Народные русские

Вряд ли согрешим, опережая. 24 июля двести лет Александру Николаевичу Афанасьеву. Надо ли уточнять? Самый известный наш фольклорист: собрал, в систему привёл, напечатал. Для нас сохранил.

О столетии со дня смерти сообщал календарь 1971 года: запомнилось. Потом, изучая на филфаке фольклор, слышали о заслугах и о взглядах: «мифологическая школа», последователь братьев Гримм (точнее – брата Якоба). Никакого открытия тогда не состоялось. Что было открывать? Сюжеты сказок знакомы с ранних лет. И фольклорист-преподаватель использовал для примера весьма простое, известное. О взглядах же достаточно знать одно: устарели в свете марксистско-ленинских.

Не будем касаться этого. Скажем об открытии. Оно состоялось буквально у дедушки за печкою. Не первый год школьной работы, а всё ж любо, зайдя к старикам, прилечь с очередной книжкой.

И вот – «Народные русские сказки», трёхтомник. Чтение – не на день, не на два…

Главное открытие: ничтожны мои знания родного фольклора. Да, многое известно, да не всё так. А есть и новое. К примеру, сказка «Балдак Борисьевич». Пародия на былины о богатырях: в ней «подвиги» не воина, а вандала и живодёра, но тоже «во славу». Здесь же – из былины о царе Соломоне. Схватили его татары (кто ж ещё за тысячу лет до нашей эры?), хотели вешать, а он заиграл на дудочке – и подоспела «дружинушка хоробрая». Татар побили, повесил Соломон царя татарского со своею неверной женой и их связным.

Вместо жены здесь дочь султана, игравшая в Зиночку Кибрит. А вешатель? Заглавный акселерат-вундеркинд семи лет: кабак ему – дом родной. Понятно, почему скрывали его от детей.

А Фома Беренников, что сродни храброму портняжке? Раскрывает тайну: как иные героями делаются. Или Михайло Трунщиков.

«Почти что однофамилец», – не удержался чтец от комментария.

С этим «почти» большая разница: не склонен к питию. Но состояние, в каком Михайло нарушил данное слове, чуть жизнью за это не поплатясь, знакомо вполне.

Был не дурак выпить и Никита Колтома, чудо-богатырь из рабочего класса. Однако – «великая беда, что выпьет лишнего мужчина!» Вряд ли за это его от детей скрывали. Грех в другом: нет, чтобы с «проклятым царизмом» бороться – он добровольно услуги царю предложил, успешное сватовство обеспечил. Никому не на счастье: царица-иностранка при мужнем попустительстве ноги Никите отрубила, брата его репрессировала – глаз лишила. А мужа-дурака свергла и буквально сделала рабом. Никитушка, разумеется, здоровье своё и брата восстановил, покарал злодейку. А куда царя-дурака? Из пастухов в официанты? Вполне справедливо бы – с учётом пережитого. Нет – опять на трон! А Никиту – премьер-министром. Идейно чуждое!

Так и с Михайлой Трунщиковым, героем из босяков. Корону царю добывать поехал: прочней она шапки Мономаха, а самодел не престижен. Кроме этого монархизма – ещё и русский солдат в неприглядном свете. Не Плохиш какой-нибудь – целое «боевое братство». «По-братски» бросили на погибель штатского Михайлу. Что, на царизм ополчились, как в будущем «потёмкинцы»-«очаковцы»? Нет: сами пропить-прожрать хотели награду, Михайле назначенную. Нашла награда героев: из сорока только трёх оставил царь в живых, у которых «алиби». Заглавному же – выше некуда: в цари-соправители на византийский манер.

Нечто похожее – и в сказке о семи Симеонах: речь не о переделке для октябрятского чтения. У братьев-тёзок с царём никакого конфликта: чин чином обеспечили ему царевну заморскую. Только пока за нею плавали, царь стал вроде Брежнева последних лет. В котлах купаться он не рискнул, за «Виагрой» никого не послал: отдал царство невесте, а та женила на себе одного из братьев – того, того, что империю разворовывать никому не даст. Во всех отношениях сказка – опять же с византийским «акцентом». Правда, византийцы иностранок не очень-то привечали: все их вольные царицы (Ирина, Зоя, Евдокия)– из балканских аборигенов.

Разные источники у народных сказок. Литературные, например: в «Михайле Трунщикове» – мотивы русско-чешской «Повести о Брунцвике» (XVII век) и русской средневековой «Повести о Вавилоне»). Да какие бы ни были. В народе прижились – значит, стали народными, неизбежно при этом трансформировались.
Афанасьев тоже часть народа и тоже, стало быть, вправе где-то по- своему. Это насчёт обвинений его в переделывании. Каждый сказочник-рассказчик этим грешит, участвует в народном творчестве.

Участвуют и те, кто самого Афанасьева правит. Где-то легко понять. Семёна, скорого гонца, на его служение благословляют святые старцы. Поповщина! Нам для детского чтения предлагались Солнце, Месяц да Ветер. Три года томится герой в плену у морского царя: спасла его молитва, подобная Моисеевой. Ни в какие ворота! Лучше убить и воскресить: те же языческие «боженята» в помощь.

Такое вот идеологическое. А взять сказку о Емеле. В нашем детском варианте – и дорожно-транспортные нарушения, и «зомбирование». (На экранах иначе: без этого полюбился печной водитель.) А после путешествия в бочке – просьба: «Хорошо бы тебе, Емеля, красавцем стать». Недозомбировалась, значит, царевна: стыдно ей с мужем в свет выйти.

У Афанасьева не так. Уразумел Емеля, что он дурак, захотел измениться к лучшему. Вроде получилось.

Ещё вспомним заглавного в сказке «Иван Быкович». В «Родной литературе» он младший крестьянский сын, в сборнике детских сказок – опять крестьянский в компании с царевичем и поповичем, рождёнными, как и он, от чудесного снадобья. А в первоисточнике отчество говорит за себя: сказка перекликается с мифами, вроде мифа о Минотавре.

Первая часть хорошо известна: калиновый мост, бой с чудо-юдами. С ними, с их жёнами герой разделался. Тут и сказке конец? Продолжение! Ведьма, мать чудо-юдова, нищенкой обернулась. Хотел герой милостыню ей подать – она хвать его за руку! Как демоница Чума в «Сказке сиранствий». Ничем он не заразился: исчез вместе с нею – и предстал перед её мужем. Дальше – мотивы «Вия»: «поднимите мне веки» – и подняли вилами. Затем – «Семи Симеонов» с гриммовской «Вшестером весь свет обойдём»: как раз наберётся с заглавным шестеро, и испытание будет похожее. Перекликнется и с былиной о Добрыне и Змее (мотив воина-освободителя). Под конец – отчасти «коньковско-горбунковское». Со всем этим рядом «бытовуха»: ведьма руки на себя наложила, узнав, что её «Виюшка» на молодой жениться задумал. Сам он тоже не зажился, как и ершовский царь. А без вести пропадавший вернулся с трофеями: и богатство добыл, и невесту. «А вы лежите на печи да гложите кирпичи!» Ему и царство должно быть отписано: родной-то царский сын оказался не лучше кухаркина. И родной ли он?

Фильм приключенческий с элементами ужастика!

«Сказку странствий» ещё раз вспомним. И другие там афанасьевские мотивы. Чудесное дитя, похищенное злодеями. Подлый приказчик Фёдор не делал из него князя-принца: в чёрном теле держал. В итоге, едва узнал малыш о своих способностях: «Стань ты, негодяй, собакою!» И остался Фёдор до смерти поганым псом. В упомянутом фильме для его «коллег» хуже кончилось.

Ещё есть о царстве, где весь народ вымер. Причина не названа, так что просторно фантазиям. Царевич, туда заехавший, никого не воскресил, как и герои киносказки.

Кончается фильм Митты тоже «по-русско-народному»: «По усам текло, в рот не попало». В русской сказке так у рассказчика-«очевидца». В фильме – для главных героев: ничего не нажили они и покоя не обрели, странствия продолжаются.

Впрочем, в иных народных русских – и того хуже. Одного из двух странников съело женоподобное Лихо одноглазое (вполне сошло бы для роли ходячей чумы); другой, спасшийся, как Одиссей от циклопа, стал инвалидом.

А два Ивана, солдатских сына? На вершине успеха извела их недобитая сестра змеиная.

И такие бытовали сказки. И «Сказку странствий» можно было бы снять в декорациях старой, допетровской Руси, и героев её сделать русскими. Не во вред было бы самосознанию нашему – напротив. Только давно сложилась традиция – снимать по русским сказкам комедии. Да и серьёзные люди прицепятся. Очень уж неприглядное у Митты средневековье. Чужое – ладно, но чтобы наше!.. Это царизм последних его десятилетий полагалось похабить. И то – должны быть «лучи света». Маловато их в фильме.

Цеплялись и при Афанасьеве – к нему в том числе. Цензура в открытую, под собственным именем. Поэтому в иной сказке вместо царя король. Надо полагать: венгерский или польский коронованный позарился на жену русинского Федота. (Да, отсюда Филатов имя взял, да и сюжет в целом.) Поделом же вору мука!

Но и короли тоже люди. В «Волшебном кольце» король родную дочь казнил за супружескую неверность – почти как испанцы мятежника Тупак Амару. И о Федоте разные приводятся варианты. В одном из них узнал король, какая «честь» его отцу на том свете, – оставил Федота в покое.

Разное в афанасьевском сборнике: богат русский фольклор. А то иные заладили: у нас-де главный герой дурак. За дураками дурь повторяют. А сказочный дурак тоже всякий. Есть вроде шекспировского Эдгара: тот, будучи в розыске, умылся грязью, чтобы не быть узнанным. Наш же запечный, ковыряясь в золе, «косит» от барщины да от рекрутчины: не к этому он предназначен. А есть подлинный психически ущербный: тот, что собственной тени пугается, скотину трухлявой берёзе продаёт, кусок золота меняет так, что приобретает в итоге одну иголку (и ту теряет). Не только нам известен такой герой. Дурак-то он дурак, а всё равно не в убытке: под берёзою клад оказался, купцы весь свой товар дураку проспорили.

Что ж, и в жизни порой дуракам счастье. Но сказка всё же остаётся сказкой. И судить по ней о жизни того или иного народа несколько опрометчиво. Деревенский дед свою бабу «на воротах расстрелял» – и ничего ему за это. Когда такое у нас было? Во время смут? Так в сказках этого типа – их несколько у Афанасьева – никакой смуты. И масса других примеров.

А всё же информации в сказках хватает. И о сказочнике можно кое-что узнать, о его мечтах-представлениях. И о народе его кое-что – в том же плане. Можно и отголоски любимой Афанасьевым мифологии разглядеть: из тех времён, когда возможны были символические браки с животными. А можно и более представляемое.

Тут вспоминается «Марья Моревна»: младшим школьникам – афанасьевский вариант почти без купюр. Похоронил Иван-царевич, единственный сын, отца с матерью, выдал сестёр замуж – и по-прежнему зовётся царевичем. Потом приключения: Кащея одолел, Бабу Ягу, жену себе добыл. И только после всего вспомнил, что есть у него царство и пора ему в цари.

Не таков ли народный идеал? И не так ли бывало при полупервобытной военной демократии? Царевичу-фюреревичу – первая очередь, однако сперва докажи, что наследовать достоин. Или другой варипнт: династия пресеклась, назначены всеобщие выборы. Как в сказках – не только афанасьевских? В кандидатах все, включая чужеземных рабов. И только один Избиратель: Его волей свеча в нужных руках сама собой вспыхнет, ещё что-то такое произойдёт.

Где-нибудь проводились такие выборы? Сомнительно.

Какая, в таком случае, легитимность? Нет её в русских сказках. И никакой «голубой крови». Нет нужды Ивану-дураку доказывать, будто он от цаоя Соломона. Или от Александра Македонского. Знали и о нём на Руси – даже непросвящённые худо-бедно: в афанасьевском сборнике есть сказание. Македонский царь там сверхположительный герой: воевал с чудовищными народами-людоедами, загнал их в резрвацию, от всего мира отгородил. И так устроил, что им и в девятнадцатом веке кажется, будто он жив: не смеют высунуться. И будет так до последних времён.

Хорошо бы! Только ведь и Александр Филиппыч – от Адама и Евы: крестьянская семья, насколько помнится. И царь Давид, отец Соломона, всего лишь сын «кулака»: скотину пас с отцовскими батраками.

Понятно, какие мысли рождала такая информация. И в русских сказках отражено это.
И ещё многое. А потому – повторим из песни семидесятых: «Читайте на ночь сказки!» Настоящие сказки.

Тому, кто их собрал и до нас донёс, – вечная наша память!