Свадьба госпожи Манаи

Лисий заговор. Летающая голова. Единственно верное решение. Храм предков. Три наследника.

В прошлой главе я поведал о том, как госпожа Манаи получила свое имя и оправдала его, вернув великого Шио из страны Девяти источников. Правда, ей удалось продлить срок его жизни всего лишь на десять лет. Но, как писал великий поэт Ранкэй, каждая капля в часах любви стоит тысячелетий одиночества. И госпожа Манаи не желала терять ни одной отмеренной им капельки.

Меж тем близилась свадьба. Хлопоты в Красном дворце, должно быть, утомили бы и бессмертного небожителя, а что уж говорить о смертной женщине, едва оправившейся после странствия по Девяти источникам. Госпожа Манаи, которую отныне все величали будущей императрицей, с утра до ночи принимала портних, ювелиров, распорядительниц и бесчисленных служанок. Ей предстояло облачиться в двенадцать слоёв свадебного одеяния. Каждый цвет и узор имели особое значение, восходящее к временам бога-дровосека Окику, что первым справил свадьбу на земле. Ей предстояло выбрать украшения из трёхсот шкатулок, присланных в дар от удельных правителей. Ей предстояло заучить порядок церемонии, в которой было более семидесяти коленопреклонений и возлияний. И ко всему этому добавлялись бесконечные совещания с господином Урангоном о том, кого из гостей посадить на какое место, дабы ничья гордость не была уязвлена, но и никакой выскочка не возомнил о себе сверх меры.

На исходе третьего дня таких трудов госпожа Манаи, присев на край ложа в своих покоях, почувствовала, как веки её тяжелеют, словно на них положили по тяжелой канге. Служанки, видя это, бесшумно удалились, притворив за собой резную дверь из сандалового дерева. И госпожа Манаи, не раздеваясь, опустилась на шёлковые подушки и мгновенно провалилась в сон, глубокий, как воды Уйми в половодье, но тревожный, как духота перед грозой.

И ей приснилось, что стоит она посреди огромного зала, какого не видывали ни в Красном дворце, ни даже в Небесных чертогах. Пол был выложен зеркальными плитами, в которых отражались тысячи светильников. Потолок терялся в вышине, и там, вместо облаков плыли золотые рыбы с человеческими лицами. Гости в роскошных одеждах расступились, образуя живой коридор, и в конце этого коридора на возвышении стоял благословенный Шио. Император стоял к ней спиной перед курильницей, проводя обряд.

Госпожа Манаи пошла к нему. Когда до Шио оставалось не более пяти шагов, император медленно повернулся к ней. И госпожа Манаи с ужасом увидела, что у императора вместо лица голова золотой лягушки с сапфировыми глазами. Лягушка издала ужасающее кваканье — и госпожа Манаи проснулась со страшным криком. Сбежавшиеся на крик служанки с ужасом видели, как родинка на ее щеке светится подобно угольку в жаровне.

Госпожа Манаи поняла, что Госпожа Мягкие Лапки не оставила своих замыслов. Лиса ждала, копила злобу, и теперь, когда Шио и Манаи собрались соединиться перед лицом богов и людей, удар должен был последовать неминуемо. Но откуда? Как? Через кого? Этого госпожа Манаи не знала.

Она снова отослала служанок и поняла, что кроме усталости и страха, ее одолевало еще одно чувство. Сила тенгуя, дарованная ей при рождении, теперь, после того как она познала мужчину, обратилась в неутолимую жажду. Как учит книга «Пять стихий в человеческом теле», огонь, поселившийся в женщине, до тех пор пребывает в покое, пока сокровенная пещера её сомкнута и не ведает мужского вторжения. Но стоит вратам открыться, и огненная сущность пробуждается, требуя всё новой и новой пищи, подобно тому, как разгоревшийся костёр пожирает одну ветку за другой, не зная насыщения. Иначе говоря, с тех пор как Шио впервые соединился с нею, госпожа Манаи испытывала почти непрестанное желание, которое не могли унять ни прохладные ванны, ни успокаивающие отвары, присылаемые главным лекарем.

Шио, однако, поглощённый делами государства, не мог уделять своей наречённой столько времени, сколько требовалось для утоления её огненной натуры. Он приходил к ней раз в три-четыре дня, и этого едва хватало, чтобы сбить жар, но не погасить его. И тут её рука нащупала под подушкой нефритовые чётки. Как вы помните, госпожа Манаи принесла их из страны Девяти источников. Девушка не расставалась с ними с того самого момента, храня как память о лисе, что дважды спасла ее.

Госпожа Манаи, охваченная воспоминаниями и желанием, начала помещать бусины в свою раковинку, которую требовалось сейчас заполнить. Чётки вошли легко, словно были смазаны маслом. И в тот же миг она почувствовала необыкновенное тепло, разлившееся от низа живота по всему телу. И совершенно неожиданно госпожа Манаи услышала голос. Он шёл откуда-то изнутри, из самой глубины её существа. Будущая императрица сразу его узнала, он принадлежал Фыркающей Насмешнице.

В произошедшем не было ничего удивительного. Как явствует из трактата «Сокровенное зерцало ста чудесных вещей», предметы долгое время используемые людьми, напитываются его жизненной силой и сохраняют часть его души. Особенно если эти предметы были рядом в момент сильного волнения или получения смертельной раны. Нефритовые чётки, которые Ни и Насмешница некогда использовали в своих играх, пропитались сущностью обеих настолько глубоко, что даже смерть не смогла разорвать эту связь. Потому, когда госпожа Манаи ввела чётки в себя, она открыла путь к душе погибшей лисы, всё ещё ожидающей очищения в одном из Девяти источников.

Вот, что поведала в тот день госпоже Манаи Насмешница. После того, как Ни предала лис и сбежала из школы, Госпожа Мягкие Лапки, как уже говорилось, пришла в неописуемую ярость. Но ярость её не угасла со временем, как это бывает у разумных существ, а напротив, разгоралась всё сильнее, подобно пожару, в который подбрасывают хворост. И первой жертвой этого пламени стала сама школа. Госпожа Мягкие Лапки велела заколотить все окна и двери тяжёлыми досками, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти.

После госпожа искусно разожгла среди учениц семя взаимного недоверия. Каждой девушке было внушено, что искреннее раскаяние и верность будут вознаграждены хотя бы крохами прежней жизни, в то время как молчание или укрывательство чужих прегрешений карается вдвойне. Доносы поощрялись щедро: донёсшая получала лишнюю миску похлёбки, право спать на чуть более мягкой циновке или даже краткую милость госпожи. Вскоре школа наполнилась подозрительными взглядами. Подруги, некогда делившие ложе и тайны, теперь следили друг за другом с болезненной бдительностью.

Вершиной этой системы стали публичные исповеди. Раз в три дня, в главном зале при свете тусклых масляных ламп всех учениц собирали в круг. Каждая по очереди должна была выйти на середину и, стоя на коленях перед госпожой Мягкие Лапки, громко и подробно исповедаться в своих мыслях. Госпожа слушала молча, но с таким тяжелым взглядом, что по телу той или иной бедняжки разливался жгучий стыд. Многие лисы-ученицы в этот момент и правда чувствовали себя виновными во всех возможных грехах.

Тех, чьё раскаяние казалось недостаточно искренним, лиса подвергала изощрённому унижению: их заставляли повторять исповедь снова и снова, пока голос не срывался, а щёки не заливались краской позора. Иногда госпожа приказывала остальным ученицам осуждать и поносить исповедующуюся, превращая подруг в орудие коллективного порицания. После таких собраний девушки возвращались в свои покои сломленными, с пустыми глазами и тяжёлым сердцем, зная, что завтра любой неосторожный взгляд или вздох может стать предметом нового доноса. Особенно в этом преуспела лиса Тонкий Нюх. Она сдала госпоже Мягкие Лапки нескольких подруг, таким образом возвысившись, став главной советницей старой лисы. Школа, некогда наполненная смехом, шёпотом соблазнительных тайн и сладостными стонами, теперь погрузилась в гнетущую тишину, прерываемую лишь всхлипами во время исповедей и шелестом трёх хвостов госпожи, скользящих во мраке.


Однако, Госпожа Мягкие Лапки, в своём ослеплении яростью не заметила, как в самых тёмных углах заточённой школы начало зреть семя сопротивления. Фыркающая Насмешница не смирилась с участью быть без вины заключенной. В тайные часы, когда госпожа уходила спать, она сумела найти союзниц среди наиболее отчаянных и преданных учениц. Первой к ней примкнула лиса по имени Порванное Ухо. Вторая носила имя Короткий Хвост, третью звали Янтарный Мех.

Вчетвером они начали плести заговор. Конечно, любому образованному человеку очевидно, что бороться со столь могучей волшебницей являлось делом абсолютно безрассудным. Но не стоит забывать, что Фыркающая Насмешница была дочерью госпожи Мягкие Лапки. И она знала все ее трюки и слабости. И потому сделала ставку на то, чтобы лишить ее силы. А для того нужно было отрубить все три ее хвоста.

Постепенно заговор созрел. Они уже назначили ночь восстания: когда луна скроется за тучами, Фыркающая Насмешница должна была первой отвлечь госпожу, а остальные — одновременно нанести удар. Каждой из лис предстояло отрубить по одному хвосту.

Однако Небо распорядилось иначе. В ту самую ночь, когда заговорщицы уже сжимали в ладонях подготовленное оружие, госпожа Мягкие Лапки, томимая беспокойством, обратилась к своему волшебному зеркалу. Поверхность его дрогнула, и в его глубине явилась картина: Ни, теперь уже именуемая Манаи, стояла в покоях Красного дворца рядом с самим Шио, озарённая светом его благосклонности. Её красная родинка сияла, а взгляд был полон тихого торжества.

Ярость госпожи Мягкие Лапки вспыхнула с такой силой, что три хвоста её взвились, словно три огненные плети. Не медля ни мгновения, она обернулась к Фыркающей Насмешнице, которая как раз входила в главный зал под предлогом очередной исповеди. Госпожа схватила свою дочь за горло. Три хвоста обвились вокруг тела девушки, сдавливая её с нечеловеческой силой. Раздался хруст, и безжизненное тело лисы бессильно обмякло. Госпожа Мягкие Лапки швырнула тело дочери к ногам остальных учениц и холодно произнесла, что предательство всегда заканчивается одинаково. Что происходило с лисами дальше, Фыркающая Насмешница не знала, поскольку отправилась к Девяти источникам. Но тут было важно то, что прочие заговорщицы были еще живы. Это подтверждалось тем, что Насмешница не видела их в загробном мире.

Но как с ними связаться? После того как госпожа Манаи раскрыла планы лисы-волшебницы, Шио отправил верных людей в лес Оемон, и они обнаружили, что лисья школа была покинута. Это означало, что они обосновались где-то еще, но они могли быть где угодно. Лисы с древнейших времен славятся мастерством скрытности и маскировки. Так что, даже обладая способностями и умениями госпожи Манаи, искать лис было делом безнадежным. Однако, посовещавшись с умершей подругой, будущая императрица придумала, как это сделать. Эта идея не нравилась Насмешнице. Она отговаривала подругу, утверждая, что цена будет слишком высока. Но они перебрали все иные варианты и пришли к выводу, что иначе ничего не выйдет. Потому лиса скрепя сердце согласилась с планом госпожи Манаи.

На следующий день будущая императрица тайно покинула Красный дворец, уведомив Урангона и оставив вместо себя переодетую служанку, которая делала вид, что госпожа уставшая от хлопот, погружена в глубокий сон. Госпожа Манаи направилась к заброшенной древней пагоде, стоявшей на окраине священной рощи за рекой Уйми. Пагода эта, посвящённая богам забытых времён, давно уже поросла мхом и лианами, а её крыша зияла дырами, сквозь которые виднелось небо.

Госпожа Манаи зажгла треножник с благовониями и положила на алтарь золотые слитки и свои лучшие украшения. Она стала произносить древнюю молитву, призывающую богиню Касаги. Сейчас об этой богине помнят только книжники, поскольку она часто упоминается в древних текстах. Но уже во времена Шио Касаги была почти что предана забвению. А зря, ибо это древнейшая из богинь. И к тому же весьма полезная тем, кто умеет правильно пользоваться ее услугами.

Но пока что вернемся в пагоду. Сначала было тихо, даже ветер не смел шелестеть листьями. Вдруг сквозь дыру в крыше слетела обыкновенная сорока. Она села на край алтаря, склонив голову набок, и в следующее мгновение её перья вспыхнули серебристым светом. Перед госпожой Манаи предстала маленькая женщина в чёрно-белом платье, расшитом тысячами крохотных блестящих бусин и перьев. Её волосы были убраны в высокую причёску, усыпанную жемчужными шпильками, а глаза блестели острым, всё замечающим умом. Это и была древняя богиня Касаги. Она знала всех живущих под небесами. Ей служили бесчисленные сороки, сойки, галки и вороны. Ни одна тайна, ни одна измена, ни одно тайное убежище не могли укрыться от её взгляда. Однако тем, кто обращается к ней, никогда не стоит забывать, что богиня никому не служит, даже Небесному императору. И если сегодня она поможет тебе, то, возможно, завтра точно так же поможет и твоему недругу.

Богиня выслушала просьбу Манаи, которая состояла в том, чтобы разыскать лис, чьи имена были названы. Касаги улыбнулась тонкими губами и ответила, что такая помощь возможна, но требует достойной платы. Манаи сняла с себя оставшиеся драгоценности и положила их к ногам богини. Однако Касаги лишь покачала головой. Она попросила самое дорогое украшение, что было у госпожи Манаи. Девушка сразу поняла, что речь о нефритовых четках. На это она пойти не могла. Почтительно склонившись перед богиней, она обещала отдать что угодно, кроме этих четок. Но Касаги была неумолима.

Госпожа Манаи невольно стиснула чётки под платьем. Они источали живое тепло, словно Насмешница в этот миг ободряюще сжимала её пальцы. Мгновение колебания было мучительным. Отдать их значило навсегда потерять последнюю связь с подругой. Но желание спасти Шио, уберечь его от мести Мягких Лапок, пересилило. С тяжёлым сердцем Манаи вынула чётки и положила их на алтарь.

Касаги приняла дар с довольным кивком. Чётки исчезли в её ладонях, и она попросила назвать место, где она желает встретиться с искомыми лисами. И, конечно, время. Госпожа Манаи назвала знакомую ей опушку в лесу близ Ситая, а временем назначила полночь последнего дня недели. Касаги засмеялась, взмахнула рукавами и разлетелась в стороны множеством мелких птиц. На том месте, где она стояла, осталось лишь несколько перьев. В ту же ночь она явилась во снах лисам — Порванному Уху, Короткому Хвосту и Янтарному Меху. Богиня передала им слова госпожи Манаи: та звала их на встречу, обещая защиту и возможность отомстить той, что погубила их подругу и превратила лисью школу в казарму или тюрьму.

Меж тем госпожа Манаи едва вернувшись, призвала к себе господина Урангона. Главный евнух явился без промедления, склонившись в глубоком поклоне. Не произнося лишних слов, будущая императрица вынула из волос одну из своих серебряных шпилек и вложила её в ладонь верного слуги. Взгляд её был красноречивее всяких приказов: эта вещь должна была стать орудием судьбы.

Урангон, понимая всю важность поручения, не стал медлить. Он направился в три храма. В первом храме, посвящённом полубогу Эри, жрецы наложили на шпильку заклятие против оборотней. Они окурили её ладаном из драконьего дерева, прочли древние мантры, от которых серебро на мгновение покрылось инеем. Во втором храме богини Сюмиёси шпильку освятили в чаше с водой из священного источника. Жрецы наложили на неё защиту от всякого зла и тёмного колдовства. В третьем храме, где поклонялись шлемоблещущему Тэцую, шпильке даровали несомненную удачу в решающем ударе. Жрецы ударили в боевой гонг, окропили металл жертвенной кровью белого петуха и произнесли клятву, от которой воздух в храме наполнился запахом грозы. Отныне оружие это, направленное рукой праведного гнева, не могло промахнуться.


Когда Урангон вернулся и почтительно вручил шпильку госпоже Манаи, та добавила четвертое заклятие. Красная родинка на щеке вспыхнула яростным светом. Она прошептала над шпилькой слова, полные жгучей ярости к врагам и любви к Шио. Серебро на мгновение раскалилось добела, а затем остыло, покрытое едва заметным алым узором, похожим на тонкие языки пламени. Теперь оружие было готово.

Через две ночи, когда луна скрылась за тяжёлыми тучами, госпожа Манаи тайно встретилась с лисами-заговорщицами на указанной опушке леса Оемон. Точнее, из тьмы вышла одна Янтарный Мех. Лисы, тайно обсудив между собой вещий сон, решили отправить на переговоры одну из них. Отсутствие ночью одной лисы еще можно было скрыть от сумасшедшей старой наставницы. Янтарный Мех вышла из тьмы в своем истинном обличье, жутко исхудавшая и со свалянной шерстью. Госпожа Манаи попросила провести ее в новую школу. Оказалось, что после того, как лисы оставили старое убежище в Оемоне, они переместились поближе к столице. Новая школа располагалась в дне пути от Ситая. Но лиса ответила, что госпожа Мягкие Лапки наложила особую защиту, не дающую никому проникнуть внутрь, кроме учениц. Госпожа Манаи с сожалением покачала головой, она надеялась лично отомстить старой лисе. Но тут ничего не поделать, магию могущественной волшебницы нельзя было преодолеть даже дочери тенгуя. Потому девушка отдала шпильку заговорщице и объяснила, что в решающий миг боя ее нужно превратить в гуанду. А затем нанести один единственный точный удар. Нужно разрубить Госпожу Мягкие Лапки ровно пополам — от самой макушки до паха, строго вдоль тела. Только так можно было окончательно уничтожить древнюю лису. Иначе, даже разрубленная на части, она не погибнет. Янтарный Мех кивнула, с благодарностью приняла оружие и вернулась в школу.

Но когда лисы пошли на очередную исповедь, три хвоста Госпожи Мягкие Лапки взвились подобно молниям. Каждый хвост обвился вокруг шеи одной из заговорщиц, сдавливая горло с ужасающей силой. Воздух наполнился хрипом и отчаянным скрежетом когтей по полу. Как же она все узнала? А все дело в том, что никогда нельзя доверять богине Касаги. Она может помочь, но действовать всегда надо быстро. А то она не удержится и все разболтает тому, против кого только что помогла. Так произошло и в этот раз.

Янтарный Мех, собрав последние силы, прохрипела заклинание. Серебряная шпилька в её руке вспыхнула и превратилась в сверкающую гуанду. Но хвост уже душил её, не давая дышать. Пальцы разжались, и тяжёлое оружие со звоном упало на каменный пол. Ещё немного, и Жемчужины Жизни уже готовы были покинуть их тела. Но тут из тени выступила Тонкий Нюх — та самая главная доносчица, которую все считали самой верной служанкой Госпожи Мягкие Лапки. Её глаза, всегда полные подобострастного блеска, теперь горели холодным, давно зревшим гневом. Она молниеносно подхватила упавшую гуанду, развернулась и с яростным криком обрушила оружие на свою повелительницу.

В этом нет ничего удивительного. Лисы никогда не терпят тирании над собой. В горных царствах есть поговорка: «Даже Небесный император не может заставить ходить лис строем». И это было справедливо для всех учениц лисьей школы. Они все сбились в группки и плели свои собственные заговоры. Тонкий Нюх сблизилась с Госпожой Мягкие Лапки с одной лишь целью — в нужный момент свергнуть ее.

Лиса взмахнула гуандой. Но откуда ей было знать о наставлениях госпожи Манаи? Потому лезвие серебряного оружия срубило голову госпожи Мягкие Лапки. Но это ее не убило. Голова старой лисы взмыла к потолку. Она полетела прочь, осыпая восставших учениц самыми страшными проклятьями. В тот же миг Порванное Ухо, Короткий Хвост и Янтарный Мех, освободившись от ослабевших хвостов, обратились в чёрных воронов и бросились в погоню за улетающей волшебницей. Голова летела на север с неимоверной скоростью, лисы не отставали. Но госпожа Мягкие Лапки знала, куда бежать, она направлялась в дикие степи на границе империи. Как следует из труда Некомона, магия лис действует только в срединных землях. На краях же земного квадрата их сила значительно слабеет. Особенно это справедливо для северных степей, где правят волки. Потому заговорщицам пришлось повернуть назад, заслышав протяжный вой. Госпожа Мягкие Лапки, точнее, ее отрубленная голова, тоже ослабела и упала в высокую траву. О ее дальнейшей судьбе я поведаю в следующей главе.

Что касается лис, они разрубили тело старой наставницы на множество кусочков и предали их огню. Лисью школу возглавила Янтарный Мех. Она снова встретилась с госпожой Манаи, поведала о победе над старой лисой и заверила, что лисы больше не будут враждовать с императором и его семьей. Однако она умолчала о произошедшем конфузе. В ее оправдание скажу, что она и сама была уверена, в том, что Мягкие Лапки погибла в негостеприимной северной стране. Волшебная гуанда, с помощью которой победили сумасшедшую лису, осталась у госпожи Янтарный Мех. Эта реликвия передавалась из поколения в поколение. Более того, когда полвека назад разразилась великая война между лисами и барсуками, гуанда Четырех заклятий помогла первым одержать решающую победу.

Если говорить о Касаги, Небесная справедливость существует и для богов. После того, как она выдала планы заговорщиц, богиня-сорока, весьма довольная собой, летела над лесом, сжимая в лапах свою награду — нефритовые четки. Однако нитка порвалась, бусы разлетелись по всему миру. Их можно найти и сейчас. Если бусину находит женщина, она становится неотразимой подобно лисе, все начинают жаждать и мечтать о ней, даже если нашедшая одноглазая старуха. А если бусину находит мужчина, то его мужская сила никогда не покидает его, даже в глубочайшей старости. Так, например, произошло с моим достопочтенным отцом: он зачал меня будучи в возрасте ста лет и скончался от радости, увидев мое лицо, едва я покинул утробу матери.

Меж тем госпожа Манаи, поверив словам Янтарного Меха, с лёгким сердцем отдалась приготовлениям к великой свадьбе. Дни и ночи в Красном дворце превратились в непрерывный вихрь шелков, золота и благовоний. Портнихи шили двенадцать слоёв свадебного одеяния, от нижнего, алого, как утренняя заря, до верхнего, расшитого золотыми фениксами и драконами, сплетающимися в вечном союзе. Астрологи выбрали самый благоприятный день, когда созвездие Тигра встречается с созвездием Феникса.

И вот день настал. Церемония проходила в главном зале Небесной Гармонии, где под высоким потолком парили тысячи бумажных фонарей, а пол был устлан красными коврами. Шио восседал на троне в золотом драконьем халате, с короной, увенчанной двенадцатью нефритовыми пластинами. Рядом с ним, в ослепительном наряде, стояла госпожа Манаи, подобная самой богине Туиме, сошедшей на землю. Её лицо было покрыто тончайшей пудрой, губы алели, словно спелые ягоды, а красная родинка на щеке сияла, точно рубин в короне Небесного Императора.

Они совершили три поклона Небу, Земле и Предкам. Затем поклоны друг другу. Жрецы читали древние свитки, связывая их судьбы красными шёлковыми нитями. Но вот настал самый священный момент церемонии — ритуал Единой Чаши. В огромную золотую чашу, украшенную девятью драконами, налили священное вино, что делали из золотого сорго. По обычаю, первым должен был отпить император, тем самым благословляя союз. Однако Шио с нежной улыбкой уступил эту честь своей новой супруге.


Госпожа Манаи приняла чашу обеими руками. Едва поднеся её к губам, она уловила едва заметный гнилостный оттенок. Мы с вами совсем забыли о золотой лягушке. А у нее была строжайшая инструкция от госпожи Мягкие Лапки. В случае, если она не выходит на связь со своей помощницей долгое время, она должна была попытаться отравить, кого сможет, в Красном дворце. И благодаря свадьбе лягушке выпали удачные кости, она получила возможность разом отправить к Девяти источникам императора, его супругу, высшую аристократию и лучших советников и полководцев. Она проникла в золотую чашу и растворилась в ней, отравив священный напиток своей ядовитой сутью. Один глоток, и даже дочь тенгуя не избежала бы мучительной смерти.

Времени на размышления оставались мгновения. Нарушить древний обряд означало разорвать небесную гармонию, навлечь беду на весь союз и империю. Выпить же означало умереть на глазах у всех, обрекая Шио на вечное одиночество. Красная родинка на её щеке вспыхнула яростным огнём. Госпожа Манаи закрыла глаза и прошептала древнее заклинание. Ей не удалось нейтрализовать яд, он был слишком силен, этой лягушке была не одна тысяча лет, и она успела накопить в себе немало отравы. Но императрице удалось преобразовать ее в иную субстанцию.

Она сделала первый глоток. По телу разлилось приятное тепло. Затем чаша пошла по кругу.
Все присутствующие: сановники, наложницы, военачальники, знатные гости, - отпили из одной чаши. И в тот же миг огонь страсти охватил зал. Глаза мужчин потемнели от похоти, щёки женщин запылали. Все дело в том, что госпоже Манаи удалось сделать яд сильнейшим афродизиаком. Ведь, как известно, любовь и смерть являются двумя сторонами гадательной монеты. Потому для госпожи Манаи это был единственный способ быстро спасти положение.

Шио почувствовал невероятно сильное желание. Благословив всех, он увлек госпожу Манаи в покои. Там, в полумраке, освещённом лишь красными фонарями, они предались любви с такой страстью, словно хотели слиться воедино не только телами, но и душами. Шио входил в неё глубоко и мощно, а Манаи, охваченная огнём превращённого яда, отвечала ему с неистовой нежностью, обвивая ногами его бёдра и шепча его имя, словно молитву.

А прочие гости, которых жег изнутри огонь похоти, предались любви прямо в зале. Благородные сановники, забыв о приличиях, срывали с себя парадные халаты. Прекрасные наложницы, ещё мгновение назад скромно опускавшие взор, теперь сами тянулись к ближайшим телам. Весь огромный зал Небесной Гармонии превратился в бурлящее море плоти. Молодые служанки и вельможи сплелись в клубки прямо на красных коврах. Старые генералы, чьи бороды были белы, как снег, с неожиданной силой прижимали к себе юных девушек. Евнухи отдавались в задний проход стражам, юные аристократки открывали красный занавес простолюдинам. Группы по трое, по пятеро, по десять человек сливались в едином ритме. Стоны и крики наслаждения заполнили пространство, где только что звучали молитвы. Повсюду мелькали обнажённые тела: кто-то брал женщину на столе для подношений, кто-то стоял на коленях, ублажая сразу двоих, а в центре зала образовался огромный извивающийся круг из переплетённых конечностей. Запах пота, благовоний и страсти стоял густым туманом. Одна пожилая аристократка, госпожа Умэко, была окружена сразу двадцатью мужчинами. Они изливались на её лицо один за другим, а она жадно глотала их семя, как божественный нектар.

Так завершился величайшая из свадеб. В этот день никто не был отравлен, правда, без смертей не обошлось. Несчастная госпожа Умэко захлебнулась потоками благословенного нектара. Её лицо, залитое им, было похоже на маску. Однако у этой маски навеки застыла счастливая улыбка. На следующий день благословенный Шио издал указ считать день свадьбы с Манаи памятной датой, праздновать ее каждый год. В этот день было предписано не работать, а неистово предаваться всем видам любви, но в рамках приличий. Этот праздник стал весьма любим народом, его до сих соблюдают в царстве Кюсин.

Меж тем дни после свадьбы текли в золотом сиянии, но в сердце госпожи Манаи постепенно поселилась тревога. Месяцы проходили, а её чрево оставалось пустым. Ни одна луна не принесла благословенной вести. Великий Шио, чья мужская сила была поистине неисчерпаема в ложе, не мог дать наследника.

Госпожа Манаи испробовала все известные пути обойти проклятие. Она почти год пребывала в паломничествах. В сопровождении скромной свиты она посетила храм Богини-Праматери Тамаё на горе Минакаму, где трижды омылась в ледяных священных источниках и провела семь ночей в молитвах, лежа на каменном полу. Затем обитель Белого Лотоса, где монахини-целительницы поили её отварами из корня женьшеня, рога единорога и слюны небесных драконов. Она носила на теле амулеты из красного нефрита и даже согласилась на обряд «Призывания Небесного Семени», когда жрецы девять ночей подряд окуривали её покои дымом особых трав, пока она лежала обнажённой на алтаре. Но ничего не помогало.

Тогда госпожа Манаи обратилась к тайным искусствам. Она призывала алхимиков, которые варили для неё эликсиры, заставляли принимать ванны с измельчёнными рогами чёрного оленя и порошком из костей тигра. По ночам, в назначенные астрологом дни, она сама ласкала супруга так искусно и неистово, что даже камни, казалось, могли бы дать потомство. Но чрево её оставалось бесплодным.

Наконец, отчаявшись, она отправилась в горы Курарин, в Обитель Благоухающего Аромата. Как вы помните, настоятельницей этого монастыря была Футсу, вторая мать госпожи Манаи. Они встретились впервые в жизни, и Футсу, к тому времени просветленная, сразу поняла, кто перед ней стоит. Обе женщины заплакали от радости и обнялись. После они уединились в покоях Футсу, угощаясь чаем и сушеными фруктами. Там госпожа Манаи и поведала матери о постигшей ее беде. Футсу ласково улыбнулась, коснулась ее щеки и сказала, что древняя народная мудрость гласит: если мужчина не может исполнит долга, на помощь должна прийти семья.

Меж тем слова Футсу, словно семя, брошенное в плодородную почву, проросли в душе госпожи Манаи. Она поняла их истинный смысл и, вернувшись в Ситай, направилась в Храм Предков — величественное святилище, где в торжественном полумраке стояли каменные изваяния всех пятнадцати императоров династии Тай. Она пришла туда глубокой ночью, когда полная луна заливала храм серебристым светом сквозь высокие окна. В воздухе витал аромат древних благовоний и пыли веков. Госпожа Манаи, облачённая лишь в тонкое полупрозрачное одеяние, опустилась на колени перед алтарём. Её голос, тихий и дрожащий от благоговения, произнёс древнюю молитву, в которой она молила предков не дать прерваться славной династии.

Воздух в храме сгустился, послышался скрежет, будто у камня, готового расколоться. Первым ожил основатель династии, могучий Торао. Он с хрустом размял могучую шею. Вторым ожил его дальний потомок, седьмой император, мудрейший Сатору, великий законодатель, автор «Скрижалей мудрости». Третьим Икайра, дед великого Шио. За ним начали пробуждаться и остальные. Один за другим все пятнадцать императоров сошли со своих постаментов, их тела, прежде холодные и неподвижные, обрели тёплую пульсирующую плоть. Они окружили госпожу Манаи кольцом древней неукротимой силы.


Торао, нахмурив свои брови-молнии, сказал, что они могут исполнить ее просьбу. Но у всякого желания есть своя цена. Госпожа Манаи, смиренно стоя на коленях, спросила, какова цена подобному желанию. На это ответил мудрейший Сатору. Он сказал, что династия не прервется лишь в том случае, если госпожа Манаи никогда не впустит в свою сокровенную пещеру никого, кроме членов династии Тай. Императрица сначала пришла в смятение, ведь в ее мыслях не было никогда не иметь с кем-то дела, кроме Шио. Но она заверила окружавших ее императоров, что так будет и впредь. Торао взял ее лицо за подбородок, заглянул в глаза. И увидел там лишь безграничную любовь и преданность династии. Он одобрительно кивнул.

Дальше началось священное таинство. Основатель династии, могучий Торао, первым поднял её на руки и вошёл в неё мощно и глубоко, словно вонзая победоносное копьё в землю завоёванного царства. Его движения были тяжёлыми, как поступь завоевателя. За ним последовали остальные. Один император ласкал её грудь, вбирая в рот розовые жемчужины сосков, другой целовал шею, оставляя следы древней страсти. Третий вошёл в её сокровенную пещерку вслед за основателем, растягивая нежные стенки до предела. Четвёртый и пятый заняли её уста и задний проход, заполняя Манаи со всех сторон.

Она стонала, выгибаясь в их руках, как священный лук под пальцами божественного стрелка. Её тело принимало их всех. Пятнадцать императоров любили её с яростью воинов и нежностью супругов. Их нефритовые жезлы, твёрдые, как камень, из которого они были изваяны, проникали в самые глубины её естества, изливая в неё древнее, густое семя, насыщенное силой целой династии. Манаи кричала от переполнявшего её блаженства, когда волны наслаждения накатывали одна за другой. Её сокровенная раковинка сжималась вокруг них, жадно впитывая каждую каплю драгоценного нектара. Пот, слёзы и соки любви покрывали её тело блестящей пеленой, пока она переходила из объятий одного предка в объятия другого, пока все пятнадцать не отметили её своим семенем.

Когда последний из императоров излился в неё, Манаи, обессиленная, но сияющая, рухнула на холодный пол храма. Она очнулась с первыми лучами солнца. Тело её ныло сладкой, тяжёлой истомой, а в глубине чрева уже теплилась новая, могучая жизнь. Манаи подняла взгляд и увидела, что статуи вновь стоят на своих местах. Но теперь их лица изменились. Суровые черты разгладились, а на каменных губах застыла довольная, почти лукавая улыбка. Каждый из пятнадцати императоров смотрел на неё с тихим, глубоким удовлетворением.

Госпожа Манаи коснулась своего живота и улыбнулась в ответ.Вскоре она понесла и спустя назначенный богами срок родила трех мальчиков-близнецов. Поскольку они родились одновременно, их старшинство определялось очередью выхода из лона матери.

Первым, раздвинув врата жизни с криком, подобным боевому кличу, явился на свет сын от самого основателя династии, могучего Торао, чей меч некогда прорубил дорогу к трону. Его нарекли Кэнсин, в честь великого героя, сокрушившего самого змея Ше. Вторым вышел сын от мудрейшего Сатору, чьи законы скрепляли империю прочнее горных цепей. Ему дали имя Эйсаку, что означало «Вечный Замысел», ибо уже в его бездонных глазах, уставившихся в потолок родового покоя, читалась способность постигать корень всех вещей и выстраивать порядок на тысячу лет вперёд. Третьим, последним, но оттого не менее желанным, появился сын от Икайры, самого плодовитого из императоров, чьё семя некогда оросило полдюжины наложниц и дало жизнь трём ветвям рода. Его назвали Кадзу, что значило «Множество», ибо, едва коснувшись груди матери, он улыбнулся, словно уже вкушал изобилие мира и обещал умножить семя династии до скончания времён. И так уж вышло, Кадзу приходился дядей великому Шио. Император был рад и горд своей новой женой. Ему самому и в голову не пришла бы подобная светлая мысль. В честь рождения наследников он торжественно даровал госпоже Манаи титул Хранительницы Юга.

После рождения наследников империя Шио расцвела подобно саду, даже сорная трава приносила сладкие плоды. Как говорил Осия, «когда правитель исполнен радости, и народ не знает печали». Дожди выпадали ровно в те сроки, что предписывали астрономические таблицы, и ни на день раньше или позже. Житницы ломились от проса и риса — столько, что мыши, объевшись, падали замертво с балок. Пираты восточных морей сами присылали дань черепаховым панцирем и жемчугом, а разбойники в горах Курарин побросали топоры и взялись за мотыги. За девять лет не случилось ни одной моровой язвы, люди доживали до векового юбилея.

Но близился срок, что выиграла госпожа Манаи у господина Нефритового Панциря. Возраст великого Шио неумолимо приближался к сорока пяти годам. Он не знал подробностей путешествия госпожи Манаи и наслаждался жизнью. А вот императрица бывала печальна, не в силах во второй раз победить неумолимый рок. Но о том, что произошло девять лет спустя после рождения наследников, я поведаю в следующей главе.