Штраф за бабочку

Жара стояла такая, что казалось, будто сам воздух в комнате можно резать ножом и
намазывать на хлеб. Июль выдался аномальным, беспощадным, словно кто-то забыл
выключить гигантскую духовку, накрывшую город бетонным колпаком. На часах
светились красные цифры: 02:14.

Антон лежал на спине, раскинув руки и ноги в позе морской звезды, и тупо смотрел
в потолок. Тонкая простыня давно сбилась в ногах, превратившись во влажный,
бесполезный жгут. Окно было распахнуто настежь, но москитная сетка,
казалось, не пропускала не только комаров, но и кислород. За окном не
было ни дуновения. Листья старого тополя во дворе висели неподвижно, как
вырезанные из жести.

Где-то в коридоре, распластавшись на прохладном линолеуме у самого порога,
тяжело дышал Барсик — огромный, пушистый кот дворянской породы, чья шерсть
в эту ночь казалась ему самому персональным проклятием. Периодически кот издавал
утробный вздох, полный экзистенциальной кошачьей тоски, и менял позу, пытаясь
отыскать клочок пола, который еще не нагрелся от его собственного тела.

Антон страдал бессонницей уже третью ночь подряд. Мысли в голове ворочались
лениво, как тяжелые баржи на мелководье. Он думал о предстоящем отчете на
работе, о том, что надо бы починить кран на кухне, о том, что цены на
кондиционеры сейчас взлетели до небес, и о том, как несправедливо
устроено мироздание. Обычные, вязкие ночные мысли обычного тридцатилетнего
человека.

Внезапно тишину спящего двора разорвал звук.

Сначала это был хруст гравия. Кто-то тяжело ступил на старую, выщербленную
дорожку прямо под окном Антона, где стояла облезлая деревянная скамейка.
Затем раздался характерный металлический щелчок — лязгнула крышка зажигалки
Zippo, чиркнуло колесико, и в ноздри Антону, перебив запах раскаленного асфальта
и пыли, ударил резкий аромат крепкого табака.

Антон поморщился. Второй этаж имел свои недостатки, и главным из них была эта
самая скамейка. Обычно там собирались подростки с портативными колонками или
местные алкаши, обсуждающие геополитику. Антон уже морально приготовился
вставать, натягивать шорты и идти ругаться, либо звонить в полицию.

Но голоса, раздавшиеся снизу, не были похожи ни на пьяный бред, ни на
подростковый гогот. Они звучали устало, буднично и на удивление
трезво.

— Я тебе еще раз говорю, русским языком: я не буду за это платить, — произнес
первый голос. Он был немного гнусавым, нервным, срывающимся на высокие ноты.
Человек явно находился на грани истерики. — Это форс-мажор! Понимаешь?
Форс-мажорная ситуация!

— Михалыч, не ори. Разбудишь аборигенов, — ответил второй голос. Этот был
низким, басовитым, спокойным, как у уставшего прораба, который объясняет
стажеру, почему нельзя класть кирпичи на монтажную пену. — Какой форс-мажор?
Ты нарушил протокол. В инструкции черным по белому написано: никаких
физических контактов с флорой и фауной до двадцатого века.

— Она была огромная! — взвизгнул первый. — Ты бы ее видел! Она размером с
хорошего воробья, и она смотрела на меня! Прямо в душу смотрела! Я
рефлекторно дернул ногой. Откуда я знал, что это тысяча восемьсот
девяносто второй год, и что это не просто моль-переросток, а какая-то
там ключевая темпоральная бабочка?!

Антон, который уже занес было ногу над краем кровати, чтобы встать, замер. Он
медленно убрал ногу обратно и затаил дыхание. Сонливость как рукой сняло.

«Так, — подумал Антон. — Это что-то новенькое. Студенты из театрального? Или
подкаст записывают? Ролевики?»

Он осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами матраса, пододвинулся ближе к
открытому окну. Любопытство пересилило духоту.

— Она не просто ключевая, идиот, — флегматично продолжил басовитый. Послышался
звук затяжки и долгий выдох. — Из-за того, что ты ее раздавил, в тысяча
девятьсот четырнадцатом году эрцгерцог Фердинанд решил поехать по другой
улице. Его не убили. Первая мировая началась на три года позже, а империя
Габсбургов... да что тебе объяснять. Факт в том, что ты изменил вектор. И
теперь нам пришел счет от Темпоральной Налоговой. Сразу в трех измерениях,
Михалыч. В трех! Ты представляешь, какой там коэффициент пени?

— Да они там совсем охренели в своем Бюро! — возмущался Михалыч, меряя шагами
асфальт (хрусь-хрусь-хрусь). — Я подал апелляцию! Я написал, что бабочка сама
бросилась мне под ботинок. Это был суицид! Тем более, мы там вообще оказались
случайно, у нас навигатор заглючил после прыжка через Ренессанс.

— Твои апелляции никто читать не будет. Инспектор сказал четко: либо мы до конца
сдвига закрываем задолженность в двести тысяч хроно-кредитов, либо у нас изымают
лицензию, а тебя списывают в утиль, как неквалифицированного хрононавта. Будешь
до конца своих дней чистить фильтры реальности в Средневековье. Тебе там
понравится, чума, антисанитария, романтика.

Антон лежал в темноте и беззвучно улыбался. Диалог был великолепен. Никакого
дешевого пафоса, никаких криков про спасение мира или злых киборгов. Два
мужика сидели теплой летней ночью на лавочке в спальном районе и обсуждали
проблемы с налогами за сломанную вселенную с интонациями сантехников, у
которых прорвало трубу. Антон мысленно поставил им десять из десяти за
актерскую игру.

— Я не могу заплатить! У меня счета заблокированы! — голос Михалыча дрогнул, в
нем послышались откровенно плаксивые нотки.

— А заблокированы они почему? — с издевкой спросил басовитый.

— Ну началось...

— Нет, ты скажи. Почему у тебя, взрослого мужика, старшего специалиста третьего
ранга, заблокированы счета?

— Потому что меня математически не существует, — буркнул Михалыч. — Доволен?

Антон, не удержавшись, тихонько хрюкнул в подушку. Барсик в коридоре приоткрыл
один желтый глаз, посмотрел на хозяина как на сумасшедшего, тяжело вздохнул и
уткнулся носом в лапы.

— Именно, — назидательно произнес басовитый. — Потому что кто-то, не будем
показывать пальцем, на прошлой неделе полез в тысяча девятьсот шестьдесят пятый год за
каким-то чертовым винтажным портвейном. И не придержал дверь в метро на станции
"Сокольники".

— Она тяжелая была!

— Дверь захлопнулась! — голос басовитого впервые повысился, в нем зазвучали
жесткие, стальные нотки. — Твой родной дед из-за этого не успел в вагон. Он
остался на перроне, уронил пятак, пока его поднимал — упустил поезд. В итоге он
не поехал на ВДНХ, не познакомился с твоей бабушкой у фонтана "Дружба народов".
И всё! Цепочка схлопнулась! Твой отец не родился, ты не родился.

— Да понял я, понял! — истерично перебил Михалыч. — Я сам видел, как у меня руки
начали просвечивать! Еле успел табельный стабилизатор включить. И что теперь? Я
теперь вишу в базе данных как "ошибка округления"! Статус 404! Знаешь, как
обидно? Мне даже страховку медицинскую аннулировали. Вчера зуб заболел,
пошел в поликлинику, а мне говорят: "Извините, вас нет, талончик выдать не
можем". Я им говорю: "Вот же я стою!", а они мне: "Система вас не видит,
приходите, когда родитесь". Бюрократы проклятые.

Антон зажал рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. У него уже начинало сводить
скулы от сдерживаемого смеха. Сценарий был настолько абсурдно-гениальным, что он
жалел только об одном: что не включил диктофон на телефоне. Это же готовая
радиопостановка!

На улице повисла короткая пауза. Снова чиркнула зажигалка.

— Слушай, — голос басовитого смягчился, стал более деловым и заговорщическим. —
Хватит ныть. Ситуацию надо решать. Я тебя в беде не брошу, напарник все-таки.
Есть одна серая схема.

— Какая? — с надеждой спросил Михалыч.

— Откатываемся во вторник, тысяча девятьсот восьмидесятого года.

— В Совок? Зачем?

— Не тупи. Там берем золото в ломбарде — в те времена оно копейки стоило, если
места знать. Прыгаем в две тысячи девятый, сдаем его в скупку за нормальные
современные деньги и на все покупаем биткоины на самом старте, за центы.
Прячем холодный кошелек где-нибудь в надежном месте. Например, в дупле
старого дуба в Битцевском парке. Возвращаемся в наше время, выкапываем,
обналичиваем, закрываем твой долг перед налоговой, а на остатки покупаем
тебе нормальные поддельные документы в даркнете, чтобы ты снова стал
легальным гражданином континуума.

Михалыч шумно выдохнул.

— План — пушка. Но есть проблема.

— Какая еще проблема?

— Я не могу во вторник восьмидесятого.

— Почему?

— У меня там... ну... интрижка была. С буфетчицей из райкома. Если мы там
появимся, и она меня увидит, а потом увидит меня из того времени...
Возникнет пространственно-временной парадокс на почве ревности. А я не
хочу, чтобы вселенная схлопнулась из-за Зинаиды. У нее рука тяжелая, она и
меня, и дубль мой сковородкой прибьет.

Антон почувствовал, как у него затекла правая нога. Лежать в одной позе было
мучительно, но он боялся, что если пошевелится, кровать скрипнет, и "актеры"
внизу испугаются и уйдут. Он медленно, миллиметр за миллиметром, начал сгибать
колено. Пол под кроватью издал предательский, протяжный стон: скриииип.

Разговор на улице мгновенно оборвался.

Антон замер, чувствуя, как по спине покатилась капля пота. Сердце забилось
быстрее. "Только не уходите, парни, пожалуйста, я хочу дослушать", —
мысленно взмолился он.

Внизу стояла абсолютная тишина. Казалось, они там даже дышать перестали.

Через полминуты басовитый заговорил снова, но уже тише, почти шепотом:

— Слышал? На втором этаже кто-то шевелится.

— Да это аборигены, — отмахнулся Михалыч. — Спят они. Ночь на дворе, жарища.
Кому мы нужны.

— Ткань реальности тут тонкая, я тебе говорил, — строго сказал басовитый. — Мы и
так тут наследили эманациями. Давай, доставай ключи от аппарата, заводимся и
сваливаем отсюда. Полетим в обход восьмидесятого, напрямую в девяносто
восьмой. Там дефолт, никто на нас внимания не обратит.

Послышался звук, похожий на то, как кто-то роется в глубоких карманах куртки,
звеня мелочью и какими-то железками. Затем раздался сдавленный писк брелока
автомобильной сигнализации: пик-пик.

— Ну, заводи, — скомандовал басовитый.

— Сейчас... — послышалось натужное пыхтение Михалыча. — Твою мать.

— Что опять?

— Стартер не крутит.

— В смысле не крутит? Ты квантовый аккумулятор заряжал перед вылетом?

— Заряжал! На сто процентов! Но он, походу, на жаре разрядился. Тут же пекло,
как в жерле вулкана! Батарея потекла. Смотри, лужа под левым двигателем.

— Дай сюда! — рявкнул басовитый. Послышались звуки возни, глухой удар по
металлу, чей-то сдавленный мат. — Руки у тебя из задницы, Михалыч. И сам
ты ошибка округления. Катушка сгорела. Мы никуда не летим. Мы застряли в две
тысячи двадцать шестом году.

— И что делать?! Нас же вычислят! Темпоральный патруль засечет всплеск от
сломанной катушки!

Антон был в экстазе. Драма накалялась. Сломанная машина времени под окном
хрущевки! Это просто шедевр. Он уже начал всерьез подумывать о том, чтобы
встать, подойти к окну и сказать: "Мужики, у меня есть провода для прикуривания
от 'Логана', вам квантовый аккумулятор не прикурить?". Но сдержался. Хотелось
дослушать финал этого спектакля.

— Без паники, — голос басовитого снова стал холодным и расчетливым. — Доставай
синюю изоленту.

— Зачем?

— За надом. И запасной хроно-контур давай. Будем делать скрутку.

— Прямо здесь?! На коленке?! Ты с ума сошел? Если мы неправильно замкнем фазы
времени, нас размажет по эпохам от мезозоя до тепловой смерти вселенной!

— А у нас есть выбор? — резонно заметил басовитый. — Давай сюда изоленту. И
свети фонариком, я ни хрена не вижу. Так... контакт... сюда... эту клемму
перекидываем...

Снизу послышался характерный звук отматываемой изоленты — липкий, скрипучий
треск.

— Осторожнее, — шептал Михалыч, явно трясясь от страха. — Тут пространство
нестабильное. Я прямо чувствую, как гравитация проседает. Если изоляция
пробьет...

— Не каркай. Готово. Заматывай плотнее.

Снова звук изоленты.

— Теперь слушай внимательно, — сказал басовитый. — Сейчас я включаю прямой
привод. Мы скрутим время локально, буквально на полчаса назад, до того
момента, как у нас сгорела катушка. И сразу уйдем в подпространственный
прыжок. За руль сяду я.

— А если не выйдет?

— Если не выйдет, то мы станем пятном на асфальте, а в этом районе начнут
происходить аномалии. Но мы об этом уже не узнаем. Всё, держись.
Активирую контур. Три... два... один...

Антон затаил дыхание, ожидая, что сейчас во дворе взорвется петарда, или
загорится стробоскоп, или заиграет музыкальная отбивка, завершающая
пранк. Он ждал звука ревущих турбин или гудения трансформатора.

Но звук был совершенно другим.

Это было похоже на то, как если бы кто-то нажал кнопку сматывания шнура на очень
мощном пылесосе. Такой резкий, хлесткий, всасывающий звук: Вжжжуууух-ШЛЁП!

А сразу за ним — короткий, сухой хлопок, от которого заложило уши, как при
взлете самолета. Воздух в комнате на долю секунды стал ледяным, а затем
снова вернулась липкая, тяжелая жара.

И наступила тишина.

Абсолютная, звенящая, мертвая тишина. Исчезли не только голоса. Исчез стрекот
одинокого сверчка в кустах, перестал гудеть трансформатор в будке у подъезда.
Мир словно поставили на паузу.

Антон пролежал неподвижно еще минут пять. Он прислушивался до боли в ушах, но со
двора не доносилось ни шороха, ни шагов, ни шепота. Спектакль был окончен.
Актеры ушли со сцены.

«Браво», — подумал Антон, медленно садясь на кровати. Он потянулся, разминая
затекшие мышцы. Улыбка не сходила с его лица. Это было лучшее развлечение за
последние месяцы. Надо будет завтра спуститься, посмотреть, не оставили ли они
там кусок синей изоленты в качестве реквизита.

Жара, казалось, немного спала, или он просто перестал обращать на нее внимание.
Зато появилась сильная жажда. Во рту пересохло.

Антон спустил босые ноги на ламинат. Пол показался странно теплым, хотя обычно
ночью он хоть немного остывал. Он поднялся и в темноте, по памяти, направился
на кухню.

В квартире было темно, только тусклый свет луны едва пробивался сквозь плотные
шторы в коридоре. Антон шлепал босыми ногами по линолеуму. Каждый его шаг
отдавался в тишине гулким эхом.

Он зашел на кухню, машинально протянул руку к выключателю, но передумал. Резкий
свет резанет по глазам. Достаточно света от холодильника.

Антон потянул за хромированную ручку старого, надежного «Индезита». Дверца
чмокнула магнитной резинкой и открылась, бросив на пол кухни яркий,
холодный прямоугольник света. Внутри уютно загудел компрессор.

Антон достал с дверцы запотевшую бутылку минеральной воды. Свинтил пластиковую
крышку и жадно приложился к горлышку. Вода была ледяной, колючей, она смывала
сухость во рту и приносила долгожданное облегчение.

Пока он пил, он опустил глаза вниз. В полосе света от холодильника лежала
перевернутая миска Барсика.

Антон оторвался от бутылки, вытер губы тыльной стороной ладони и негромко
позвал:

— Барсик? Кис-кис-кис. Иди попей, жарко же, брат.

Из-под кухонного стола, утопающего в густой тени, не донеслось привычного
недовольного «мяу».

Вместо этого раздался звук, от которого у Антона по спине побежали мурашки
размером с крупный виноград.

Это было низкое, гортанное стрекотание. Звук, похожий на то, как если бы кто-то
быстро проводил деревянной палочкой по стиральной доске, смешанный с влажным,
утробным шипением.

Кхррр-кхррр-шшш...

Антон замер. Бутылка с минералкой в его руке слегка дрогнула, вода плеснула на
пальцы.

Из-под стола медленно, грациозно, совершенно бесшумно высунулась морда.

Она не была пушистой. На ней не было усов. И у нее не было милых кошачьих ушек.

Это была вытянутая, покрытая мелкой, изумрудно-зеленой чешуей голова. На морде
выделялись два небольших ноздревых отверстия, которые сейчас судорожно
втягивали воздух, изучая запахи кухни. Глаз, попавший в полосу света от
холодильника, был желтым, огромным, с вертикальным зрачком, который мгновенно
сузился в узкую щелку, защищая сетчатку от резкого искусственного освещения.
Но этот глаз смотрел на Антона не мигая, с пугающим, холодным и очень древним
интеллектом.

Существо сделало шаг вперед, выходя из тени.

Оно было размером со среднюю собаку — примерно с кокер-спаниеля, — но стояло на
двух мощных, мускулистых задних лапах, увенчанных тремя пальцами с огромными,
серповидными когтями. Один из когтей — самый большой — был приподнят над полом
и нервно постукивал по линолеуму.

Цок... цок... цок...

Передние лапы были короткими, прижатыми к груди, с ловкими, трехпалыми кистями.
Вдоль спины от затылка до кончика длинного, жесткого хвоста шел гребень из
мелких шипов.

Миниатюрный велоцираптор стоял посреди хрущевской кухни, слегка щурясь от света
лампочки «Индезита».

Антон перестал дышать. Мозг, воспитанный на тысячах просмотренных фильмов и
прочитанных книг, отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Чья-то
сбежавшая игуана? Очень правдоподобный робот? Галлюцинация от недосыпа и
теплового удара?

Слова про «тонкую ткань реальности» и «дилетантов с синей изолентой» эхом
всплыли в памяти. «Если мы неправильно замкнем фазы... в этом районе
начнут происходить аномалии».

Динозавр тем временем наклонил голову набок, издав вопросительное, почти птичье
курлыканье. Он сделал еще один плавный шаг, подошел вплотную к Антону и...
потерся твердой, чешуйчатой головой о его голую ногу. Чешуя оказалась
неожиданно прохладной и гладкой, как качественный пластик.

Существо подняло на Антона желтый глаз, приоткрыло пасть, продемонстрировав ряды
мелких, бритвенно-острых зубов, и издало требовательное:

— Кьяяя!

Интонация была до боли знакомой. Точно так же Барсик требовал свой паштет из
тунца в шесть утра.

Антон медленно, стараясь не делать резких движений, моргнул. Потом еще раз.
Динозавр никуда не исчез. Он продолжал тереться о ногу, оставляя на коже
легкое ощущение царапающих чешуек.

Антон перевел взгляд с рептилии на бутылку с водой в своей руке. Сделал еще один
большой глоток. Вода пошла не в то горло, он слегка поперхнулся, но сдержал
кашель.

Он посмотрел в сторону темного коридора, ведущего в комнату, где окно было
открыто во двор. Двор, где два идиота чинили время с помощью изоленты,
потому что кто-то наступил на бабочку в девятнадцатом веке.

Антон глубоко вздохнул. Экзистенциальный ужас внутри него как-то быстро
перегорел, сменившись странным, фаталистическим спокойствием. В конце
концов, завтра суббота, на работу не надо. Ипотека выплачена наполовину. А
проблемы с реальностью — это проблемы Темпорального патруля, а не его.

Он опустил глаза на велоцираптора, который начал раздраженно похлестывать
хвостом по дверце холодильника.

— Ну, — философски, спокойным голосом произнес Антон в тишину кухни. — Допустим.

Он закрыл холодильник, погрузив кухню в полумрак.

— Главное, — добавил он, направляясь к шкафчику, где хранился кошачий корм, и
слыша за спиной легкое цоканье когтей по линолеуму, — главное, чтобы ты в
лоток исправно ходил. Потому что я понятия не имею, где в этом времени брать
древесный наполнитель для мезозойских хищников.

Велоцираптор согласно курлыкнул в темноте. Жизнь, пусть и в слегка измененном
континууме, продолжалась.