Эхо забытой крови. Глава 10. Элиан

Глава 10. Элиан

Туманная Бездна поглотила меня, вновь обручив с вечностью.

Я снова стал нескончаемой тишиной, отринув мир живых. Прочь от её шумного дыхания, дребезжания их мелочных споров и едкой кислоты командирского страха, оседающего на моих губах. В этой серой пустоте не осталось ничего, кроме фантомного вкуса её яростного огня.

И это было единственное, что имело для меня значение.

Я замер… Медленно выдохнул, закрывая глаза. Мои движения здесь тянулись, словно тот самый выдох — такой же долгий и бесконечный. Хватит бороться со своей сущностью, изувеченной и выжженной, под стать этой мёртвой земле. Мой уход во мрак был актом милосердия к ним, а не к себе. Иначе стал бы пировать их жизнями, а я дал зарок:

Только падаль, те кто потерял право дышать.

Глубокий, жадный вдох… И этот глоток воздуха в одиночестве, первый за сотни лет, оказался ядом. Бездна не просто окружила меня, она прорвала плотину и хлынула внутрь чёрным штормом. Туда, где только что горело её пламя. Дар вернулся к ней, оставив во мне не просто жуткий голод…а невыносимую боль.

Вкус её страха…

Представь, что тебе на миг пришили руку. Живую, тёплую и под кожей бьётся пульс. Ты успеваешь сжать кулак, чувствуешь, как жизнь толчками бежит по венам. А затем взмах лезвия и её снова нет. И воет не пустая культя, а пытает память о том, каково это — быть целым. И именно этот призрачный след выжигает меня сильнее, чем весь мрак моей личной Бездны.

Плащ волочится по земле, пеленая ноги свинцовым саваном. На нём горят точки звёзд — блёклое эхо миров, поглощённых моим голодом.

Мои вечные якоря…
Напоминание о том, кто я и на что способен.

Я ведь не просто отдал её силу, а выдрал из груди свой последний свет. Добровольно вывернул себя наизнанку. Растряс, как нищий, последние крохи своей души и потратил слишком много себя… Исчерпал всё до капли…

Ради неё.

Зачем эта жертва? Какое право имел я, палач и чудовище, сочувствовать её боли? Почему моя тьма внутри вдруг отступила перед чужим мучением, оставив меня истекать своей же кровью в этой тишине?

Мой дар — это вечная петля на шее. Бездна не прячется во тьме, она пустила корни прямо за рёбрами, свив гнездо там, где когда-то билось моё сердце. Внутри неё копошится шелуха чужих жизней, их крики и плач, которые я обязан слушать до конца своих дней. Моя личная «библиотека» только что приняла новый том, горькую рукопись её страданий, которую я выменял на свой проблеск души.

И главный фолиант здесь — пепел сожжённых миров.

Пыльные трактаты, погребённые под руинами Дома Безмолвия, наконец-то дали имя проклятию. Мой предок — святой безумец. Когда вселенная трещала по швам, он пытался поглотить сам Раскол. Втянул этот хаос в себя, даруя остальным шанс на побег и запечатал тьму собственной плотью. Он купил миру ещё один короткий вздох, но превратил нашу кровь в вечную тюрьму. И теперь мёртвый пепел краха засел в ядре нашего рода, словно раскалённый осколок стекла в незаживающей ране. С того дня наше наследие — это неутолимый, изнуряющий голод. Я жру чужую магию и жизни, только ради того, чтобы хоть на миг приглушить пожар в груди.

Но финал всегда один… Я обречён на проигрыш.

Пустая оболочка… Ходячий саркофаг для эха погибшего мира...

Учитель из чудовища… Чему я её научу? Ломать себя? Я сам скулящая от голода тварь в этой мёртвой глуши. Какое право я имел соглашаться? Я ведь знаю, что всё к чему я прикасаюсь, начинает смердеть тленом.
Но я, как последний трус, просто захотел погреться у её костра, пытаясь вновь почувствовать себя живым.

 Я почуял их дыхание прежде, чем увидел. Единственная падаль в этих краях, которой мой голод брезговал, потому что в них не было и капли души. Сама глушь безостановочно выплёвывала этих тварей, вынуждая меня день за днём оттеснять их от рубежей чистых земель.

А в последнее время их поголовье росло, и я не находил этому причин.

Медленный шаг сорвался на бег.

В ладонях с сухим шелестом соткались клинки из воронёной стали, синхронно резанув по глазам серебряным бликом. На миг я завис в воздухе и оттолкнувшись от самой пустоты, с размаху обрушился вниз, вколачивая лезвие глубоко в череп чудовища. Не теряя ни секунды, пока вторая тварь не опомнилась, я крутанулся вполоборота и метнул другой клинок, целясь точно в сердце. Хрипы захлебнулись, перейдя в предсмертный сип, и туманные низины жадно впитали новое эхо.
Приземлившись у самой черты, я вгляделся в даль.

Там люди… Живые земли…

Какая сила упрямо гонит их сюда на рубеж? За все мои бесконечные века это второй раз, когда падаль этих земель прёт толпами к границе, как безумные.

Сцепив зубы, я выскреб из себя последние крохи истощённой силы и ударил ладонями в землю, возводя барьер. Магия вспыхнула холодным, лунным серебром, на короткие секунды прошив пасмурное небо ярким светом.

Ради чего я надрываюсь? Неужели монстр внутри меня так отчаянно хочет верить, что в его выжженной утробе ещё теплится человек?

Ноги подкосились. Остатки воздуха выбило из груди, но я резко выпрямился, ломая собственную слабость. Голод за рёбрами взвыл так, что потемнело в глазах, требуя свою кровавую дань.

Контроль — моя единственная религия. Я служу ей ежесекундно, без права на сон и пощаду. Оступиться нельзя… Мой разум, как натянутая струна, удерживающая Бездну. Нить, которая каждый миг режет пальцы до крови.

И плата за этот поводок — вечная изоляция.
Тюрьма, где я и заключённый, и страж.

Чёрные клинки в моих руках — это когти монстра, проросшие наружу. Ломкие, жуткие отростки моей изголодавшейся души. Их мертвенная стужа пробирается сквозь плотную кожу перчаток, въедаясь прямо в суставы. И сейчас сталь очень голодна… Она чувствует тепло чистых земель и требует живой крови. Я держу за хвосты двух ядовитых гадюк, мечтающих сожрать своего хозяина. Вся моя жизнь это насилие над собственной сутью, удержанное моей же силой воли.

И я хозяин этого голода до тех пор, пока сам сильнее его жажды.

Её силуэт прорезал темноту памяти. Я видел всё: как дрогнули её тонкие пальцы, как сброшенные оковы осквернили тишину своим падением и как её поглотил яростный шторм. В той точке невозврата мы сравнялись… Я совершил такое же предательство себя, когда шагнул в это пламя, ломая клятву молчания ради её же спасения.
Кто мы теперь? Наверное, просто две сломанные стихии, запертые в тюрьме собственного величия.

Бездна перешла на крик.

Мне нужно зашить эту рану… Сейчас же. Любой ценой.

Я снова найду ядовитые сгустки призраков Раскола. Сожру их уродливое, изломанное существование, чтобы забить этой швалью пустоту, оставшуюся после её огня.

Мои сапоги тихо ступают по праху Дома Безмолвия.
Здесь моё единственное пристанище… Тут мёртв даже ветер. Тёмные зеркала земли смотрят на меня снизу вверх, возвращая лишь отражение изношенного плаща и призрака внутри него. На моих плечах догорает история: яркие точки поглощённых душ блёкнут, превращаясь в тяжёлый, серый пепел.

Руины привели меня к подножию ледяного шпиля. Трое. Призрачные, дымящиеся тленом силуэты. Моя магия поманила их, как свет в окне заброшенной усадьбы. Они пришли кормиться мною…

Глупцы. Вы лишь дрова для моей топки.

Они рванули ко мне, хрипя от жажды урвать хоть каплю её света. Я не стал поднимать клинков, только медленно раскрыл ладони, выпуская черноту. Перестал сдерживать Бездну и позволил голоду сожрать их своим взглядом.
Внутренний хор мертвецов взвыл в унисон:

«Корми! Корми нас, пока мы не принялись за твоё сердце!»

То, что происходит дальше вызывает лишь тошноту. Меня выворачивает наизнанку от брезгливости. Жалкая, убогая подделка под сытость. Всё равно что заливать в глотку тухлую жижу, пытаясь стереть из памяти вкус дорогого вина. Приносит ли это сытость?

Нет. Только свинцовый вес.

Краткий миг и от теней Раскола остаётся только жирная чёрная сажа, тающая пеплом в воздухе. Мой личный ад затихает, поглотив их агонию и рот забит ядовитым прахом. Кощунство топить печь гнилыми костями, но у меня нет другого выбора. Я замер среди парящего пепла, чувствуя, как безупречная сталь моей сути даёт трещину. Хвалённый, внутренний стержень трескается, изъеденный кислотной ржавчиной собственного отчаяния.

Я отшельник… Изгой живого мира…
Вечный подмастерье гробовой тишины.

Во мне течёт кровь предка, который сжёг себя дотла, чтобы выкупить у хаоса отсрочку и его пепел проклятия — моё единственное наследство.

Вот только я — не герой и не веду этот мир к свету.
Я просто держу на цепи тьму, запертую в этих руинах и под моими рёбрами, не давая ей сожрать последний шанс на завтра. Как могильщик, разрывающий голыми руками землю для собственной сути. Но я буду рыть до тех пор, пока на самом дне этой ямы не нащупаю семя нового мира.

Жизни, в которой я наконец смогу обрести себя.

Я бросаю последний взгляд на рубеж. Где-то за гранью тумана догорает солнце, недоступное мне, как чужая мечта.

Шаг… Ещё шаг…

Мрак этих земель принимает меня, пока я давлю в себе желание оглянуться, а подол плаща волочится по изломанному льду, словно погребальный шлейф моей участи.
Камень Дракона.
Я повторяю эти слова, как молитву, уводящую меня глубже в темноту низин. Последнее предание для тех, кто перешёл черту и если фолианты не лгали, то этот артефакт вытравит моё раскалённое стекло из-под рёбер и очистит кровь от проклятия, не уничтожив тело.

Безумие? Пусть так. Но праху терять нечего, то почему бы не бросить свои кости в это мифическое пламя?

И я продолжаю идти. Остановка — значит смерть. Стоит мне замереть, как тварь внутри начнёт говорить со мной. И в её страшном гуле я неизбежно расслышу собственный голос, шепчущий «поглоти».

Я — скиталец, баюкающий осколок апокалипсиса внутри себя. Выхода всего два: либо я извлеку его, либо он допьёт меня без остатка. И тогда в этих гиблых краях станет на ледяную статую больше.
На одну пустую, застывшую тень, лишённую даже собственного эха.

Но прямо сейчас меня ведёт не Камень Дракона…

Меня выворачивает и тянет дикий, удушающий зов.

Зов её боли.

* * *;