Парадоксы компании

Иннокентий, человек средних лет, умеренных взглядов и обладатель слегка поношенного пиджака, всегда считал, что с человечеством ладить гораздо легче, чем с отдельным его представителем.
Человечество в массе своей было предсказуемым, глуповатым и управлялось при помощи нехитрых рычагов: лозунгов, циркуляров и призывов к экономии электроэнергии.

С обществом царила полная гармония. Если оно требовало от него явиться на демонстрацию, Иннокентий брал в правую руку картонного голубя мира, в левую — портрет какого-то деятеля (чью фамилию он вечно забывал) и шёл со всеми в ногу, думая о своём.
Если домоуправление постановляло сдать по три рубля на озеленение Луны, Иннокентий  безропотно сдавал, зная, что на эти деньги председатель просто купит себе новые подтяжки, а Луна останется в прежнем, неозеленённом виде, что устраивало все стороны.
Взаимоотношения с государством, многочисленными институтами напоминали игру в дурака: правила известны, козыри краплёные, если не высовываться и вовремя подкидывать нужную справку, то останешься при своих.

Но вся эта благодать заканчивалась ровно в тот момент, когда Иннокентий  переступал порог собственной квартиры, где его ждала супруга, Клава.
Вот тут-то и начиналась территория высшей математики, квантовой физики и китайской дипломатии, перед которыми бледнели любые циркуляры.

В тот памятный день Иннокентия вызвали на заседание товарищеского суда.
Дело было серьёзное, государственного масштаба.
Накануне, возвращаясь из гастронома, случайно задел плечом плакат «Вперёд, к победам!», в результате чего плакат треснул, а буква «В» в слове «Вперёд» отвалилась и упала в лужу.

Заседание проходило в красном уголке. За столом, покрытым кумачом, сидели трое: председатель, общественница Нонна и парторг.
— Гражданин Иннокентий! — заговорила Нонна голосом, от которого у Иннокентия заныл зуб. — Вы совершили не просто хулиганство. Акт идеологического членовредительства! Лишили общество буквы «В»! Без этой буквы наше движение к вершинам выглядит как «перёд», что полностью дезориентирует трудящихся!
Что вы имеете сказать в свое оправдание?

Вокруг сидели соседи. Они сурово хмурились. Общество требовало ритуала.
Он встал, опустил голову и придал своему лицу выражение глубочайшего скорбного осознания.
— Товарищи, — тихим, прерывающимся от волнения голосом произнёс он. — Я признаю свою вину. Но виновата моя близорукость и скользкая подошва.
Я не снимаю с себя ответственности. Коллектив воспитал меня не для того, чтобы ломать буквы. Я готов искупить. Лично куплю фанеру, выпилю новую букву «В», покрою её лаком и приколочу на место. Более того, я обязуюсь в нерабочее время помыть весь плакат целиком.

Наступила тишина. Председатель посмотрел на парторга. Тот потёр нос. Ритуал был исполнен безупречно. Иннокентий не спорил с системой, он слился с ней в экстазе покаяния. Общество получило то, чего хотело — признание своей силы и чистую букву «В».

Заседание закрыто! — объявил председатель.
Иннокентий раскланялся, пожал руки и вышел на улицу с лёгким сердцем. Общество было побеждено.
Но впереди была собственная квартира.

Дома пахло надвигающейся катастрофой. Клава сидела на кухне и с такой силой чистила картошку, словно та была личным врагом её семьи.
— На суде был? — не поворачивая головы, спросила она.
— Был, — ласково сказал Иннокентий, снимая пиджак. — Всё обошлось.
Выговор и буква.
— Общество тебя поняло... — зловеще сказала она. — Конечно.
Весь мир тебя, Кеша, понимает, кроме родной жены. Потому что для общества ты — ангел. А для меня ты — человек, который разрушил мою жизнь.

— Клавочка, что я сделал? — осторожно спросил он, делая полшага назад к выходу.
— Что ты сделал?! — она повернулась, и в её глазах блеснули молнии всех неразрешённых конфликтов человечества начиная со времён древнего Египта. — Ты ещё спрашиваешь? Ты сегодня утром как на меня посмотрел?
— Как? — похолодел Иннокентий.
— Ты вздохнул! И даже не извинился!
— Клава, клянусь, я вспомнил, что у меня пуговица на пиджаке оторвалась...
— Пуговица?! — Клава всплеснула руками. — То есть пуговица тебе дороже, чем мои чувства? Твоя мать на нашей свадьбе тоже так на меня посмотрела.
Это у вас семейное — уничтожать меня взглядами!

— Клава, извини меня, — попробовал он проверенный трюк. – Я обязуюсь впредь смотреть на тебя исключительно с восхищением.

— Ах, ты признаёшь?! — закричала она, и из глаз брызнули настоящие, горькие слёзы. — Если бы ты меня любил, ты бы спорил! Ты бы доказывал, что твой взгляд был полон нежности! А ты соглашаешься, лишь бы я от тебя отвязалась! Тебе наплевать на мою душу!

Иннокентий замер. Любой ход вёл к ухудшению позиции.
Он попытался подойти и обнять её за плечи.
— Не трогай меня своими руками, которые ломают государственные плакаты!

Через час, когда буря утихла и перешла в стадию того самого затишья, которое бывает после тропического урагана, Иннокентий вышел на балкон.
Была тёплая весенняя ночь. Внизу раскинулось Общество. Иннокентий  посмотрел на него с нежностью.

Как же хорошо оно устроено! — думал он, вглядываясь в темноту. — Ему от тебя ничего не нужно, кроме соблюдения внешних приличий. Оно не лезет к тебе в душу, не спрашивает, почему ты вздохнул, не помнит, что говорила твоя мама сорок лет назад. С обществом можно договориться всегда.
А вот с человеком...
Он состоял из миллиона тончайших нюансов, обид, ассоциаций, полутонов и воспоминаний, которые невозможно было урегулировать ни одним декретом.
В этих отношениях не было правил, вернее, они менялись каждые пять минут без предварительного уведомления.
Он вздохнул и пошёл на кухню.
Ему предстояло выпить остывший чай и придумать, как искупить вину за взгляд, брошенный утром.
Задача практически невыполнимая, но Иннокентий знал: Левиафана победить может каждый, а вот помириться с женой после неправильного вздоха — настоящий, высший нечеловеческий подвиг.