29 Делириум - III Рим - Все будет так...

Из корреспонденции было очевидно, что до моего появления в Италии жила у Сандро, перебравшись к нему на квартиру вскоре после того, как "трахнул ее в сауне", если верить тому, что, пока мы дрочили, рассказывала по телефону в день тех самых событий, в начале ноября, при этом умоляя к ней приехать.

Каждодневно созерцая оставленные ею вещи, включая зубную щетку, он изнывал и убеждал любимую вернуться, не понимая, почему сняла комнату у черта на куличках, на Torre Angela, близ Казилины. Общение их, помимо обсуждения академических вопросов, носило характер игры в соблазнение, вроде каламбуров и даже небесталанных стихотворений собственного сочинения на эротическую тематику вкупе с постоянным пиитическим приношением друг другу половых органов под разными личинами, что не помешало ей порвать с ним в начале апреля, аргументируя свое решение тем, что более не заинтересована в его "плоти". Недели через три, однако, принялась интенсивно и крайне цинично с ним заигрывать, чего не случалось до этого, цитируя, например, впечатлившие ее сцены из порнофильмов, просмотренных на пару со мной, на что он реагировал с большим энтузиазмом и в том же ключе: без обиняков нижепоясно, непринужденно и с юмором. Раскованно поощрял ее фантазии и, очевидно, возбужден был до крайности. Обо мне не упоминала.

Казалось, они достигли сексуальной гармонии, легкой и естественной, о которой мы с ней, погрязшие в разборках и пререканиях, могли только мечтать. Чувствовал себя, как в аду, когда сокровенные страхи становятся явью. Всегда боялся, что найдет себе сложившегося, самоуверенного мужчину, который, вместо того чтобы грузить ее собственной персоной, как это делал я, легко и шутя перейдет прямо к делу, и в глазах потемнело, когда убедился, что именно так и происходит. Если бы, как полагал, разводила его на деньги, попутно получая удовольствие, не переживал бы, поскольку наши отношения куда глубже, но наткнулся на совсем иное, предельно честное и откровенное. Недолго думая решил бы, что потерял ее, если б не нестыковки. Почему не упоминают о том, что, собственно, между ними происходит? И зачем ей постоянно поддразнивать его, и так исходящего вожделением?

Долго терзаться мне не пришлось, поскольку Анжела, воспользовавшись отсутствием соседки, решила пошарить в ее комнате, пустив в ход неведомо какими судьбами оказавшийся у нее ключ. Услышав поворот замка, я шмыгнул в шкаф, но она и в него залезла, и, увидев меня, принялась истошно орать, призывая имя Христово, а мое напротив, проклиная и изгоняя, что и поторопился сделать, мгновенно оказавшись на улице. Конечно, тут же стал звонить неверной пассии, извергая на нее бьющее через край возмущение, и, услышав в ответ ободряющее "Пожалуйста, не бери в голову. Это литературный стиль", всем целокупным существом своим и фибрами обрушился в юдоль отчаяния и скорби, поскольку соглашаться на роль у них придворного паяца, ради ее ****ы, не собирался. 

На следующий день произошла катастрофа. Заявились хозяева квартиры и, не обращая на меня ни малейшего внимания, обрушили на ангелоподобную гостью столицы потоки гневной брани, обвиняя в разрыве контракта и используя слово "русская" как оскорбление. Чуть было не бросился на них с кулаками, но со слезами вывела меня, уверяя, что все испорчу. Вся эта сцена с унижением иммигрантки быдло-пролетариями - "Они же коатти, коатти, - рыдая, объясняла она, - двух слов связать не могут, а меня "русской" обзывают", - чье заплинтусное прозябание и рядом не валялось с элизиумным социальным статусом призывающего ее жениха и любовника, к которому ни за какие коврижки не соглашалась переезжать, имела характер фантасмагории. В итоге ей позволили остаться, но с условием, что меня там не будет ни днем, пока ее нет, ни ночью.

Помню античную сию грацию, когда легкой, балетной, подпрыгивающей походкой, с достоинством богини шагала вниз по нашей улице, и ягодицы, упругие и твердые, вибрируя, сжимались и расслаблялись в такт. Зелененькие, тоненькие бриджи, которые носила, едва когда-либо сменяя, последние четыре лета и так заляпала, что несмываемые, как будто масляные, пятна казались отпечатками нахальных рук на булках, настолько прохудились на заду, нескромно и изящно оттопыренном, что кое-где сквозь разошедшиеся нити просвечивала юными цветами рококо, фарфоровых, молочно-розовых амуров свеже-пленительная кожа ее жопы. Воздушною сильфидой шествуя, чтоб срезать путь, вблизи воняющих, отбросами забитых баков, в которых роются бомжи, являла зрелище настолько дикой сексуальности, что сердце мое болезненно сжималось ревностью, когда воображал, как на нее глазеют окружающие, принимая за слегка помешанную нимфоманку. Она была так удивительно, пронзительно красива, что я бы отдал все за то, чтобы ей вставить.

Несколько дней блуждал в поисках жилья, ночуя в машине Сандро, пока не нашел дружескую поддержку в лице пастора баптистской церкви на Piazza di Spagna, оказавшегося коренным колорадцем, исколесившим весь штат, прекрасно знакомым с тамошними городами, где я жил, и каждый день миновавшим мою Platte Canyon High School по пути на работу. Он тут же предложил мне убирать помещения за достойную плату, к чему я приступил, и вечером отправил ночевать в гостиницу Армии Спасения. Там брали по 30 евро в сутки, но через несколько дней мы условились о бесплатном номере в обмен на помощь на кухне, состоящую в обслуживании бедняков и мойке посуды. Так у меня появилась собственная комната, бесплатное питание и новые приятные знакомства.

Несмотря на то, что обстановка рассеивала меня, не мог не мучиться в чистилище испепеляющих, навязчивых вопросов, откуда выход был лишь в смерть и ад, отшедши в области которых не смог бы уследить за ненаглядной половиной, а если бы и удалось хоть краем глаза подсмотреть, то только в муку самому себе. И словно жарился на медленном огне, не в силах ни с собой, ни с ней расстаться, но, с другой стороны, рациональной, холодной ипостасью своего я, никогда меня не оставляющей, сознавал, что, какой бы ни была природа их связи, основана она на мне, и в моих же интересах вести себя так, чтобы она продолжалась, поскольку таким образом раскрывается критически уязвимая сторона души моей возлюбленной, которой я же впоследствии и воспользуюсь, и на память приходило стихотворение моей мамы, считавшей меня умным, но злым человеком:

Всё будет так, как никогда не будет:
упырь на блюдце вечность чай свой студит,
остывший, и раздумывает, как,
чтоб свято место не было, де, пусто,
засеять бойни бывшие капустой.
Червяк

во сне восьмёрки истово все пишет -
хоть без мозгов – что не бывает "бывших",
он знает, и листочком на крови
уже хрустит – а, черт всех нас возьми! –
но как его лопатой не крои,
и не ложись костьми, -
он прав. И тише

тишайшего, во бденьях зная толк,
сомнения скребут, как Ярополк
лица своих убийц ногтями; родич
глядит в его прозрачные глаза,
не отрываясь, и, слегка скользя
куда-то вниз, сползает нож...
Ну, вроде

всё было так - откуда же покой?
И небо, что готовят на убой,
проваливается. И не иначе,
как если б этой тысячи ворон
тавро - кровит картавый перезвон
удачи.

Когда жил с Пашей, ветераном Чеченской, к нам в комнату зачастили миссионеры из так называемой Церкви Восстановления, основанной в Поднебесной в 1920-е Вочманом Ни. Приходили вдвоем: студент филфака, полный и степенный, и средних лет уже седой мужчина по имени Вадим, очень приятный. За чаем, роясь в Писании, перетолковывали учение Христа, как им удобно, но мне не столько было интересно, о чем они трепались, сколько как. Серебристые, коротко стриженые волосы старшего проповедника удачно гармонировали с поблескивающим золоченым обрезом его роскошной Библии, серый удобный костюм - с ее мягкой кожаной обложкой, а щепетильное, даже робкое обращение с нами - с путями того, кто "льна курящегося не угасит".

Убежденные в собственной святости, доказывали это, размешивая в чашках сахар: "Так и дух Божий неминуемо растворяет в себе душу человеческую, и потому верующий не может не быть святым". Мы возражали, спорили, а они, на редкость вежливо и снисходительно выслушивая наши невежественные доводы, призывали лишь к одному: "Впустите в себя Дух, и Он преобразует вас". А если он не Божий? Что бы ни приняла она в себя, это сроднит ее со мною, и так или иначе одержит верх над ней. Во клети внутренней, как протестантский странствующий пастор, холодный и скупой, и отстраненный, я представал пред ней разряженным в заботу и беззаветную, безмерную любовь. Готов был сделать все, лишь бы иметь ее, и мысленно как будто раздвоился: одною частию души беснуясь в сумасшедшем доме, о чем напоминают шрамы на руке, полученные, когда перелезал калитку, ею запертую, а другою, сокрытою, с прохладцей в то же время наблюдал, как сам штурмую дверь, которую, я точно знал, она мне отворит чуть позже. Но вел себя, как ей того хотелось, хоть и подспудно, но, был уверен, более всего.

В одном из самых первых эпистолярных к ней посланий я писал: "Сегодня в первый раз помылся с тех пор, как приехал. Хоть это и смешно, но не мог думать о личной гигиене, так как целыми днями мысли лишь о тебе. Прихожу домой после того, как тебе позвоню, и сразу отрубаюсь, а в голове, если не ты, то пустота, даже сны не снятся. Вчера вспомнил образец одержимого любовным безумством - Дон-Кихота, как-то выехавшего на природу сходить с ума по Дульсинее Тобосской, подражая Неистовому Роланду. В его планы входило кататься по земле, жрать траву, бегать с дикими зверями по лесам, но мы так и не узнаем, что из вышеперечисленного ему удалось, так как Санчо Панса, отказавшись наблюдать все это безобразие, покинул своего хозяина и таким образом оставил любопытствующих в неведении. Смотрел в зеркало на свою свою немытую, небритую физиономию, отвечающую мутным, осоловевшим взглядом и задавался вопросом: «зачем мыться, если не для тебя, на кого смотреть, если не на тебя, с кем разговаривать, если не с тобой?» Если не с тобой, так лучше со зверями лесными".

Он для нее ничего подобного не сочинял, поскольку, будучи по-своему честным человеком, отрицал самую возможность того, что "все будет так, как никогда не будет".