Золотое сердце

Посвящается моей подруге Галине.

Простая истина гласит: хороших людей на свете всё же больше, чем плохих.


 Мой собственный жизненный роман закрутился в далёком 1963 году, когда судьба забросила меня в Азербайджан. Там я встретила любовь, в шестьдесят седьмом вышла замуж, а через год родила дочку. Поначалу ютиться приходилось в тесной однокомнатной квартирке свекрови, но стоило нашей малышке разменять третий годок, как предприятие, где мы трудились, выделило нам просторную двухкомнатную квартиру на первом этаже.
Работали мы на заводе «Стекловолокно». Это было удивительное  производство, точь-в-точь похожее на технологический процесс текстильной фабрики, с той лишь разницей, что вместо мягкого, податливого хлопка стеклянные шарики. Которые плавились  под высокой температурой в цехе электропечей. Из этой сверкающей массы, пройдя весь процесс, рождалась удивительная продукция: стеклоткани, тонкие ленты, прочные маты для парников. Я трудилась мастером смены в ткацком цеху и частенько подменяла технолога, зная каждый винтик и каждую нить нашего производства.
В один из дней на завод устроилась новая семья, приехавшая из самого сердца текстильного края — города Иваново. Была у них дочурка, всего на год младше нашей. Новоприбывшим сразу выделили жилье в первом подъезде нашего дома, тоже на первом этаже, так что наши судьбы пересеклись мгновенно. Главу семейства звали Геннадием, а его супругу — Галиной. Оба они устроились на комплект: он — помощником мастера, она — ткачихой.
Галя очаровала меня с первого взгляда. Статная, изящная, с точеной фигурой, стройными ногами и удивительно добрыми, глубокими голубыми глазами. Но была в её облике одна болезненная деталь, резко контрастировавшая с её молодостью, — рано поседевшие, редкие волосы и глубокий шрам на голове. Её муж, Геннадий, был полной её противоположностью: высокий, со светлыми волосами и крупными, навыкате глазами — из тех мужчин, мимо которых пройдёшь в толпе и не обернёшься. Мы с Галей быстро сблизились, превратившись в неразлучных подруг. Тёплыми вечерами мы часами гуляли с детьми в парке прямо у дома, делясь женскими секретами. Но главную свою тайну она открыла мне далеко не сразу.
— Галя, откуда у тебя этот шрам на голове? — спросила я её как-то раз, выбрав момент.
Она вдруг замерла, по её щекам покатились крупные слёзы, и тихий, дрожащий голос разрезал тишину:
— Это меня мой алкаш топором ударил... Вдребезги пьяный был. Я тогда целый месяц в больнице пролежала.
От её слов у меня перехватило дыхание, внутри всё похолодело. Галя, всхлипывая, продолжала рассказывать, как соседи вызвали скорую, как опытный врач, повидавший на своём веку немало семейных трагедий, сразу в лоб спросил: «Чем ударил? Топором, небось?» А она, спасая своего мучителя, на ходу сочинила ложь, заикаясь от пережитого ужаса: «Нет, что вы! Давление подскочило, голова закружилась, вот и влетела в дверной косяк». Врач тогда лишь сердито отрезал, загружая её на носилки: «Всё понятно. В другой раз и без косяка всё трагически кончиться может. Какие же вы всё-таки дуры, бабы!»
После этого страшного откровения я стала пристально присматриваться к Геннадию на заводе, благо он работал как раз в моей смене. График у нас был трёхсменный, по шесть часов. Выпивох в цехах хватало всегда, но на проходную все старались являться трезвыми как стёклышко. Правда, находились умельцы, ухитрявшиеся проносить спиртное прямо к станкам в термосах, наивно полагая, что никто ничего не заметит. Одну такую «изобретательницу» я вычислила быстро: к началу смены она приходила бодрой, а к концу дня её уже ощутимо пошатывало. При всём этом рабочими они были золотыми. Когда горел план и руководство просило выйти в выходные, мы, мастера, выходили вместе с ними, и в такие дни никто не смел притронуться к бутылке.
Но вне завода Геннадий разворачивался во всей своей безобразной «красе». Возвращаясь домой мертвецки пьяным, он частенько валился прямо во дворе под деревьями или сползал по стене дома под собственным окном. Галя, хрупкая и измождённая, в одиночку поднять его не могла — он был слишком тяжёлым. Она звала на помощь соседку, и они вдвоём, надрываясь, волокли это бесчувственное тело в дом. Зимой, чтобы не мучиться, его так и оставляли валяться в холодном коридоре до самого утра. Здоровье у Галочки было слабеньким, я регулярно вызывала ей неотложку. Но ложиться в больницу она наотрез отказывалась: до смерти боялась оставлять маленькую дочь наедине с непросыхающим пьяницей. Дочка их тоже росла болезненной, слабенькой. На правах подруги, окончившей когда-то краткосрочные курсы медсестёр, я стала для их маленькой семьи настоящим ангелом-хранителем.
Однажды Галя ворвалась ко мне в квартиру, бледная как полотно, крупно дрожа всем телом.
— Верочка, мой алкаш умирает! Пойдём, умоляю!
Вбежав к ним, я обомлела. Геннадий неподвижно лежал на полу, его руки и ноги были ледяными и окоченевшими, а на висках горели багровые, пугающие пятна. Маленькая комната насквозь пропиталась удушливым шлейфом перегара и нашатыря, хотя балконная дверь была распахнута настежь. Рядом на полу валялись куски насквозь промокшего бинта и широкая резинка, которой Галя пыталась перетянуть ему голову.
— Ты с ума сошла?! — закричала я, мгновенно оценив обстановку. — Что ты устроила? У него же сильнейшее онемение сосудов, виски массировать надо было, а не утягивать!
— Мне показалось, он не дышит... — лепетала Галя со слезами. — Я его еле с улицы притащила, а сердце почти не бьётся. Верочка, он умирает?
— Такие алкаши не умирают! — отрезала я, и от нервного напряжения меня вдруг разобрал короткий смех. — А ну-к, возьми себя в руки и действуй! Неси холодную воду и байковое одеяло. Если нет — я своё притащу, недавно сшила. Какое счастье, что сегодня выходной!
Со скоростью заправских спасателей МЧС я метнулась к себе и обратно. Началась настоящая операция по спасению утопающего. Мы без устали меняли ледяные компрессы на его висках, лбу и шее.
— А теперь хватайся за ноги! — командовала я подруге. — Растирай, массируй сильнее, а то и впрямь околеет!
Работа закипела, и вскоре наш горе-пациент издал глухой стон и зашевелился.
— Слава Богу, жить будет твой мучитель, — выдохнула я. — Галя, давай его посадим.
Мы подтащили к стене табуретку, навалились вдвоем и усадили Геннадия, оперев его спиной, чтобы он снова не брякнулся на пол.
— Драсьте, где я?.. — прохрипел он, едва разлепив замутненные глаза и уставившись на меня.
— Наконец-то явил очи, мученик горемычный, — сквозь слёзы улыбнулась Галя. — Я сейчас чай горячий принесу.
— На хрен мне твой чай! — вдруг огрызнулся этот наглый, неблагодарный человек. — Спирту мне налей и сала отрежь! И к соседке сбегай, пусть самогона нальёт похмелиться!
Тут уж моё терпение лопнуло. Галя испуганно отступила назад, зная, что теперь за неё есть кому заступиться.
— Так, послушай меня, красавец, — строго и ледяным тоном произнесла я, надвигаясь на него. — Если ты продолжишь так беспробудно бухать, я лично вышвырну тебя из своей смены. А в другие тебя никто не возьмёт, там своего добра хватает. Понял меня? И не дай бог ты ещё хоть раз поднимешь руку на Галю — она мне показывала твои художества. Знай, паскуда, я завтра же напишу заявление прокурору. И тогда с тобой будут разговаривать в другом месте.
Геннадий мгновенно сдулся, в глазах промелькнул трусливый страх:
— Ой, Верочка, не надо... Не трогай меня, клянусь тебе, дочерью клянусь, больше ни-ни...
— Ладно, — бросила я и поспешила отвернуться, потому что изнутри меня снова душил безудержный смех от нелепости всей этой сцены.
Время шло, унося с собой былые невзгоды. Наша старшая дочь подросла, и мы с мужем решились на второго ребёнка. В 1972 году у нас родилась ещё одна девочка — сущий ангелок с огромными глазами и длиннющими ресницами, точь-в-точь как у отца. Старшая была кудрявой непоседой, младшая — тихой красавицей. Мой муж так гордился ими, что часто шутил: «Вот видишь, не зря я на тебе женился! Какие девчонки получились! Я своих красавиц ни на каких пацанов в мире не променяю».
Но судьба преподнесла мне суровое испытание. Я тяжело заболела и шестнадцать дней провела на больничной койке с изнуряющей температурой под сорок градусов. И каждый божий день, рано утром, ещё до официального обхода врачей, моя верная Галя приходила в палату. Она приносила мне тёплое, только что вскипячённое домашнее молоко — целую литровую банку. Я пила его, и у меня слёзы наворачивались на глаза от глубокой, щемящей благодарности. Эта беда сплотила нас так крепко, что мы стали ближе, чем родные сёстры.
Выработав положенный вредный стаж на заводе, Галина в сорок пять лет вышла на пенсию, хотя её муж продолжал трудиться. Сидеть сложа руки она не умела и устроилась работать в отдел ветеранов. Моя подруга была невероятно талантливой рукодельницей с золотыми руками и редким кулинарным даром. Дома она ткала потрясающие дорожки и уютные коврики. Когда я приходила к ней в гости, она с улыбкой усаживала меня за свой ткацкий станок. Для меня это не было в новинку — за плечами были текстильное училище и техникум, так что руки сами помнили движения. Пока я увлечённо выводила узоры на дорожке, Галя колдовала у плиты. Она кормила меня потрясающими сытными обедами, а на прощание обязательно набивала сумку гостинцами. В ответ я, конечно, тоже старалась баловать её своими кулинарными шедеврами.
Жизнь шла своим чередом. Дочь Галины, Света, окончила девять классов. Мать отвезла её в Ленинград, где девочка поступила в строительное училище. Окончив его, она устроилась на стройку, отработала два года и получила собственное небольшое жильё на окраине великого города. Казалось, впереди только спокойная, размеренная старость и радость за детей.
Но нашей преданной, многолетней дружбе пришёл внезапный и жестокий конец. Черной грозовой тучей грянул Карабахский конфликт, безжалостно разорвавший белые волокна нашего привычного общества. Полыхнула межнациональная рознь, в адрес армян и русских стали поступать открытые угрозы со стороны радикально настроенного местного населения. Людям пришлось спешно бросать обжитые места.
Мы заказали контейнер и упаковали все свои вещи. Последнюю ночь перед отъездом мы провели в доме у Галины. Сна не было ни в одном глазу — мы просто сидели обнявшись и без конца плакали, понимая, что уезжаем навсегда. На прощание Галя подарила мне простой набор ложек и вилок. Я увезла его с собой и храню до сих пор как самую дорогую реликвию, как память о лучшем человеке в моей жизни.
Наша семья уехала на Украину. Галина со своими близкими буквально через месяц тоже покинула ставшую опасной землю и вернулась на историческую родину. Годы летели, связь потерялась в суматохе переездов и обустройства на новых местах. Спустя много лет, когда в нашу жизнь прочно вошёл интернет, моя дочка разыскала Светлану в «Одноклассниках». Ответ на наше робкое письмо принёс горькую весть: и Галины, и её мужа уже давно нет в живых. Мы хотели узнать больше, расспросить о последних годах её жизни, но на пороге снова встала история. Когда у нас начались боевые действия, эта тонкая ниточка окончательно оборвалась, оставив мне лишь светлую грусть и память о шраме, золотом сердце и литре тёплого молока в больничной палате.