Нейробиологическая подоплёка мозг не умеет думать

Не решался вынести свои сокровенные мысли на всеобщее обозрение. Думал: кому это надо? Каждый сам с собой разбирается. Но всё-таки решился, потому что вопрос этот, как заноза, сидел во мне много лет.
Я всё неоднократно думал: как человек может жить спокойно, если он доподлинно знает, что придёт последний день? Когда придётся распрощаться со всем тем, что годами было близким и родным? Не в кино, не в книжках, а по-настоящему и навсегда.
Самым удивительным для меня было то, что все это отлично понимают. Даже больше, чем понимают, много раз видели это своими глазами: провожали в последний путь знакомых, товарищей, родных и любимых людей. И тем не менее… продолжают жить, как будто их это не коснётся. Завтракают, ссорятся из-за ерунды, строят планы на отпуск, злятся на начальника, радуются солнцу. Как так? Думал я, теряясь в догадках.
Я долго ломал голову: что это — вселенская линия поведения, свыше нам данная? Или какое-то врождённое, смирительное состояние души, с которым мы уже рождаемся?
Психология, насколько я понял, называет это «отрицанием смерти». Но не грубым отрицанием, когда человек закрывает глаза и твердит: «Меня это не коснётся». Нет, всё намного тоньше.
Наш мозг, скорее всего, чтобы просто сохранить работоспособность и не сойти с ума от ужаса кончины, естественным образом отодвигает мысль о конечности на самый дальний план. Повседневные заботы, планы на будущее, любовь, творчество — всё это создаёт прочный, почти невидимый щит для человека. Сквозь него мрачная истина пробивается лишь изредка: в три часа ночи, на похоронах, в тяжёлой болезни. А в остальное время мы не игнорируем смерть, а выстраиваем с ней удобную дистанцию. Ровно такую, чтобы полноценно жить повседневной жизнью.
И вот тут я поймал себя на мысли: одного объяснения мало. Отрицание отрицанием, но почему люди все разные? У многих народов культуры тоже разные, а страх и спокойствие переплетаются по-разному?
Оказывается, психология предлагает целый веер взглядов. И, знаете, чем больше я в них вникал, тем человечнее становился ответ.
Первый взгляд — экзистенциальный. Он меня сначала удивил. Для Ирвина Ялома и Мартина Хайдеггера осознание смерти — не проклятие, а настоящий дар. Хайдеггер говорил: «бытие-к-смерти». Когда ты честно принимаешь конечность, ты перестаёшь тратить время на пустое — на статус, на чужие ожидания, на то, что всё равно не возьмёшь с собой. Ирвин Ялом, работая с умирающими пациентами, видел поразительный парадокс: многие впервые чувствуют вкус жизни именно перед лицом конца. Знаете, как будто смерть отсекает всё неважное. Спокойствие здесь рождается не из отрицания, а из простой внутренней фразы: «Да, я умру. Но пока я жив — я здесь и сейчас». И от этого становится легче. Странно, правда?
Второй взгляд — социально-психологический. Гринберг, Пыжински, Соломон назвали это «теорией управления страхом смерти». Они доказали: люди не просто вытесняют смерть из сознания, они строят вокруг себя культурные крепости. Две главные опоры. Первая — культурное мировоззрение: религия, нация, идея, искусство. Мы говорим себе: «Моя страна, моя идея, моя музыка переживут меня». Вторая опора — самооценка, чувство, что ты хороший член этой ценной культуры. И только тогда смерть уже не так страшна: я вписан в нечто гораздо большее, чем моя маленькая жизнь.
Они проводили простые, но жёсткие эксперименты. Людям напоминали о смерти — скажем, давали заполнять опросники прямо у кладбища. И что вы думаете? Эти люди начинали агрессивнее защищать свои культурные ценности и резко теплели к тем, кто эти ценности разделяет. А чужаки начинали раздражать. Получается, наше спокойствие — это ещё и работа групповой веры. «Я не один ; мы, ; бессмертны».
Третий взгляд — психоаналитический, через Эрнеста Беккера. Его книга «Отрицание смерти» получила Пулитцеровскую премию. Беккер пошёл дальше Фрейда: не секс, а страх смерти — главный мотор всего человеческого поведения. Религия, искусство, война, любовь, даже наука — всё это способы стать героем, переписать свою конечность. Мы строим небоскрёбы, пишем симфонии, рожаем детей, чтобы наша символическая самость жила вечно. Но тут же — обратная сторона. Если моя культурная система единственно правильная, то инакомыслящие угрожают моему бессмертию. Отсюда и фанатизм, и войны, и нежелание видеть чужую боль. Грустно, но похоже на правду.
А потом я наткнулся на нейробиологию. Оказывается, наш мозг просто не умеет думать о собственном небытии так же, как о чём-то обычном. Сканирование показало: когда человек размышляет о своей смерти (не об абстрактной смерти другого), у него активируются те же зоны, что и при физической боли — передняя поясная кора и островок. Но одновременно включается центр контроля, рационализации — дорсолатеральная префронтальная кора. Мозг буквально тормозит пугающую мысль, переключаясь на бытовое планирование: «Что купить на ужин», «Когда вынести мусор». И это не слабость, не трусость. Это жёсткая эволюционная настройка. Вид, который способен часами переживать о своей конечности, просто не заметил бы тигра. Или не побежал бы за мамонтом.
Я читал об одном интересном наблюдении: при повреждении височных долей — после тяжёлой травмы или инсульта — пациенты иногда теряют эту защиту. Они начинают постоянно говорить о смерти, спокойно принимать её неизбежность… и при этом впадают в апатию, перестают хотеть жить. Значит, наше здоровое «отодвигание» — не обман, а необходимость. Как кожа, которая чувствует боль, но не кричит о ней каждую секунду.
А есть ещё восточный, транс персональный взгляд. Для меня он был самым неожиданным. Кен Уилбер и буддийская психология говорят: смерть — это не исчезновение личности, а растворение эго. Того самого «я», которое цепляется за свои границы. Если человек хотя бы изредка переживает пиковые состояния — медитацию, творческий экстаз, глубокое единение с природой, — страх смерти ослабевает. Потому что он понимает: исчезнет отдельный персонаж, но не сам поток сознания. Буддисты прямо заявляют: страдает не тот, кто знает о смерти, а тот, кто крепко держится за идею неизменного «я». Спокойствие приходит не через смирение, а через отождествление с чем-то более широким. Не знаю, насколько это доказуемо, но в этом что-то есть.
И наконец, историко-культурный слой. Филипп Арьес, который изучал, как люди разных эпох относились к смерти, показал удивительную вещь. В Средневековье смерть была «прирученной». О ней говорили вслух, к ней готовились, она была естественной частью общежития. А наше время, современное, сделало смерть неприличной. Её вынесли в больницы, скрыли за ритуалами, редко показывают детям. Мы живём в культуре, где умирать «неправильно», стыдно, страшно. И наше внешнее спокойствие — это, возможно, не внутренняя работа души, а коллективный заговор молчания. Заметьте: как только кто-то в дружеской компании скажет: «Мы все умрём», — повисает неловкая тишина. Люди начинают переглядываться, шутить про «не к ночи будь помянута». Ваше недоумение, моё недоумение — это, может быть, просто прорыв сквозь этот культурный заговор. Я сел и попытался разобраться в своих мыслях.
Вышло три уровня, как три этажа в доме, где мы живём.
Первый этаж — биологический. Мозг просто не может постоянно осознавать конечность, иначе впадает в ступор. Сохранять здесь спокойствие почти невозможно. Как невозможно всё время замечать собственный нос.
Второй этаж — психологический. Защитные механизмы: отрицание, вытеснение, интеллектуализация. Мы не отрицаем смерть, мы выстраиваем с ней дистанцию.
Третий этаж — это существование и бытие. Ты принимаешь смерть как то, что придаёт смысл. Это уже не защита, а зрелость. Момент, когда человек перестаёт тратить время на трусость и мелкие страхи — и начинает по-настоящему жить.
Так что же выходит? Ни вселенская линия поведения, ни врождённое смирение. Скорее, это многоэтажная архитектура психики. Где мысль о смерти помещена в самый глубокий подвал. Иногда оттуда пускают свежий воздух наверх — чтобы не забывать о ценности каждого дня. Но живём мы на верхних этажах. Там, где завтрак, любовь, планы на выходные, злость на начальника и радость от первого весеннего солнца.
И знаете, что я под конец понял?
Тот, кто может думать о смерти без паники — не без грусти, не без трепета, а именно без парализующего ужаса, — тот и живёт наиболее насыщенно. Потому что он уже не тратит время на пустое. Он успевает заметить, как падает лист, как смеётся ребёнок, как улыбается старый друг. Может быть, в этом и есть ответ на наш исходный вопрос. Не в том, чтобы забыть о смерти, а в том, чтобы выстроить с ней такое расстояние, с которого видна настоящая жизнь.
- - -