Операция печать

Точные науки я невзлюбил еще со средней школы. Формулы по физике казались мне клинописью погибших цивилизаций, химия пахла исключительно хлоркой, а от одного слова «алгебра» начинался нервный тик.

Зато по гуманитарной части я был королём. Сочинения строчил как из пулемёта «Максим», литературу устно мог сдавать хоть спросонок, а уж нарисовать — от натюрморта до дружеского шаржа на училку по химии — милое дело. Художественный дар в итоге меня и спас.

И вот позади десятый класс: лето, солнце, а впереди — институт.

Документы я сдал в Текстильный, на факультет «Моделирование и конструирование швейных изделий». Там надо было сдавать экзамен по рисованию. Конкурс был сумасшедший — 25 человек на место, поэтому для поступления требовалось получить круглые пятёрки.

Стратегический расклад был прост, как три копейки. За сочинение я не переживал — твёрдая пятёрка. Литература — ещё одна. Рисование — без вариантов, высший балл. И всё бы пело и плясало, если бы не математика. Этот экзамен стоял в расписании предпоследним и смотрел на меня, как прокурор. Там пахло не просто «завалом», там пахло полным крушением надежд.

И здесь крылся главный подвох: экзаменационный лист забирали насовсем только после финального экзамена — документ уходил в архив приёмной комиссии навсегда. Будь математика последней — моя авантюра вскрылась бы на первом же консилиуме. Действовать нужно было ювелирно и строго на предпоследнем рубеже, пока бланк после оценки ещё выдавали на руки, чтобы успеть вернуть всё как было.

Терять было нечего. В моей голове созрел план, достойный лучших мистификаторов ХХ века.

У меня был друг — гений чистой математической мысли. Из тех людей, что логарифмы щёлкают вместо семечек. И, что самое главное, в предзакатных сумерках мы с ним были отдалённо, но похожи.

Операция «Фантомас» началась накануне экзамена. Экзаменационный лист — документ строгого учёта — лежал передо мной. На нём красовалась моя фотография, придавленная грозной фиолетовой печатью института. Я аккуратно, затаив дыхание и орудуя лезвием, как хирург, отклеил свой снимок. На его место легло фото друга.

Но возникла проблема: полукруг печати на бланке остался, а на новой фотографии — пустота. Вот тут и включился мой талант рисовальщика. Взяв тончайшее перо, я буквально по крупицам, затаив дыхание, нарисовал недостающий уголок гербовой печати прямо поверх плеча друга. Краску подводил на глаз — смешивал фиолетовые чернила с каплей синих. Получилось шедеврально. Комар носу не подточит, если не смотреть через микроскоп.

День «Х» настал. В коридорах института стоял стон и зубовный скрежет. Абитуриенты судорожно повторяли тригонометрические формулы. Я стоял в сторонке, делая вид, что страшно переживаю за синусы.

Настала его очередь. Мой друг, зажав в кулаке экзаменационный лист, с моим рукотворным шедевром, уверенным шагом вошёл в аудиторию. Сердце у меня в этот момент ушло куда-то в район подошвы. Если бдительный профессор заметит мой нарисованный уголок — это же скандал на всю республику! Волчий билет, позор, прощай высшее образование.

Минуты тянулись как резиновые. Я мерил коридор шагами, проклиная Пифагора и его пресловутые штаны.

И вот дверь открывается. Выходит мой спаситель. Лицо спокойное, как у сфинкса. Подходит ко мне, незаметно возвращает листок, а там… свежими чернилами сияет жирная, уверенная пятёрка! Приёмная комиссия даже глазом не моргнула.

План сработал идеально. Лист снова у меня. Дома меня ждал второй акт марлезонского балета: аккуратно отклеить друга, вернуть на место мою физиономию и ювелирно состыковать настоящую печать.

На последний экзамен я шёл уже абсолютно легально, со своим собственным лицом и чистой совестью. Но расслабляться, как выяснилось, было рано. В коридоре ко мне вдруг подошла одна из абитуриенток, близоруко прищурилась и подозрительно так говорит:

— Слушай, а что-то я тебя вчера на математике вообще не видела… Где ты сидел?

Внутри у меня похолодело, но творческая натура не позволила ударить в грязь лицом. Я даже бровью не повёл. Посмотрел на неё с лёгким сочувствием и ответил:

— Слушай, ты очки протри, а то тебе на нервной почве и не такое привидится.

Девочка смутилась, забормотала что-то извиняющееся, а я пошёл сдавать свой последний предмет.

Так я стал студентом — без единой формулы в голове, но с твёрдой верой в настоящую дружбу, железные нервы и великую силу изобразительного искусства!