Вечный мавзолей Бутугычага

      
      От Андрея Филимоновича Евтысюка, прошедшего колымские лагеря, а после полной реабилитации осевшего в Сеймчане, где мы с ним и познакомились незадолго до его кончины, я узнала, что в годы сталинских репрессий в соседнем Тенькинском районе был гулаговский лагерь смертников Бутугычаг. В переводе с эвенского языка слово «бутугычаг» означает «плохое место».
      
      После того как на магаданском областном радио прозвучал мой рассказ «В небе над Нелькобой», в котором я упомянула об этом лагере, мне стали приходить письма из разных уголков Советского Союза. Одни авторы просили прояснить судьбу их родных, следы которых терялись в Бутугычаге, другие — уточнить хотя бы место на карте с этим зловещим названием. К сожалению, не в моих силах было помочь этим людям, разве что сообщить координаты Бутугычага, правда о котором властями замалчивалась годами.
      
      Но страшная правда о Бутугычаге всё-таки вырвалась наружу. Мир наконец услышал эту горькую, беспощадную правду: она настолько чудовищна, что в неё страшно поверить, но и невозможно от неё отвернуться. Такая правда требует большего, чем просто кивок в знак осведомлённости, потому что это не просто факт — это голоса тех, кто уже никогда не заговорит.
      
      Одним из самых пронзительных голосов стала автобиографическая повесть Анатолия Жигулина «Чёрные камни», впервые опубликованная в 1988 году в 7-м и 8-м номерах журнала «Знамя». Отдельное издание вышло в 1989 году в издательстве «Книжная палата». Автор - один из немногих политзаключенных, выживших в Бутугычаге. На обложке книги его лагерный номер — 504, который он упоминает в стихотворении «Вина» (написано в 1962-1963 годах).
      
      Это очень сильное, исповедальное стихотворение: в нём поэт осмысляет свой лагерный опыт и парадоксально говорит о «вине» как о внутренней силе — о том, что он не принимал культ личности и потому считал свой арест не случайностью, а следствием собственного выбора. Стихотворение появилось как раз в разгар «оттепели», когда у Жигулина появилась возможность открыто говорить о пережитом.

Да, это я.
Я помню твёрдо
И лай собак в рассветный час,
И номер свой, пятьсот четвёртый,
И как по снегу гнали нас.

      Заключенный номер 504 чудом выжил в бутугычагском аду и нашёл в себе силы рассказать о нём без прикрас, с той беспощадной честностью, которая не оставляет места ни для каких оправданий. Он не просто знал правду об этом лагере, а выстрадал её в самом центре этого ада. Его свидетельство невозможно игнорировать: оно взывает к совести и требует от нас никогда не забывать о преступлениях ГУЛАГа, чтобы никогда не допустить их повторения.
      
      Анатолий Жигулин заявляет: «Я — последний поэт сталинской Колымы. Если я не расскажу — никто уже не расскажет. Если я не напишу — никто уже не напишет. Кто опишет после моей смерти кладбище в Бутугычаге? Этот вечный мавзолей, созданный природой и людьми. И никак его не разрушить. Сжечь нельзя — гореть нечему. И вывезти это кладбище нельзя — египетская работа, и дорог нет, и высота над уровнем моря около 3000 метров.
      
      Широкая, покатая седловина между сопками, левее Центрального лагпункта. Там и находится кладбище (или, как его часто называли, Аммоналовка — в той стороне был когда-то аммональный склад). Неровное плоскогорье. И всё оно покрыто аккуратными, ровными, насколько позволяет рельеф местности, рядами едва заметных продолговатых каменных бугорков. И над каждым бугорком, на крепком, довольно большом деревянном колышке — обязательная жестяная табличка с выбитым дырчатым номером. И если поблизости хорошо заметны могильные возвышения (порою, и даже часто, это просто деревянные гробы, поставленные на чуть-чуть расчищенную каменистую осыпь и обложенные камнями; верхняя крышка гроба часто полностью или частично видна), то далее они сливаются с синевато-серыми камнями, и уже не видны таблички, а лишь кое-где колышки. И лежат на этом номерном кладбище многие мученики. Сколько их? Никто не считал».
      
      О первопричине возникновения концлагерей на Колыме по бесчеловечной инициативе Ю. А. Билибина в рамках рабовладельческой системы «Дальстроя», я уже писала в предыдущей главе «Голова профессора Билибина» - http://proza.ru/2024/06/22/1650.
      
      С самого начала деятельности «Дальстроя» его основной рабочей силой были заключенные Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей (СВИТЛ). Организованный приказом ОГПУ СССР № 287/с от 1 апреля 1932 года, «Дальстрой» просуществовал четверть века, и через его лагерные подразделения прошли сотни тысяч репрессированных людей, где применялась система рабского труда заключённых. Это был трагический период существования разветвленной лагерной системы и массовых репрессий — причины гибели десятков тысяч безвинных людей.
      
      По чертежам Билибина в июле 1932 года началось строительство автодороги — Колымской трассы, вдоль которой одновременно, как грибы, росли и концлагеря. Эта дорога прокладывалась по сопкам, и её обочины до сих пор усеяны костьми заключённых.
      
      Летом 1982 года с Борискиного перевала (названного в честь первооткрывателя колымского золота Бары Шафигуллина, по прозвищу Бориска, погибшего на этом перевале в 1916 году), что в восьмидесяти километрах от Сеймчана, я вела репортаж для областного радио. В эфире должны были звучать бодрые слова о трудовых успехах, а я смотрела на продутые ветрами склоны сопок, на обнаруженные при мне ремонтниками в дорожном полотне человеческие кости и чувствовала, как меня накрывает стыд — не за себя, а за саму необходимость делать вид, будто мы не знаем, на чьих костях уложена знаменитая Колымская трасса — самое длинное кладбище в мире.
      
      Торжественно-парадные слова застывали на языке, не желая слетать. Вместо них сам собой всплыл горький куплет лагерной песни «Я помню тот Ванинский порт…»:

Сто тонн золотишка за год
Дает криминальная трасса.
А в год там пускают в расход
Сто тонн человечьего мяса.
      
      От этих простых слов официальная риторика рассыпалась в прах. В них нет ни пафоса, ни красивых оборотов — только голая, выстуженная правда. И именно она казалась мне единственно честной…
   
      Хотя месторождение Бутугычаг (олово, позже уран) открыл в 1936 году геолог Борис Флёров, сама возможность такой масштабной разведки и добычи в труднодоступном районе стала реальностью благодаря той инфраструктуре и геологическому пониманию края, безнравственный фундамент которых заложил Ю. А. Билибин, ставший, по сути, крёстным отцом Севвостлага и «Дальстроя», который занимался промышленным освоением студёного региона СССР, строительством дорог, добычей полезных ископаемых и использовал труд заключённых. Лагерная система, в которую входил Бутугычаг, была инструментом этой бесчеловечной модели освоения.
      
      Предчувствуя тридцать седьмой год, когда «соратники» Билибина начнут расстреливать друг друга, он под благовидным предлогом в 1935 году покинул Колыму, но запущенная им адская машина смерти круглосуточно пожирала заключённых даже и после его собственной смерти (он умер на год раньше Сталина, в возрасте 50 лет). А этапы с рабами для «Дальстроя» все шли и шли…
      
      Многие люди, утратив способность мыслить самостоятельно, до сих пор называют город и улицы именем того, кого следовало бы предать забвению.
      
      Оловорудное месторождение на месте лагеря Бутугычаг геологи открыли в 1936 году. Вслед за этим была организована его геологическая разведка, а в 1937 году был создан рудник Бутугычаг и вместе с ним одноимённый посёлок-лагерь.
      
      Бутугычаг находился примерно в полусотне километров к северу от Усть-Омчуга (основан в 1939 году) и существовал с 1930-х годов до 1956 года. К началу пятидесятых Бутугычаг объединил несколько крупных ОЛП (отдельные лагерные пункты «п/я №14», «Дизельная», «Центральный», «Коцуган», «Сопка», «Вакханка») и протянулся почти на 3 километра. Там добывали касситерит (оловянный камень) и урановую руду.
      
      «Работа в любой шахте вредна, — констатирует Анатолий Жигулин. — А в мокрых или пыльных рудниках при плохом питании — тем более. Особенно ручная откатка руды вагонетками из-под блоков по штрекам. Если штрек мокрый, то невыносимо влажно. И не помогают ни резиновая роба, ни резиновые сапоги. Едкий туман стоит в штреке, видимость плохая, с бревен крепления капает, а порой и струится вода. Вода плещется и на путях под ногами. В сухом штреке — мелкая, как пудра, удушающая рудная пыль. Кашель до кровохарканья. Мы старались избежать штреков, просились в квершлаг. Там тоже пыльно от работы бурильных молотков. И грунт самый твердый и тяжелый — чистый гранит. Но зато — гранит! Чистый!»
      
      Чтобы не идти работать в штреки и на блоки (ведь не сам решал, а бригадиры назначали место работы), я отказывался от работы вообще, за что месяцами сидел в холодном БУРе (на 300 граммах хлеба и воде).
      
      БУР — барак усиленного режима, фактически лагерный карцер, куда помещали заключённых за нарушения лагерных порядков или в качестве наказания. Он представлял собой внутреннюю тюрьму лагеря, куда помещали нарушителей дисциплины, «отказчиков» от работы, а также тех, кого считали опасными для режима.

      Условия содержания в БУРе были жёсткими: заключённые находились под замком (иногда в камерах), работали в закрытом помещении, имели ограниченные прогулки (обычно в дворике), получали пониженное питание.
      
      Жигулин соглашался вместо тёплой шахты работать зимой на поверхности. Жестоко обмораживался, попадал в лазарет. Знал, что с его лёгкими при работе в штреке неизбежно погибнет. На Бутугычаге не было никакой охраны труда. Естественная логика того времени — зачем смертникам охрана труда?
      
      Заключённых с сушильных печей уже после 20-30 смен (по шесть часов) отправляли в так называемые лечебные бараки, где они вскоре умирали. В бараках собирались со всего Бутугычага доходяги — больные дистрофией, цингой, пеллагрой, гипертонией (от сравнительно большой высоты над уровнем моря), силикозом и бог знает какими ещё болезнями.
      
      При лагере было кладбище, на котором хоронили заключённых. До сих пор на кладбище сохраняются многочисленные истлевшие колышки, обозначающие места захоронений.
      
      «Природа создала идеальные условия для, можно сказать, вечного сохранения и тел, и могил. Там, где гробы случайно повреждены, видно, что тела погибших высохли, задубели на почти постоянном сухом морозе (зимой температура держится здесь ниже 70 градусов по два с половиной — три месяца). Лето очень короткое, сухое и холодное. Сохранность трупов такая, что позволяет различить черты лица, — вспоминает Анатолий Жигулин. — Я это видел сам, когда был там».
      
      Смертность в Бутугычаге была очень высокой. В «лечебной» спецзоне (точнее назвать её предсмертной) люди умирали ежедневно. Равнодушный вахтер сверял номер личного дела с номером уже готовой таблички, трижды прокалывал покойнику грудь специальной стальной пикой, втыкал её в грязно-гнойный снег возле вахты и выпускал умершего на волю…
      
      Основная причина гибели многих заключённых — работа с урановой рудой без средств защиты. Добыча и обогащение руды велись вручную, что приводило к постоянному контакту с радиоактивным материалом. В шахтах и на рудообогатительной фабрике, особенно в зоне «сушилки» (где руду обжигали на электрических плитах), уровень облучения был особенно высоким. У заключённых развивалась лучевая болезнь, которая проявлялась в выпадении волос, кровотечениях из носа и ушей, слабости и других симптомах.
   
      «Первое сообщение 4 марта 1953 года о болезни Сталина всех заключенных обрадовало, - с восторгом вспоминает Анатолий Жигулин. - А когда заиграла траурная музыка, наступила всеобщая, необыкновенная радость. Все обнимали и целовали друг друга, как на Пасху. Начальство не знало, что делать: ведь на Бутугычаге было около 50 тысяч заключенных, а солдат с автоматами — едва ли 120–150 человек. Ах! Какая была радость!»
      
      Стали ждать амнистию. Но она, хоть и была щедрая — Указ Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года, — почти не коснулась 58-й, «политической», статьи. Освобождались только осужденные по 58-й статье УК РСФСР на срок не более 5 лет ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей). А таких было в лагерях «спецконтингента», может быть, десятая доля процента. Уголовники, которые попадали в лагеря «спецконтингента», были крепко увешаны пунктами 8 и 14 58-й статьи и поэтому тоже под амнистию не подпадали.
      
      20-летний студент Жигулин был осуждён на 10 лет лагерей строгого режима по 58-й статье УК РСФСР (за «членство в Коммунистической партии молодежи (КПМ»). Приговор был вынесен 24 июня 1950 года решением Особого совещания при МГБ СССР.
      
      Аресты членов КПМ начались в сентябре 1949 года. Следствие длилось 9 месяцев и сопровождалось жестокими избиениями и многочасовыми бессонными допросами. Сначала Жигулин отбывал наказание на лесоповале в Тайшете (Иркутская область). Позже его отправили на Колыму, где он провёл три года, работая на урановых рудниках.
      
      В 1955 году Анатолий Жигулин был освобождён по амнистии. В 1956 году — полностью реабилитирован. Реабилитация прошла после третьего пересмотра дела: осенью 1956 года Верховный Суд СССР прекратил производство по делу за отсутствием состава преступления.
      
      Анатолий Владимирович Жигулин после реабилитации в 1956 году восстановился и окончил Воронежский лесотехнический институт в 1960 году, но основным делом его жизни стала поэзия. Первые сборники стихов («Огни моего города», 1959; «Костёр-человек», 1961) вышли в его родном Воронеже. Он посвятил себя литературе и стал известным советским и российским поэтом, а также прозаиком. После окончания института начал профессионально заниматься литературой. В 1962 году его приняли в Союз писателей СССР, а в 1963 году он поступил на Высшие литературные курсы и обосновался с семьей в Москве. Его стихи печатал также и журнал «Новый мир» под редакцией Александра Твардовского.
      
      Книга Анатолия Жигулина «Черные камни» стала одним из важных свидетельств о сталинских репрессиях и завещанием грядущим поколениям о недопущении нового ГУЛАГа — суровым напоминанием о том, как легко общество теряет человечность, когда страх и идеология подменяют право и совесть.
      
      Умер Анатолий Владимирович Жигулин в Москве 6 августа 2000 года.
      
      Телеграмму с соболезнованиями вдове поэта Ирине Жигулиной прислал президент России Владимир Путин. Он написал: «Анатолий Владимирович стал одним из первых литераторов, открыто рассказавших страшную, но такую необходимую правду о недавнем прошлом нашей страны. Память о нём навсегда останется в сердцах благодарных читателей, коллег, друзей».
      
      Повесть Анатолия Жигулина «Чёрные камни» и его стихотворение «Кладбище в Заполярье» — это реквием по всем погибшим и искалеченным в лагерях сталинского режима.

Я видел разные погосты,
Но здесь особая черта:
На склоне сопки — только звезды,
И ни единого креста.

А выше — холмики иные,
Где даже звезд фанерных нет,
Одни дощечки номерные
И просто камни без примет.

Лежали там под крепким сводом
Из камня гулкого и льда
Те, кто не дожил до свободы
(Им не положена звезда).

…А нас, живых, глухим распадком
К далекой вышке буровой
С утра, согласно разнарядке,
Вел мимо кладбища конвой.

Напоминали нам с рассветом
Дощечки черные вдали,
Что есть еще позор посмертный,
Помимо бед, что мы прошли…

Мы били штольню сквозь мерзлоты.
Нам волей был подземный мрак.
А поздно вечером с работы
Опять конвой нас вел в барак…

Спускалась ночь на снег погоста,
На склон гранитного бугра.
И тихо зажигала звезды
Там,
Где чернели
Номера…

* * *