Дежавю

Дежавю

Еще в юности став собирателем историй, я, как вы понимаете, наслышался всякого. Самые правдоподобные, бывало, записывал, приправлял деталями, знаками места и времени, получалась разновеликая проза, которую порой охотно, часто не очень публиковали журналы. Со временем, однако, слишком правдоподобные истории мне разонравились, да и деталей и знаков в прозе моей становилось все меньше. Большинству редакторов этот поворот был не слишком по вкусу. Один даже в шутку, конечно, меня обругал, заявив, что притчи пишу. И славно, про себя я подумал. Что до правдоподобия, то его из-под моего пера выходило все меньше. Может, потому что реальность становилась все менее правдоподобной. Или возраст диктовал свои законы реальности, все больше удивляясь ее заскорузлости.
Из какого сора росла моя проза? Оттуда же, что и гениальные стихи гениального главного поэта эпохи. Не согласны? Ну ладно. Пусть одного из первых поэтов времени своего.
Вокзальные рестораны, парковые скамейки, да мало ли мест, где можно было услышать рассказ о жизни и о себе, чтобы потом — смотри, что сказано выше. Если бы услышал эту историю в юности, как от назойливой мухи бы отмахнулся: кто в такое поверит? Но теперь, когда поверит-не-поверит из моих размышлений исчезло, услышав и не снабдив ни деталями, ни знаками, которые то ли были в речи рассказчика, то ли нет — какая, собственно, разница? — принял услышанное как есть.
К тому же, и сам рассказчик, хоть и был мне интересен, но не настолько, чтобы читателя заинтересовать. Поэтому и передаю его рассказ не его — слогом своим. Иначе пришлось бы выписывать и портрет, и прошлое создавать. При таком раскладе сама история, как великий говаривал, стушевалась бы.
Вот и все. К делу.
Я услышал то, что услышал, я запомнил то, что запомнил, я и расскажу, как умею и как пожелаю. Хотите послушать — пожалуйста, это не долго. А нет — всего доброго, как сказал бы мой конфидент, не хворайте!

Дело было в начале зимы: не очень холодно, но сыро, промозгло. Полдня по редакциям промотался: заказы искал. За иллюстрации платили не больно, но все же платили. Небольшие гонорары маститых не привлекали, те свои огороды-сады обихаживали, чужаков не подпуская. В детском издательстве повезло. Долголетний их автор скончался, оставив невыполненным заказ. А книга — кровь из носу! — должна выйти в срок: фамилия на обложке обязывает. Вчера похоронили — сегодня я подвернулся. Несколько раз подворачивался — не везло, никто не умирал, а на этот раз вопреки мерзейшей погоде вовремя пред ясны очи явился.
Получив текст о взрослеющем юноше и его дружбанах, а также подруге вроде бы как, а также многочисленные наставления, как рисовать, какие герои положительные, какие не очень, на каких частях мужского и женского тел не слишком настаивать, и много чего еще, отправился домой, там же и мастерская, оправдывать надежды, как заведующая редакцией мне уходящему вслед пожелала.
А это случилось через год после того, как случилось.
Чтобы добраться домой и голыми оказаться в постели сперва лицом к лицу понадобилось много разнообразных быстрых движений и всего несколько слов, побудительных междометий по большей части.
В начале зимы я возвращался домой в переполненном вагоне метро: дышать было нечем, словно в парной. Волна тел при входе, ринувшаяся внутрь, выходящих сметая: кого назад, кого в стороны, внесла меня и прибила к противоположному берегу, на котором, к двери прислонясь, тем самым явно злостно и откровенно нарушая заповедь, начертанную на стекле, стоял парень, в котором я узнал главного героя своих иллюстраций.
Хотите верьте, хотите нет, но следующие пять перегонов вполне в этом меня убедили. С каждой новой волной я все ближе и все тесней прибивался к берегу, на котором стоял он, вглядываясь в только ему ведомую бесконечную даль, которую, похоже, обнаружил в себе.
Тем временем и я кое-что обнаружил и стал внимательно, тщательно — это заслуживало! — ощупывая, изучать. Отчего — не стану темнить — его ствол напрягся, яйца набухли, короче, смотри третий выше абзац.
Заказ я выполнил, на девичьих и юношеских подробностях, как было велено, не настаивая. Иллюстрации были, думаю, за недостатком времени приняты на ура. Книга вышла. Деньги мне заплатили. Немало времени я благодаря этой кормушке очень даже весело существовал, проводя почти все вечера сперва за столом, а потом и в постели — редко в другом порядке — с тем, к кому меня прибило метрошной волной, который стал главным героем моей первой книги.
Жил я в родительской квартире, отданной в мое полное распоряжение ввиду длительной заграничной командировки. Большую часть еды он из дому приносил — его мать прекрасно готовила. Я в основном занимался бутылками, которые покупал на присылаемые мне родаками талоны, которые имели очень ограниченное, однако чрезвычайно плодотворное хождение.
Мы с ним идеально совпали. Не постельные интересы совпадали почти стопроцентно: музыка, живопись, литература — по большей части, понятно, что забугорные. Постельные: я вхожу — он принимает, я сверху — он снизу, я на коленях — он раком. Первым спускаю я в рот, или в попу, или просто на грудь, потом он — обычно при помощи моей руки, совершающей ласкательно-поступательные движения.
Оба мы не обрезаны. Моя залупа постоянно бледно полуоткрыта. Его залупа постоянно закрыта и открывается розово, словно цветок распускается, когда разгуляется.
Мы оба любим, дрожа дрожью прекрасной, спуская, орать. Но делаем это всегда под сурдинку, наступая на горло собственной песне: слышимость в доме прекрасная, к тому же дом ведомственный, и идет постоянная толковища, понятно, шепотом, о наличии всяких жучков.
Когда прошло бешенство первых совокуплений — он обожал это слово, глубокое, долгое и летучее — стал раздеваться медленно, словно неохотно совлекая покровы. Дойдя до последней черты, сперва слегка приспускал, обнажая шрам между пупком и лобком, и лишь, словно размыслив, решался на последний решительный шаг.
Шрам был следом еще полудетских игрищ с приятелем. Ничего себе игры, думал я, друг в друга ножики тыкать. Я любил этот шрамик вылизывать перед тем, как приступить к нашей программе. С него всегда начинал. Этот шрамик был для него чем-то сакральным, он его обнажал, словно самый тайный свой секрет открывал, словно душу выворачивал наизнанку. А его маленький ласковый птенчик-писеныш выпрыгивал вслед за обнажившимся шрамиком могучим орлом, готовым жертву свою забить крыльями и заклевать. 
Так и жили мы, не слишком тужили. К тому же, как-то копаясь в своих биографиях — уж не помню почему это приспичило — обнаружили, что у нас общий прадед, то есть мы с ним, однако же, братья, пусть и троюродные, но все же.
У прадеда было несколько жен. Похоже, он их сам не считал. От двух жен было по сыну. Я значит старший правнук получается от второй или третьей жены — это как жен сосчитать — а он младший от самой молодой жены, вероятно, последней.
Обнаружив такое, мы, даже цветочки купив — его мать рассказала, где ее дед похоронен — отправились на смотрины. Цветы возложили, украдкой, оглянувшись, поцеловались, я его по попке погладил и — что совершенно безнравственно — потребовал вытащить всю гроздь из штанов и наспех поласкал-подрочил, не сильно, не слишком усердно, чтобы возле могилы не кончил.
Помните я обронил. А это случилось через год после того, как случилось.
Так вот. Коротко. Без соплей. Чтобы сразу приступить к тому, что «случилось через год после того».
Ко времени смотрин бурный период наших отношений, понятно, закончился, но, в отличие от предыдущих случаев, они не тяготили. Мы, как бы это сказать, друг друга начали смаковать, наслаждаясь, что так редко бывает, предвиденностью, постоянством, думая, что они конца не имеют. Но человек предполагает…
Он погиб. Случайно. Нелепо. Впрочем, так всегда говорят, если от болезни не помер. Потому «нелепо» вычеркиваем.
Через год, в начале зимы, понятно, мерзкой и слякотной, из того же детского издательства возвращаюсь с заказом. Теперь я в издательстве уже почти свой. Как-никак четвертая книга.
Метрошная давка. Волной-толпой несет к противоположному берегу, прибивает аккурат к парню, прислонившемуся к двери, тем самым явно злостно и откровенно нарушая заповедь, начертанную на стекле; в пути я его сперва досконально ощупываю, потом поднимаю глаза и даже не удивляюсь: он, мой троюродный, родной мой покойник, урну которого в могиле нашего общего прадеда захоронили.
А дальше? Помните тот постельный абзац? Если нет, я напомню.
Чтобы добраться домой и голыми оказаться в постели сперва лицом к лицу понадобилось много разнообразных быстрых движений и всего несколько слов, побудительных междометий по большей части.
Снимая трусы, он слегка задержался, обнажив маленький рифмованный шрам: между пупком и лобком. Вслед за ним орлинно взлетал его совершенно готовый к подвигам с розовеющим открытым забралом.
Помните, как было сказано?

Терпенье потеряв, от страсти обезумев,
Сорвав с тебя одежды, повалю
Спиною вверх, едва лизнув, войду
И, лишь спустив, соображу: не умер.