Чужие огни - Код кочевника - Лиссабон. Португалия

    После Тбилиси Москва встретила меня пятидесятью оттенками серого асфальта и внезапным осознанием того, что я слишком долго не смотрел в трекер задач. В Jira меня ждал персональный ад. Наш тимлид Леха, который уже полгода как перевел себя в режим перманентного духовного поиска прямиком из Гоа, на созвонах появлялся с частотой кометы Галлея. Связь у него была отвратительная — сквозь треск океанского прибоя и индийских мопедов обычно удавалось разобрать только обрывки фраз про «потоковые состояния» и «недостаточную концептуальность» нашей системы распределения нагрузки внутри облачного хранилища. Самого Леху, кажется, больше заботил баланс чакр, чем аптайм серверов. Изредка его просветленный лик все же всплывал в Zoom — пиксельный, дергающийся, на фоне какого-то сомнительного бунгало — чтобы лениво нарезать нам задач и снова пропасть в тумане сансары дня на три. Следующие пять месяцев я провел в состоянии, которое медики называют клинической комой, а менеджеры — «высокой вовлеченностью в проект».
    Мой рабочий день начинался в девять утра с чашки пережженного кофе и заканчивался в три ночи, когда пальцы уже отказывались попадать по клавишам, а код начинал казаться фрактальной живописью. Жизнь сузилась до размеров четырнадцатидюймового монитора. Зато корпоративные правила были непреклонны: два раза в год ты обязан исчезнуть с радаров. Иначе у HR-отдела начнется мигрень из-за неиспользованных дней. Когда наступил май, я просто ткнул пальцем в карту Европы. Туда, где по слухам, плотность программистов на квадратный метр превышала все разумные пределы.
    Самолет приземлился в аэропорту Умберту Делгаду. Лиссабон встретил меня солнцем, от которого сразу захотелось зажмуриться, и запахом жареной трески.
    Я стоял у выхода из терминала. В кармане джинсов вибрировал рабочий телефон, который я забыл перевести в авиарежим. На экране светилось уведомление от тимлида: «Антон, там отвалился один микросервис, глянешь на досуге?»
    Я выключил аппарат. С особой, почти хирургической жестокостью.
    Моя съемная квартира находилась в районе Алфама. Это такое место, где улицы проектировались, кажется, пьяными средневековыми матросами, у которых из навигационных приборов была только бутылка портвейна. Дома стояли так близко, что можно было легко пожать руку соседу напротив, не выходя из собственной кухни. Если, конечно, сосед не против.
    Хозяйку звали донья Мария. Женщина неопределенного возраста, одетая во все черное, с лицом, на котором застыла скорбь всей португальской нации. Она выдала мне ключи с таким видом, будто передавала семейное проклятие в третьем поколении.
    — Фаду, — вздохнула она, указав рукой куда-то в сторону окна.
    — Что? — не понял я.
    — Песни такие. Грустные. Как жизнь.
    — А, — сказал я. — Понимаю. У нас в компании это называется ретроспектива спринта.
    Она не улыбнулась. Португальские пенсионерки вообще, как я заметил позже, не склонны к пустой трате мимических ресурсов. Они сидят на пластиковых стульях у порогов своих домов, смотрят на проходящих мимо экспатов и взглядом напоминают, что любая твоя проблема — от упавшего сервера до неразделенной любви — может подождать примерно до следующего века. Или до второго пришествия. Тут никто не спешит. Скорость — это вообще не про Лиссабон.
    Утром я пошел искать кофе. Город состоял из бесконечных подъемов и спусков, вымощенных скользкой белой брусчаткой — кальсадой. Ходить по ней в кроссовках было примерно так же безопасно, как балансировать на обледенелом рельсе. После третьего падения я научился передвигаться со скоростью местной фауны. То есть, никак.
    На площади меня обогнал знаменитый двадцать восьмой трамвай. Желтый, деревянный, дребезжащий всеми своими историческими сочленениями.
    Он ехал медленно. Очень медленно.
    Я пошел рядом с ним. Ради интереса. Минут через десять стало очевидно, что этот ветеран общественного транспорта передвигается значительно медленнее, чем загружается тяжелый монолитный модуль на нашем тестовом сервере под нагрузкой. Пассажиры внутри сидели с обреченными лицами людей, которые смирились со своей участью еще в прошлом тысячелетии. Трамвай скрипел на поворотах так, будто у него внутри перемалывались кости бывших туристов.
   
    Затем я свернул вглубь квартала и наткнулся на коворкинг. На вывеске красовалась минималистичная капля. Внутри сидели они. Мои соплеменники.
    Десятки парней и девушек в худи одинакового серого цвета. У всех — макбуки, облепленные стикерами с логотипами блокчейн-стартапов. У всех — одинаково сосредоточенные лица людей, которые делают что-то невероятно важное для мировой экономики, например, оптимизируют кнопку «купить» в интернет-магазине корма для хомяков. Лиссабон стал Меккой для айтишной эмиграции, и это чувствовалось в каждом кафе. Здесь чашка эспрессо стоила один евро, но если ты произносил слово «флэт-уайт», цена автоматически вырастала до четырех. Зато к ней прилагался пароль от вайфая со скоростью света.
    Я сел за свободный столик у окна. Напротив устроился парень с бородой такой длины, что в ней вполне могла бы перезимовать пара португальских воробьев. Он шумно вздохнул и закрыл ноутбук.
    — Тоже legacy? — спросил он по-английски, заметив мой взгляд.
    — Хуже, — ответил я на русском. — Отпуск.
    Парень на секунду завис. На его лице отразилась сложная мысленная работа, сравнимая с поиском ошибки в рекурсивной функции.
    — А-а, — протянул он. — Земляк. Из Яндекса?
    — Нет, — сказал я, аккуратно соскабливая ногтем каплю португальского воска со штанины. — Логистика. Фуры, контейнеры, таможенные декларации. Программное обеспечение для тех, кто возит туалетную бумагу из точки А в точку Б и искренне считает, что трекер на лобовом стекле — это происки рептилоидов. Тот еще гламур, в общем.
    — Сочувствую. Я тут уже два года. На удаленке. Из Москвы уехал, думал — тут океан, серфинг, свобода.
    — И как океан?
    — Холодный, — мрачно сказал он. — И работать все равно надо. Только теперь еще и налоги португальские плачу. Знаешь, что такое португальская налоговая?
    — Нет.
    — Это как наша, только никто никуда не торопится. Ты им пишешь письмо, а они отвечают через полгода: «Мы потеряли ваш файл, пришлите еще раз, но только в четверг с двух до двух пятнадцати». Здесь все так. Называется «аманья».
    — Завтра? — перевел я.
    — Универсальный ответ на любой запрос. Когда будет готов проект? Аманья. Когда починят водопровод? Аманья. Когда у меня перестанет дергаться левый глаз? Примерно никогда.
    Он открыл ноутбук обратно. Разговор был окончен, начался созвон с Сиэтлом.
   
    Вечером я отправился смотреть на местную архитектуру. Стиль мануэлино — это португальское прочтение готики, где на стенах соборов высечены каменные канаты, ракушки, морские чудовища и прочая корабельная утварь. Я долго стоял возле монастыря Жеронимуш в Белене, рассматривая этот каменный хаос. У меня возникло стойкое ощущение, что все это проектировала команда фронтендеров, находившаяся в состоянии глубокого творческого кризиса и жесткого дедлайна. Заказчик, видимо, просил «что-нибудь морское и богатое», и авторы просто запихали в один макет все элементы, которые смогли найти в библиотеке готовых ассетов. Выглядело монументально, но абсолютно нелогично. Каменный канат подпирал каменную же морскую капусту, на которой сидел святой с выражением лица «за что мне это».
    Рядом со мной остановилась пара. Туристы, судя по путеводителям в руках.
    — Какая пластика линий, — сказала женщина.
    Мужчина посмотрел на часы.
    — Паштейш закроется через двадцать минут, — заметил он. — Пошли.
    Пластика линий проиграла заварному крему в слоеном тесте. Я их понимал. Паштель-де-ната — это, пожалуй, лучшее, что создала португальская цивилизация, включая Васко да Гаму и криптовую зону на Мадейре. Эти пирожные были идеальны. Горячие, с обожженной корочкой, посыпанные корицей. Когда ты откусываешь кусочек, мир на несколько секунд перестает быть набором невыполненных задач.
    Я купил коробку из шести штук и пошел к реке Тежу.
    На набережной было людно. Молодые люди с пивом сидели прямо на каменных ступенях, уходящих в воду. Где-то вдали виднелся мост имени 25 апреля, подозрительно похожий на «Золотые Ворота» в Сан-Франциско. Еще одно напоминание о Калифорнии, Кремниевой долине и прочих вещах, от которых я пытался убежать.
    Рядом со мной на парапет приземлилась чайка. Крупная, наглая птица с плотоядным прищуром. Она посмотрела на мою коробку с паштейшами.
    Я посмотрел на нее.
    — Даже не думай, — сказал я. — Это мой терапевтический ресурс.
    Чайка издала звук, похожий на издевательский смех нашего системного архитектора, когда ему показывают чужой код. Она не улетела. Она просто ждала, пока я потеряю бдительность. Естественные паттерны поведения местной фауны мало отличались от повадок продакт-менеджеров: выследить чужую работу, дождаться момента и присвоить результат.
    Я съел первое пирожное. Было вкусно.
    В кармане снова задергался телефон. Я ведь выключил его. Оказалось, не совсем — я просто перевел его в режим «не беспокоить», но для уведомлений от генерального директора этот режим, видимо, не являлся препятствием на физическом уровне.
    «Антон, — гласило сообщение. — Мы тут подумали. Раз уж ты в Португалии, там в Лиссабоне проходит Web Summit на следующей неделе. Билет мы тебе купим. Заодно и отпуск совместишь с нетворкингом».
    Я посмотрел на реку. Вода была темно-синей, почти черной.
    — Аманья, — тихо сказал я вслух, обращаясь к экрану.
    Чайка воспользовалась моей секундной слабостью, молниеносным движением выхватила из коробки последнее пирожное и взмыла вверх. Я даже не рассердился. В этом городе абсурд был настолько естественной частью ландшафта, что бороться с ним казалось делом глупым и энергозатратным. Я закрыл коробку, поднялся и пошел обратно в сторону Алфамы, стараясь не поскользнуться на идеальной, полированной веками кальсаде. Мой отпуск продолжался, несмотря на все усилия руководства превратить его в рабочую командировку.
   
    Телефон в руке не просто вибрировал. Он зудел. С таким противным, вязким упорством обычно жужжит муха, застрявшая между пыльными оконными рамами в кабинете бухгалтерии.
    На экране светилось «Вика. HR-директор».
    Виктория была женщиной колоссальной ментальной емкости. Она умела увольнять людей так, что они уходили с вещами, чувствуя себя лично виноватыми перед капитализмом, и при этом искренне благодарили компанию за «предоставленные возможности роста». В нашей конторе ходил слух, что ее наняли прямиком из какого-то секретного ведомства, где учат допрашивать свидетелей без применения терморектального криптоанализа, исключительно силой синтаксиса и ледяного взгляда.
    Я нажал на зеленую кнопку. Земля под ногами — эта чертова скользкая кальсада — как будто сразу стала еще более неустойчивой.
    — Антон, привет, — ее голос прозвучал так, словно она сидела не в кондиционированном офисе на Бауманской, а прямо у меня в голове, аккурат за левым ухом. — Ты ведь в Лиссабоне? Я видела твои чеки из аэропорта в системе авансовых отчетов. Ну, то есть, бухгалтерия видела. Но я тоже в курсе.
    — Привет, Вика. Да, я тут. Наслаждаюсь законным, замечу, отпуском.
    Пауза. В трубке послышался сухой шорох перелистываемой бумаги. Или это так шуршали чьи-то несбывшиеся надежды на спокойные выходные.
    — Отпуск — это прекрасно, — согласилась она. Слишком легко согласилась. — Мы все безумно рады, что ты восстанавливаешь свой ресурс. Твой выгоревший вид на последнем демо пугал стажеров. Но тут такое дело. Раз уж ты все равно там, в этой колыбели великих географических открытий и дешевого портвейна, у меня к тебе есть крошечная, буквально микроскопическая просьба.
    Я промолчал. В таких разговорах первое правило выживания — никогда не говорить «да» и не спрашивать «что случилось». Нужно изображать из себя гранитный валун.
    — Антон? — позвала она.
    — Я слушаю, Вика. Просто экономлю слова. Тут роуминг.
    — Не прибедняйся, у тебя безлимитный корпоративный пакет. В общем, слушай. Год назад мы релоцировали в Португалию одного нашего старшего сисадмина. Паша «Дред». Помнишь такого?
    Я вспомнил. Пашу забыть было трудно, даже если очень постараться методом целенаправленного заливания мозга алкоголем. Это был классический представитель старой гвардии, из тех, кто считает, что графический интерфейс — это ересь для слабаков, а настоящие мужчины управляют серверами исключительно через консоль, находясь в состоянии легкого экзистенциального ужаса. Год назад Паша перестал бриться, начал говорить загадками и в итоге подписал бумаги на переезд в Лиссабон, чтобы, цитирую, «поймать волну и синхронизировать внутренний пинг».
    — Помню, — сказал я. — Он еще утверждал, что код нашей базы данных написан левой ногой мертвого шимпанзе.
    — Вот-вот, — оживилась Вика. — Он самый. Так вот, Паша пропал.
    Я посмотрел на проезжающий мимо желтый трамвай. Трамвай затормозил с таким визгом, будто у него внутри застрял тот самый шимпанзе.
    — В каком смысле пропал? — спросил я. — Утонул в океане? Сдался в рабство местным производителям оливок?
    — Если бы, — вздохнула Вика. — Все гораздо прозаичнее и оттого страшнее для нашего квартального отчета. Он получает зарплату. Регулярно. Автоматика переводит ему евро на португальский счет пятнадцатого числа каждого месяца. Но на созвоны он не выходит уже недели три. В Jira от его имени нет ни одного движения. При этом сервера работают идеально. Скрипты крутятся, бэкапы делаются, система стабильна как никогда. Такое ощущение, что он создал вместо себя какого-то цифрового голема, а сам ушел в закат.
    — Ну и отлично, — заметил я. — Если все работает, зачем его трогать? Назовите это «автоматизацией процессов» и выпишите ему премию.
    — Антон, не паясничай. Нам нужно подписать с ним допсоглашение об изменении налогового резидентства. Либо он подписывает, либо у компании будут проблемы с местной инспекцией. А у меня — с генеральным. Ты понимаешь уровень критичности?
    — Вика, я программист. Мой уровень критичности — это когда база данных «лежит» и клиенты бьются в истерике. А ваши бумажки…
    — Антон, — перебила она, и в ее голосе прорезались те самые нотки, после которых люди обычно начинают паковать вещи в картонные коробки. — Если ты его найдешь и заставишь поставить подпись, я согласую тебе еще неделю отпуска. За счет компании. В любой точке мира, кроме, пожалуй, Антарктиды.
    Я замер. Третья неделя отпуска. Это пахло чудом. Это пахло возможностью не видеть лицо нашего тимлида еще целых семь дней.
    — У тебя есть его адрес? — сдался я.
    — В том-то и фокус, — Вика явно улыбнулась на том конце провода. Охотница почуяла, что наживка заглотнулась вместе с крючком и частью лески. — По документам он снимает квартиру где-то в районе Кашкайша. Но хозяин квартиры говорит, что Паша съехал три месяца назад, оставив после себя только пустые банки из-под энергетиков и кактус по имени Иннокентий. Однако наши безопасники пробили его последний IP-адрес. Он выходит в сеть из одной очень специфической локации прямо в центре Лиссабона. Это заброшенный монастырь, который переделали под арт-пространство и коворкинг для фрилансеров-веганов.
    — О господи, — вырвалось у меня. — Паша и веганы? Он же питался исключительно пельменями и ненавистью к человечеству.
    — Люди меняются под влиянием атлантического бриза, Антон. Адрес я тебе скинула в телеграм. Удачи. И помни: допсоглашение должно быть подписано живой ручкой. Никаких DocuSign. Шеф хочет видеть его автограф на бумаге. Бумагу я выслала тебе экспресс-почтой в твой отель, она уже должна быть на ресепшене.
   
    Она повесила трубку.
    Я остался стоять один посреди португальской столицы, чувствуя, как мой тщательно выстроенный план по превращению в овощ медленно, но верно превращается в квест по поиску сумасшедшего сисадмина.
    Бумаги действительно ждали меня на ресепшене. Плотный, хрустящий конверт DHL, внутри которого лежали три листа формата А4, пахнущие московским офисом — тонером лазерного принтера и легким высокомерием юридического департамента.
    Я спрятал конверт в рюкзак, купил в ближайшей лавке еще один паштейш — исключительно ради поддержания боевого духа — и отправился по адресу, который скинула Вика.
    Место называлось «Convento de S;o Bento Digital». Звучало как издевательство над здравым смыслом. Монастырь шестнадцатого века, где когда-то молчаливые монахи переписывали святые тексты и молились о спасении душ, теперь был оккупирован людьми в подвернутых штанах, которые молились на стабильный курс биткоина.
    Я вошел через массивные дубовые ворота. Внутри, во внутреннем дворике-клуатре, где раньше, вероятно, росла лечебная лаванда, теперь стояли столы из паллет. За столами сидели экспаты. Плотность макбуков на один квадратный метр здесь превышала все мыслимые санитарные нормы. В воздухе стоял густой, осязаемый запах овсяного молока и ментолового вейпа.
    Я пошел бродить между арок, разглядывая лица. Пашу я не видел около года, но такие люди редко растворяются в толпе бесследно. Сисадмины старой школы обладают специфическим овечьим силуэтом — слегка сутулые плечи, взгляд, направленный строго под угол в сорок пять градусов к горизонту, и футболка с непонятным логотипом, который понятен только трем людям на планете.
    Его я обнаружил в самом дальнем углу, под каменной статуей какого-то святого, у которого от времени отвалился нос. Святой смотрел на Пашу с немым сочувствием.
    Паша изменился.
    Его знаменитая борода, которая раньше напоминала всклокоченное гнездо кукушки, теперь была аккуратно подстрижена и пахла, кажется, маслом сандалового дерева. На нем были льняные штаны свободного кроя и белоснежная футболка. Никакого черного мерча с надписью «Linux Inside».
    Он сидел в позе лотоса прямо на каменной плите. Глаза закрыты. Ноутбук лежал рядом на траве, закрытый. Из наушников, висевших на шее, тихо доносился какой-то эмбиент — шум прибоя, смешанный со звуками тибетских чаш.
    Я подошел ближе. Тень от моего тела упала на его просветленное лицо.
    Паша открыл один глаз. Посмотрел на мои кроссовки, потом медленно перевел взгляд выше. В его зрачках не было ни удивления, ни страха. Только бездонная, пугающая пустота человека, который постиг дзен или просто перебрал с местным зеленым вином.
    — Антон, — произнес он голосом, каким обычно объявляют о задержке поезда дальнего следования. — Зачем ты нарушаешь структуру моего пространства?
    — Привет, Паш, — я сел рядом на деревянный ящик. — Твое пространство нарушаю не я. Его нарушает Вика из HR. Она прислала меня как вестника апокалипсиса. С бумагами.
    Паша вздохнул. Этот вздох был такой длинный и печальный, что, казалось, из него можно было бы соткать небольшое португальское покрывало.
    — Вика… — повторил он, словно это было имя древнегреческого демона, чье существование он давно признал, но надеялся никогда больше не упоминать. — Они все еще там, в Москве, бегают по кругу? В этой своей мышиной возне с дедлайнами и спринтами?
    — Бегают, — подтвердил я. — И очень интересуются, почему ты получаешь деньги, но не появляешься на радарах. Система работает, Паш. Но тебя в ней нет. Ты как призрак в доспехах.
    Паша медленно поднялся, отряхнул льняные штаны.
    — Пойдем, — сказал он. — Тут слишком много шума от этих криптоброкеров. Они генерируют ментальный мусор.
    Мы вышли из монастыря и пошли вверх по холму. Паша двигался на удивление плавно. Куда делась его знаменитая сисадминская шаркающая походка человека, у которого затекли все конечности после двенадцатичасового марафона в серверной? Теперь он словно скользил над кальсадой.
    — Понимаешь, Антон, — заговорил он, когда мы вышли на смотровую площадку — мирадору, откуда открывался вид на красные крыши Алфамы и сверкающую внизу реку. — Лиссабон — это не город. Это состояние замедления времени. Когда я приехал сюда, я первые две недели пытался жить как раньше. Настраивал мониторинг, проверял логи каждые пять минут, ругался в слаке с тестировщиками. А потом у меня сломался бойлер в квартире.
    Он замолчал, глядя на проплывающий вдали паром.
    — И что? — не выдержал я. — Пришел сантехник?
    — Он пришел через две недели, — Паша улыбнулся мягкой, пугающей улыбкой. — Первые три дня я ярился. Звонил хозяину, угрожал судом, цитировал пункты контракта. На четвертый день я понял, что холодный душ — это прекрасная закалка для нервной системы. На десятый день я осознал, что бойлер — это вообще иллюзия. Нам не нужна горячая вода, Антон. Нам нужно внутреннее тепло.
    — Паш, это все очень поэтично, — я достал из рюкзака конверт DHL. — Но вот эти бумаги — они вполне материальны. Это допсоглашение. Подпиши, и ты сможешь дальше медитировать на свой неработающий бойлер. Компания отстанет от тебя еще на полгода.
    Паша посмотрел на конверт с легким отвращением, как смотрят на подгузник младенца.
    — Я написал скрипт, Антон, — тихо сказал он.
    — Какой скрипт?
    — Нейросеть. Я скормил ей все свои логи за последние пять лет. Все мои ответы в тикетах, все мои паттерны исправления ошибок, даже мой стиль ругани в чатах. Она работает вместо меня. И, надо признать, делает это чище, чем я сам. Она не напивается по пятницам и не впадает в депрессию оттого, что архитектура проекта похожа на спагетти. Она просто молча правит код.
    Я открыл рот. Потом закрыл.
    — То есть… — до меня начало доходить. — Весь этот идеальный аптайм серверов за последние три месяца…
    — Это бот, — кивнул Паша. — Я назвал его «Павлик-2». Он сидит на удаленном сервере в Исландии и имитирует мою жизнедеятельность. Каждое утро в 10:00 он пишет в рабочий чат: «Всем привет, ушел ковырять бэкенд». И ковыряет. Точнее, делает вид. А если что-то реально ломается, он чинит это за три секунды, потому что его реакция быстрее человеческой в тысячи раз.
   
    Я сел на каменный парапет. Масштаб катастрофы — или гениальности — поражал.
    — А ты что делаешь? — спросил я.
    — Я учусь играть на португальской гитаре, — Паша показал свои пальцы. На подушечках действительно виднелись плотные мозоли. — И хожу слушать фаду в подвалы Мурарии. Там поют старые женщины. Они поют о потере, о тоске по тому, чего никогда не вернуть. Это называется «саудаде». Очень глубокое чувство, Антон. Нашим продакт-менеджерам его не понять. Они думают, что саудаде — это когда у них KPI падает.
    Мы стояли на вершине холма. Ветер с Атлантики трепал полы Пашиной льняной рубахи. Он выглядел как пророк, который только что спустился с горы, неся людям благую весть о том, что работу можно не работать.
    — Паш, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально приземленно. — Это все, конечно, киберпанк, который мы заслужили. Но если Вика узнает, что вместо тебя на компанию работает бот, она тебя не просто уволит. Она сотрет твою цифровую личность изо всех баз данных, включая пенсионный фонд и Госуслуги. Подпиши бумагу. Ради твоего же «Павлика-2». Ему ведь тоже нужен легальный статус.
    Паша посмотрел на меня. В его глазах на мгновение промелькнула старая, привычная сисадминская злость. Настоящая, человеческая.
    — Ручка есть? — буркнул он.
    Я протянул ему ручку и контракт. Он подписал все три экземпляра на коленке, размашисто, почти не глядя на текст.
    — Забирай, — он швырнул мне бумаги обратно. — И уходи, Антон. Ты принес с собой слишком много московского стресса. У меня от тебя чакры забились.
    — Извини, — сказал я, пряча контракт в рюкзак. — Чакры — дело тонкое. Пойду почищу их паштейшем.
    Я повернулся и пошел вниз по склону. Паша остался стоять на мирадору. Он снова закрыл глаза и, кажется, начал тихонько напевать что-то заунывное. Возможно, это был гимн операционной системы FreeBSD, переложенный на мотив португальских народных страданий.
    Вечер застал меня в маленьком баре на узкой улочке Алфамы. Столики стояли прямо на ступеньках, так что мой бокал с вином постоянно норовил соскользнуть в сторону проходящих внизу туристов.
    Я сидел, смотрел на сумерки, которые окрашивали город в глубокий фиолетовый цвет, и думал о Паше. Человек смог обмануть систему. Он создал свой собственный, карманный рай на деньги крупной корпорации, заставив искусственный интеллект вкалывать вместо себя. Это была идеальная анархическая утопия.
    В кармане снова завозился телефон.
    Я достал его, готовый ко всему. К новому заданию от Вики, к сообщению о том, что «Павлик-2» сошел с ума и захватил сервера Пентагона, и теперь готов к чему угодно.
    На экране светилось сообщение от тимлида.
    «Антон, тут Паша из Португалии внезапно за секунду закрыл сложнейший таск по миграции базы данных, который мы мурыжили три недели. Написал в комментарии: "Все тлен, держите фикс". Золотой человек. Можешь ему там от нас бутылку портвейна купить? Компания компенсирует».
    Я улыбнулся. Поднял свой бокал и мысленно чокнулся с далеким исландским сервером, на котором крутился «Павлик-2».
    — Аманья, ребята, — тихо сказал я. — Все будет аманья.
    Я сделал глоток. Вино было терпким, слегка отдавало дубовой бочкой и той самой меланхолией, которую местные называют «саудаде», а у нас в IT — просто обычным состоянием перед пятничным релизом.
    Отпуск продолжался. И у меня впереди была целая неделя, которую Вика теперь просто обязана мне подарить. Если, конечно, ее собственная нейросеть не аннулирует это обещание к завтрашнему утру.