что он пьет, уходя один, пропадая по целым ночам... Удивлялись: один! Точно это было удивительно. Неудивительно; а если важно - то не само по себе, а вот то, что тут опять и блоковское одиночество, трагичность - и "незащищенность"... от рока, от трагедии?" Была в нем и определенная неуверенность в себе, настороженность и боязнь.

Конечно, за всю жизнь Блок несколько раз пытался избавиться от своей зависимости, но все тщетно. Алкоголизм стал его верным товарищем до конца дней.

В окололитературной истории образ Блока остался олицетворением некоего русского Дон-Жуана, соблазнителя бесчисленного количества восторженных поклонниц его творчества. Хорошо знавший Блока писатель Георгий Чулков- его приятель и собутыльник вспоминал:
"У Блока было две жизни - бытовая, домашняя, тихая, и другая - безбытная, уличная, хмельная. В доме у Блока был порядок, размеренность и внешнее благополучие. Правда, благополучия подлинного и здесь не было, но он дорожил его видимостью. Под маскою корректности и педантизма таился страшный незнакомец - хаос". (Георгий Чулков. Годы странствий. Из книги воспоминаний. 1930).

Эта хмельная уличная жизнь поэта состояла из кутежей и встреч с публичными женщинами. Как известно, Блок рано начал пользоваться услугами проституток, удовлетворявших до поры до времени его потребности в физической близости с женщинами. В дневниках и письмах Блок неоднократно упоминал о пьянстве. Например, в 1904 году он признавался другу: «Так хочется закусить удила и пьянствовать». В 1908 году писал жене: «Пишу тебе совершенно больной и измученный пьянством».

Мать тревожила разгульная жизнь ее любимого сына. Но он ее успокаивал: 
"Мама, ты совершенно напрасно беспокоишься... Эти дни тоже было не без пьянства. Под мутно-голубыми и дождливыми рассветами пили мы шампанское, я почему-то (?) наелся устриц — и т. д. Но — «все невинно». Главное, что это не надрывает меня. Моя жизнь катится своим чередом, мимо порочных и забавных сновидений, грузными волнами. Я работаю, брожу, думаю. Надоело жить одному. «Праматерь» кончена (вчерне), «Песню Судьбы» на днях кончаю. Отчего не напиться иногда, когда жизнь так сложилась: бывают минуты приближения трагического и страшного, ветер в душе еще свежий; а бывает — «легкая, такая легкая жизнь» (Сологуб). — но неужели ты не можешь этого согласовать это со мной? Ведь путь мой прям, как все русские пути, и если идти от одного кабака до другого зигзагами, то все же идешь все по тому же неизвестному еще, но, как стрела, прямому шоссейному пути — куда? куда? И потом — Друзья! Не все ль одно и то же:
Забыться вольною мечтой В нарядном зале, в модной ложе, Или в кибитке кочевой?
Целую. Саша (из письма матери 28 апреля 1908 года).

Более откровенно, с отчаянием пишет блок о своем состоянии жене:
"Пишу тебе совершенно больной и измученный пьянством. Всё это время меня гложет какая-то внутренняя болезнь души, и я не вижу никаких причин для того, чтобы жить так, как живут люди, рассчитывающие на длинную жизнь.
Положительно не за что ухватиться на свете; единственное, что представляется мне спасительным, — это твоё присутствие, и то только при тех условиях, которые вряд ли возможны сейчас: мне надо, чтобы ты была около меня неравнодушной, чтобы ты приняла какое-то участие в моей жизни и даже в моей работе; чтобы ты нашла средство исцелять меня от безвыходной тоски, в которой я сейчас пребываю.
Кажется, ни один год не был ещё так мрачен, как этот проклятый, начиная с осени.
Пойми, что мне, помимо тебя, решительно негде найти точку опоры, потому что мамина любовь ко мне беспокойна, да я и не могу питаться одной только материнской любовью. Мне надо, чтобы около меня был живой и молодой человек, женщина с деятельной любовью; если этого никогда не будет, то мне ничего не останется, кроме пустой и зияющей темноты, когда я растрачу все мои жизненные силы.
Только на такое опускание по наклонной плоскости я сейчас способен, потому, может быть, что не имею твёрдой веры в то, что ты придешь ко мне.
Едва ли в России были времена хуже этого. Я устал бессильно проклинать, мне надо, чтобы человек дохнул на меня жизнью, а не только разговорами, похвалами, плевками и предательством, как это всё время делается вокруг меня.
Может быть, таков и я сам — тем больше я втайне ненавижу окружающих: ведь они же старательно культивировали те злые семена, которые могли бы и не возрасти в моей душе столь пышно.
От иронии, лирики, фантастики, ложных надежд и обещаний можно и с ума сойти.
Но неужели же и ты такова? Посмотри, какое запустение и мрак кругом! Посмотри трезво на свой театр и на окружающих тебя сценических деятелей.
Мне казалось всегда, что ты женщина — с высокой душой, не способная опуститься туда, куда я опустился.
Помоги мне, если можешь.
Я даже работать не могу, не вижу цели. И эти дни все похожи один на другой, ужасно похожи. И если подумаешь, что ещё много таких, совсем тошно. Лечь бы и уснуть и всё забыть" (23 июля 1908 года).

Иногда алкоголь был необходим поэту как средство, возбуждающее его воображение, дающее эмоциональный подъем, творческую энергию, снимавшее усталость и депрессию. Постепенно спиртное все больше подрывало здоровье поэта, принимая форму тяжелого запойного алкоголизма. Возможно, что это было не просто пристрастие знаменитого поэта, но существовала в нем и определенная идейная подоплёка. В его записной книжке упоминались «два мира: сон и опьянение», где дионисийское начало (связанное с алкоголем) противопоставлялось аполлоническому (светлому). После прочтения в 1906 году статьи Фридриха Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» он записал в дневнике, что «поэту надо было погрязнуть в разврате, чтобы потом снова переродиться».

Из дневника 1912 года: "Придется сегодня где-нибудь есть, что, увы, сопровождается у меня пьянством". Поэт предпочитал шампанское, мадеру, шабли и ликёр. А после кутежа он ехал к женщинам. Из дневника Блока 1911 года: "...шампанское, устрицы, вдохновения, скука; не жалуюсь, но и не доволен".

Из дневника Блока 1911 года: "Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино... Акробатка выходит, я умоляю ее ехать. Летим, ночь зияет. Я совершенно вне себя. Тот ли лихач — первый или уже второй,— не знаю, ни разу не видал лица, все голоса из ночи. Она закрывает рот рукой — всю ночь. Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то сила и тайна. Часы с нею — мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок. Она скрывается в переулке — известном и неизвестном, глухая ночь, я расплачиваюсь с лихачом".

Блок несколько раз пытался лечиться, но тяга к спиртному останется до конца жизни. Только «сухой закон», введенный в России в годы Первой мировой войны, несколько уменьшил дозы алкоголя, употребляемого поэтом. Однако после революции, служа председателем Петроградского Союза писателей, Блок пристрастился к «балтийскому коктейлю» – смеси водки с к-м, излюбленному напитку революционных матросов.