Поцелуй спящей красавицы. Глава 22

Глава 22

Едва Астрид переступила порог учительской, как сразу почувствовала напряжение, густо висевшее в воздухе. В кабинете находились директор, завуч, Сеня, двое ребят из параллельной группы и прилично одетые мужчина с женщиной, чьи лица были налиты стыдливым багрянцем. По сходству черт Астрид без труда догадалась, что это родители Сени.
Первой нарушила молчание Наталья Кирилловна.
— Вы, наверное, уже догадываетесь, зачем мы вас вызвали, — обратилась она к Астрид.
Она указала на фотоаппарат, лежавший на лакированном столе.
— Это ваше?
Астрид посмотрела на Сеню. Встретившись с ней взглядом, он тут же опустил глаза. Она ничего не ответила. Наталья Кирилловна продолжила:
— На большой перемене эти двое ребят, — она указала на свидетелей, — видели, как Сеня пытался продать этот фотоаппарат двум мужчинам возле ближайшего ларька. Благодаря их бдительности на место был вызван наш физрук, который и изъял у этого юного коммерсанта вещь. Ваши студенты подтвердили, что фотоаппарат принадлежит вам. Это так?
Астрид кивнула.
— Да. Я принесла его, чтобы показать ребятам некоторые снимки по теме наших занятий.
— Значит, вы подтверждаете, что Сеня украл его у вас?
Астрид быстро обвела взглядом присутствующих: родителей Сени, директора, завуча и самого мальчишку. Тот стоял, опустив голову, словно пытался спрятать унижение за опущенными ресницами. В кабинете повисла тишина. Наталья Кирилловна, директор и оба свидетеля смотрели на Астрид, ожидая одного-единственного ответа. Она коротко откашлялась и спокойно произнесла:
— Послушайте, всё было не совсем так. Да, фотоаппарат действительно принадлежит мне, но Сеня его не крал. Я сама отдала его ему, чтобы он постарался продать его подороже. Сейчас мне очень нужны деньги, а у нас в городе, сами знаете, как бывает: за хорошую вещь предлагают сущие копейки. А Сеня — парень толковый. Сказал, что у него есть знакомый, который сможет дать достойную цену. Но я и представить не могла, что он решит заниматься этим прямо на территории техникума. Сеня, ты вообще о чём думал? Что ж ты меня так подставляешь?
Сеня растерянно поднял на неё глаза и уже открыл рот, собираясь что-то сказать.
— Да как же так?! — возмутился директор. — У нас учебное заведение или торговая площадка? Что вы себе позволяете?
— Простите. Этого больше не повторится, — виновато произнесла Астрид.
— Как вам вообще пришло это в голову? — строго продолжила Наталья Кирилловна. — На будущее запомните: подобные выходки в нашем учебном заведении недопустимы. Вы получаете выговор. Если нечто подобное повторится ещё раз, нам придётся расстаться.
Астрид покорно опустила голову и ещё раз извинилась. На этом собрание закончилось. Уже в коридоре её догнал отец Сени.
— Это было очень убедительно, — смиренно произнёс он. — Если бы я чуть хуже знал своего сына, то непременно поверил бы вам. Чего вы хотите взамен? Если вам нужны деньги, я могу помочь.
Астрид внимательно посмотрела в его благодарные глаза. Под этим взглядом мужчина смутился и отвёл взор в сторону.
— Думаю, если бы вы действительно хорошо знали своего сына, он был бы счастливым человеком. И больше не задавайте мне подобных вопросов.
На этом их короткий разговор закончился. Астрид отправилась на уроки и уже не знала, как дальше развивались события между Сеней и его родителями.
После занятий, когда она собиралась уходить, в пустой класс заглянул Сеня. Несколько секунд он нерешительно топтался на пороге, затем, спросив разрешения, вошёл.
— И зачем вы это сделали? — стараясь, по своему обыкновению, говорить дерзко, спросил он. — Мне не нужна была ваша защита. Ничего бы не случилось, если бы меня отсюда отчислили.
Он поставил перед ней фотоаппарат.
— Присаживайся, — указала Астрид на первую парту. — И давай обойдёмся без громких благодарностей. К тому же это устройство мне уже не принадлежит. Ты ведь его у меня забрал.
— Украл, — уточнил Сеня.
— Не совсем. Когда фотоаппарат исчез со стола, я сразу поняла, что это сделал ты. Если я не подняла тревогу в ту же минуту, значит, это уже не совсем кража. И ты не вор. Так что забирай свой фотоаппарат.
Сеня фамильярно уселся напротив неё и с кривой усмешкой произнёс:
— Это что же получается? Как в том романе? Вы теперь купили мою душу за этот фотоаппарат? И что собираетесь с ней делать?
— А что сделал епископ Мариель с душой каторжника?
На лице Сени мелькнула тень удивления.
— Отдал её Богу.
— Молодец, Сеня. Отличную отметку по литературе ты сегодня точно заработал.
Астрид открыла журнал и вывела напротив его фамилии аккуратную пятёрку. После этого она поднялась, быстро собрала тетради в ровную стопку, положила их поверх журнала и вышла из-за стола.
— Если будешь уходить последним, выключи свет, пожалуйста, — попросила Астрид.
— И что же? — не унимался Сеня. — Вы тоже отдадите мою душу Богу, чтобы я больше не принадлежал тьме? Ещё скажите, что сами в Бога верите.
Уже у самого порога Астрид бросила через плечо:
— Верю, мой мальчик, верю. И ты ещё как будешь верить. И тьме ты больше действительно не принадлежишь.
— Да пошла ты! — крикнул ей вслед Сеня.
Астрид вышла в коридор и почувствовала, как лицо обожгли горячие слёзы.

Весь следующий месяц прошёл спокойно. Ребята продолжали обсуждать «Отверженных» во внеурочное время. Настя блестяще выступила с докладом и заслужила всеобщее признание. Ксюша за это время ни разу не появилась с новыми синяками. Витю публично хвалила учительница истории, заявив, что он лучше всех написал контрольную работу по Французской революции. Аслан и Сеня весь месяц держались друг от друга на расстоянии. Изменения происходили медленно, почти незаметно, но Астрид всё чаще ловила себя на мысли, что в группе стало спокойнее. Особенно изменился Сеня. Поначалу он словно пытался доказать всем — и прежде всего самому себе, — что остался прежним. Иногда отпускал привычные колкости, пытался язвить, огрызаться на замечания преподавателей. Но каждый раз выходило как-то натужно. Его слова больше не били так метко и зло, как раньше. Они повисали в воздухе, не находя продолжения, и умирали сами собой. Несколько раз Астрид замечала, как он уже открывал рот для очередной насмешки, но вдруг замолкал на полуслове, хмурился и отворачивался к окну. Словно внутри него происходила борьба, смысл которой он и сам ещё не понимал. Он по-прежнему старался держаться особняком. По-прежнему смотрел на окружающих исподлобья и отвечал грубостью на попытки заговорить с ним. Но теперь в этой грубости не чувствовалось прежней уверенности. Она звучала скорее как защита. Чем дальше, тем чаще Сеня просто избегал людей. На переменах он уходил в дальние коридоры или подолгу сидел один на лестнице. Реже спорил, почти перестал ввязываться в конфликты. Даже с Асланом они словно заключили негласное перемирие, предпочитая лишний раз не пересекаться. Учился он по-прежнему без особого рвения, однако Астрид заметила одну странность: Сеня перестал списывать из решебников. Задания он выполнял кое-как, иногда с ошибками, иногда спустя рукава, но теперь это были его собственные ошибки. С ней он почти не здоровался. Иногда он смотрел на Астрид с прежним вызовом, будто хотел напомнить ей и себе самому, что всё осталось как раньше. Но взгляд неизменно срывался первым. Он отворачивался, хмурился и уходил прочь. И чем сильнее старался сохранить прежнее презрение, тем очевиднее становилось, что оно больше не держится.
Астрид хотелось поговорить с ним. Спросить, что происходит у него внутри. Но она сдерживалась. Она ждала, сама не зная чего именно. Просто чувствовала, что в душе этого парня сейчас происходит что-то очень важное, и вмешиваться раньше времени нельзя. Где-то глубоко внутри жила тихая уверенность, что однажды наступит день, когда они смогут поговорить по-настоящему.
После всего случившегося Астрид обнаружила, что ей стало гораздо легче приходить на работу. Она больше не боялась этих ребят и к концу дня уже не чувствовала прежней изматывающей усталости. Поэтому после занятий у неё оставалось достаточно сил для работы в реабилитационном центре. В «Исходе» её тоже повысили. В начале ноября Астрид перевели из кухни в лекционный зал. Теперь она отвечала за порядок во время занятий: давала звонки на перерыв, обед и ужин, проветривала помещение, точила карандаши. Кроме того, она сопровождала женщин, проходивших реабилитацию, в туалет — точно так же, как когда-то сопровождали её саму. Она шла за каждой по пятам, ждала у двери и провожала обратно. Если не считать редких вспышек недовольства со стороны подопечных, новая работа оказалась значительно легче той, с которой ей пришлось столкнуться вначале.
Татьяна всё реже появлялась в «Исходе». Вскоре после свадьбы она забеременела, и уже в первые месяцы её визиты стали совсем редкими. Однако иногда она всё же приезжала навестить Астрид или помочь на кухне. Аккуратный округлившийся живот делал её будто ниже ростом и придавал облику что-то удивительно детское и трогательное.
По ночам Астрид всё чаще поднималась с постели и уходила в часовню. Опустившись на колени, она возносила самые горячие молитвы за тех, кто был ей дорог. Теперь таких людей стало так много, что она могла провести на коленях всю ночь и не заметить, как за окнами начинает сереть рассвет. Она молилась за дочь, за ребят из техникума и, конечно же, за Савелия. Особенно за Савелия. Каждый вечер она говорила себе, что сегодня не станет о нём думать. Не будет строить догадок, не будет ждать, не станет вслушиваться в каждый шорох за воротами. И каждый вечер проигрывала эту борьбу. Иногда сердце её сжималось от такого страха, что становилось трудно дышать. Воображение рисовало одну страшную картину за другой. Ей казалось, что Савелия уже нет в живых. Что болезнь всё-таки доконала его где-нибудь в больничной палате. Или что он снова сорвался, вернулся к прежней жизни и однажды его бездыханное тело нашли в каком-нибудь подъезде, на пустыре или в канаве. В такие минуты она начинала молиться ещё горячее, веря, что может удержать его в живых одной только силой молитвы. Она не знала, где он находится. Не знала, здоров ли он. Не знала даже, вспоминает ли он о ней. Это незнание мучило её сильнее любых дурных новостей. Порой ей казалось, что если бы ей сообщили о смерти Савелия, она хотя бы перестала ждать.
С обитателями «Исхода» Астрид не могла говорить об этих мучениях открыто. Она слишком хорошо знала, какими будут их ответы. Ей бы сказали, что нужно отдать всё в руки Божьи, перестать терзать себя тревогой и довериться Его воле. Напомнили бы, что истинный мир приходит только тогда, когда человек перестаёт цепляться за собственные страхи и позволяет Господу нести своё бремя. Астрид понимала это. Больше того — она сама говорила подобные вещи другим людям. Но сейчас эти слова не приносили ей облегчения. Она не могла заставить себя отпустить эту боль. Не могла перестать ждать. Не могла доверить Богу Савелия до конца. Разум подсказывал ей, что подобные мысли нелепы и даже греховны. Что Господь любит Савелия несравнимо больше, чем способна любить она. Что человеческая любовь всегда мала перед любовью Божьей. Но сердце отказывалось принимать эту истину. Где-то в самой глубине души жила постыдная, упрямая мысль, в которой она боялась признаться даже самой себе: только ей по-настоящему важно, чтобы Савелий остался жив. В такие минуты ей казалось, что Бог ничего не потеряет, если однажды призовёт его к Себе. Потеряет только она. А потом найдутся люди, которые станут утешать её словами о промысле, о вечной жизни и о том, что всё случилось к лучшему. От одной этой мысли внутри что-то болезненно обрывалось. Она снова видела перед собой пустые ворота, пустой двор и долгие месяцы ожидания, которым, возможно, никогда не суждено завершиться. Тогда страх становился невыносимым. Астрид уходила в молитвенную комнату и падала на колени прежде, чем успевала совладать с собой. Слёзы душили её, дыхание сбивалось, а слова молитвы превращались в отчаянную, почти детскую мольбу. Она просила Бога простить её за маловерие. Просила сохранить Савелия. Просила вернуть его живым. Она обещала быть лучше, терпеливее, добрее. Обещала вынести любую боль, любую нужду, любое испытание, если только ей будет позволено ещё раз увидеть его живым. И чем горячее становилась её молитва, тем сильнее Астрид ощущала собственное бессилие перед той любовью, которая заставляла её каждую ночь вновь и вновь смотреть на ворота в надежде увидеть человека, которого рядом не было.
Иногда после молитвы Астрид садилась возле узкого окна часовни, выходившего на главные ворота. Она смотрела во двор, где неподвижно лежали ночные тени, и сама не замечала, сколько проходит времени. Порой ей чудились шаги. Порой скрип калитки заставлял её вздрагивать и вскакивать с места, но всякий раз это оказывался ветер, или кто-нибудь из сотрудников центра, или просто игра её измученного воображения. Она снова садилась у окна и продолжала смотреть. Смотрела так долго, что грань между явью и сном постепенно начинала стираться. И тогда ей виделось одно и то же. Открывается дверь. Во двор входит Савелий - худой, уставший, осунувшийся, но живой. Он медленно идёт по дорожке к часовне, а она поднимается ему навстречу. И каждый раз во время этих видений она чувствовала такое облегчение, будто огромный камень падал с её сердца. Но каждый раз реальность затягивала ее обратно, и двор снова оказывался пуст. Только ветер качал голые ветви деревьев за оградой.
В конце ноября Астрид решила устроить для своей группы небольшое чаепитие. Ребята восприняли эту идею с таким воодушевлением, словно речь шла не о скромных посиделках после занятий, а о настоящем празднике. Они сами взяли на себя все приготовления. Парты сдвинули к центру класса, превратив их в один длинный стол. Кто-то принёс домашние пироги, кто-то печенье, кто-то конфеты и фрукты. Даже самые равнодушные студенты неожиданно включились в общее дело.
Когда всё было готово, класс преобразился до неузнаваемости. Исчезли привычные ряды парт, исчезла будничная атмосфера. За длинным столом ребята сидели вперемешку, громко переговаривались, смеялись и тянулись через весь стол за понравившимися угощениями. Глядя на них, Астрид вдруг поймала себя на мысли, что именно так и должно выглядеть счастливое отрочество; пусть шумное, неидеальное, местами трудное.
После коротких слов благодарности она предложила всем начинать. Класс тут же наполнился оживлённым гулом голосов. Именно в этот момент дверь резко распахнулась. Звук оказался настолько неожиданным, что разговоры оборвались сами собой. На пороге стояли Сеня и Ксюша. Астрид первой заметила странность в их появлении. Сеня выглядел так, словно только что пробежал несколько километров. Лицо его было непривычно бледным, волосы растрёпаны, а на скулах ходили желваки. Одной рукой он крепко поддерживал Ксюшу. Девушка сделала несколько шагов вперёд, и вдруг начала медленно оседать на пол. Сеня успел подхватить её за талию и усадил на ближайший стул. Только тогда ребята увидели её лицо. По классу прокатился испуганный вздох. Нижняя губа Ксюши была разбита. На подбородке запеклась кровь. Одна щека стремительно наливалась тёмной синевой. Рукава куртки были испачканы грязью. Несколько секунд никто не двигался. Словно произошедшее никак не укладывалось в голове. Потом класс одновременно пришёл в движение.
Кто-то бросился за водой. Девушки принялись вытирать салфетками ее лицо, одежду.
Со всех сторон посыпались вопросы.
— Что случилось?
— Кто это сделал?
— Тебя снова избили?
— Ксюша, скажи хоть что-нибудь!
Но девушка лишь слабо мотала головой. Она была в сознании, однако разбитые губы не позволяли ей говорить. Ксюша нередко появлялась на занятиях с синяками. Иногда их удавалось спрятать под косметикой, иногда — нет. Ребята давно перестали задавать вопросы, на которые она всё равно не отвечала. Но такой Астрид не видела её ещё никогда. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: на этот раз всё зашло гораздо дальше обычного. Астрид быстро поручила Насте позаботиться о Ксюше.
Когда Аслан заговорил о заявлении в милицию, девушка вдруг задрожала всем телом. Её пальцы судорожно вцепились в рукав Насти.
— Нет... пожалуйста... не надо... — едва выговорила она разбитыми губами.
В её голосе было столько ужаса, что разговоры мгновенно стихли. Астрид почувствовала, как внутри медленно поднимается тяжёлое предчувствие. Она повернулась к Сене. Тот стоял чуть в стороне. Его разбитые костяшки были покрыты свежими ссадинами. На скулах перекатывались желваки, а во взгляде ещё не остыл гнев недавней драки.
— Настя, побудь с Ксюшей, — тихо сказала Астрид.
Затем подошла к Сене, взяла его за локоть и вывела из класса. Он не сопротивлялся. Даже не спросил зачем. Они молча дошли до пустого кабинета в конце коридора. Астрид закрыла дверь. Однако допрашивать его долго не пришлось. Сжимая разбитые кулаки, Сеня сам во всём признался. Он говорил сбивчиво и торопливо. Слова вырывались из него неровным потоком, будто он боялся не успеть рассказать самое главное. От волнения он то ускорялся, захлёбываясь собственными фразами, то внезапно замолкал, с силой сжимая разбитые кулаки. В голосе звенела такая ярость, что отдельные слова превращались почти в хрип.
— Ксюшу избивает её родной брат, Костя Белых. Он учится на последнем курсе. В прошлом году у них умерла мама, а отец ушёл в запой. После этого Костя будто с цепи сорвался. Оказывается это он избивает Ксюшку вместе со своими дружками. Дома она ещё как-то прячется за вечно пьяного отца, поэтому Костя со своей компанией подкарауливает её после занятий. Пока один стоит на стрёме, остальные по очереди над ней издеваются. Я и раньше понимал, что Костя — полный отморозок, но не думал, что до такой степени. Мы долго не могли понять, кто и когда калечит Ксюшу. Просто иногда замечали, что она приходит в класс уже избитая. Просто сегодня я сидел на крыше и думал, идти мне на вашу дурацкую вечеринку или нет. И вдруг случайно увидел, как трое дружков Кости пересчитывают деньги. Потом смотрю — привели Ксюшу. Она шла спокойно, и я даже не заподозрил ничего плохого. Они прижали её к стене, заставили снять трусы. Она всё выполняла молча. Только когда уткнулась лицом в стену и начала тихонько плакать и причитать, я не выдержал. Крикнул этим ублюдкам, чтобы убирались к чёрту. Я побежал по лестнице вниз, а в это время этот мудак-отморозок-ублюдок Костик приказал всем бежать, а сам накинулся и избил Ксюшу ногами. Пригрозил, чтобы она даже не думала кому-нибудь рассказывать. Думаю, они меня толком не разглядели, но их рожи я запомнил хорошо. Соберу своих ребят, и мы с ними разберёмся...
Голос Сени дрожал от ярости. На несколько минут Астрид перестала его слышать. Её вновь накрыли тяжёлые воспоминания. Несмотря на то что она сумела выбраться из собственной ямы боли и смерти, забыть пережитое насилие оказалось невозможно. Где-то глубоко внутри Астрид давно понимала: такое не забывается никогда. С этим можно лишь научиться жить. Она снова и снова мысленно возвращалась к избитой, доведённой до полного изнеможения Ксюше. Этому насмерть запуганному ребёнку ещё можно было помочь. Конечно, не составляло труда обратиться в полицию и отправить этих подонков за решётку. Но если бы всё заканчивалось только этим...
Астрид слишком хорошо знала, что кошмары пережитого ещё долго не отпустят Ксюшу. Они будут возвращаться ночами, внезапными воспоминаниями, беспричинным страхом. И прежней, беззаботной девушкой она уже никогда не станет.
— Мой отец сможет нам помочь, — голос Сени вновь вырвал её из размышлений. — Я знаю, что нужно делать. Главное, чтобы вы всё подтвердили. Ксюша сотрудничать не станет. Она слишком боится...
— Сеня, — перебила его Астрид, — возьми сейчас Ксюшу и спрячь её где-нибудь до завтра. Проследи, чтобы она не выходила на улицу, пока я не скажу. И ещё одна просьба: никому об этом не рассказывай.
— О чём разговор, Астрид? Конечно, всё сделаю, как скажете.
В это короткое мгновение Астрид вдруг поняла, что Сеня, сам того не замечая, постепенно меняется. Будто заново учится быть человеком. Даже то, как он впервые назвал её по имени, говорило о том, что между ними мало-помалу рождается настоящая дружба.
Уже через неделю четверо подонков, включая брата Ксюши, оказались за решёткой. Астрид сделала всё возможное, чтобы дело прошло тихо, без лишней огласки. Благодаря содействию отца Сени, который до сих пор считал себя её должником, удалось избежать ненужных разговоров и пересудов. О том, что произошло с Ксюшей, никто так и не узнал. Даже её вечно пьяный отец продолжал жить в своём затуманенном алкоголем мире, не замечая того, что творилось рядом с собственной дочерью. Астрид понимала, что правда всё равно когда-нибудь всплывёт наружу. Такие вещи редко удаётся скрывать вечно. Но сейчас Ксюше прежде всего был нужен покой. Без любопытных взглядов, без шёпота за спиной, без жалости, которая порой ранит не меньше самой жестокости.
Ещё через неделю после долгих разговоров и настойчивых уговоров Астрид удалось добиться согласия Ксюшиного отца на реабилитацию. Это было непросто. В редкие минуты трезвости он упрямился, оправдывался, обещал бросить пить самостоятельно и тут же забывал сказанные слова. Но Астрид не отступала. В конце концов мужчина согласился, и его сразу отправили в «Исход». Казалось, жизнь вокруг Ксюши начала понемногу меняться. Исчезли люди, которых она боялась. По вечерам больше никто не поджидал её возле школы. Дома стало немного спокойнее. Но сама Ксюша словно ничего этого не замечала. Она продолжала ходить на занятия, сидеть за той же партой и выполнять задания так, будто ничего не произошло. Всё такая же тихая, замкнутая и настороженная. Она ни с кем не разговаривала и всё реже поднимала глаза на окружающих. Иногда Астрид ловила её взгляд — пустой, неподвижный. Ксюша словно отгородилась от всего мира невидимой стеной, через которую не мог пробиться никто. Порой Астрид замечала, как девочка вздрагивает от резкого звука или испуганно оборачивается, если кто-то слишком быстро подходил со спины. Эти мгновения длились всего секунду, но их было достаточно, чтобы понять: пережитый ужас никуда не исчез. Он по-прежнему жил внутри неё.
Сеня каждый день провожал Ксюшу домой. Что бы ни происходило, он ждал её после занятий и молча шёл рядом. Иногда рассказывал какие-то истории из своей жизни, иногда шутил, бывало говорил без умолку обо всём подряд. Ксюша чаще всего молчала. Порой отвечала короткими фразами, но чаще лишь кивала в ответ.
Любой другой давно бы устал от такой холодности, но Сеня будто не замечал этого. Или не хотел замечать. Для него было достаточно уже того, что Ксюша не прогоняла его и позволяла идти рядом. Он терпеливо принимал её молчание, её отстранённость, не требуя ничего взамен. И хотя со стороны могло показаться, что между ними ничего не происходит, Астрид видела: день за днём Ксюша всё чаще искала глазами Сеню в коридорах школы. А когда он задерживался, становилась беспокойной и невольно поглядывала на дверь. Сеня этого не замечал: он был слишком погружен в заботу об этой девушке. Он и не мог представить, что после всего пережитого Ксюша могла хотя бы к чему-то тянуться.
Однажды Сеня ворвался в кабинет Астрид и буквально обрушил на неё все свои переживания. С каждым разом ему становилось всё легче разговаривать со своей учительницей. Он и сам не заметил, как начал говорить ей обо всём подряд, доверяя даже самые сокровенные мысли. В дырявой голове этого парня ничего долго не задерживалось, поэтому ему постоянно требовалось с кем-нибудь говорить. С тех пор как между ними возник невидимый мост доверия, Сеня посвящал Астрид абсолютно во всё, что тревожило его душу. Иногда она даже задавалась вопросом: а стоило ли так старательно добиваться расположения этих ребят, если теперь они готовы были посвящать её в свои проблемы едва ли не круглые сутки?
— Сначала я думал, что мне её просто жалко, — признался Сеня. — Она всегда такая тихая, беззащитная и при этом сильная. Любая на её месте давно бы сломалась после того, что ей пришлось пережить. А она держится. Я вижу, как ей больно, но она никому не показывает своих слёз. И вот только сейчас понял, что люблю её. Только не подумайте, что я какой-нибудь бабник. Были у меня раньше девчонки, но это всё было несерьёзно. Ничего особенного. А Ксюша совсем другая. Вы понимаете это? Почему этого никто не понимает?
— Я понимаю, — спокойно ответила Астрид, глядя на разгорячившегося парня. — Но зачем так кричать? И тем более зачем кричать об этом мне? Пойди и скажи всё ей самой.
— В том-то и дело. Я только вчера это понял. И всё из-за родителей. Они запретили мне с ней общаться. Отец говорит, что такая девушка мне не нужна. Да и мать недалеко ушла. Они считают, что после всего случившегося Ксюша будто испорчена. Говорят, что она может быть чем-нибудь больна и вообще... Вчера они наговорили о ней столько гадостей, что я не мог поверить собственным ушам. Никогда бы не подумал, что мои родители способны быть настолько жестокими. Но Ксюшу я не брошу. Мы уже совершеннолетние и сами вправе решать, с кем дружить и кого любить. Я вообще решил увезти её отсюда. Мы сбежим.
Астрид поспешно пересела ближе и по-матерински провела ладонью по его плечу, стараясь немного остудить его пыл. Постепенно Сеня начал успокаиваться. А Астрид, глядя на него, вдруг снова вспомнила Савелия. Когда-то и он был готов ради неё на подобные безумства. Но молодость, горячность и неопытность погубили их самые светлые чувства.
— Сеня, прошу тебя, не принимай сейчас никаких решений. Насколько я знаю, Ксюша ещё не давала тебе никакого ответа. Более того, она даже не знает о твоих чувствах.
— Так я сегодня всё ей скажу. Тем более она уже догадывается.
Астрид едва слышно вздохнула.
— Ты правда так сильно её любишь?
— Уверен. Меня в ней не отталкивает ничего. Даже то, что с ней произошло.
— Если это действительно так, тогда дай ей время. То, через что ей пришлось пройти, невозможно забыть по щелчку пальцев. Сейчас она всё равно не сможет тебе полностью довериться, а тем более ответить на твои чувства. Настоящая любовь умеет ждать. Не ссорься с родителями. Не думай о побеге. Просто успокойся и дай время и себе, и ей. Если ваши чувства настоящие, жизнь сама всё расставит по местам.
— И вы будете за нас молиться? — с удивительной искренностью спросил он.
Астрид улыбнулась и снова потрепала его по плечу.
— Конечно буду. И ты тоже можешь попробовать.
Сеня смущённо улыбнулся и опустил глаза.
— Астрид, простите меня за то, что я оскорбил вас в первый день. И за все гадости, которые говорил потом. Мне стыдно за то, как я издевался над людьми и отравлял всем жизнь. Только сейчас понимаю, насколько мерзко быть таким упоротым ушлепком. И ещё... Я хотел попросить прощения за ваш фотоаппарат. Я его тогда украл. Но не продал. Он до сих пор у меня. Если скажете, я сразу его верну.
— Оставь себе на память, — тихо ответила Астрид.
Сеня удивлённо посмотрел на неё.
— А кто такая Селима? Какая она была? И что это за реабилитационный центр, о котором вы так часто рассказываете?