Остров Шикотан. глава 1. на край света

         
                ОСТРОВ   ШИКОТАН

         « — Вот я так думаю, у кого жизнь хорошая, лёгкая, тот и выглядит хорошо, верно?» - заявил ей однокурсник на встрече выпускников.

        Спустя много лет, оглядываясь на прожитые годы, Таня могла точно сказать, когда началась её «легкая    жизнь» -   с отъезда на Шикотан.  Конечно, отправилась она туда не по доброй воле, а по распределению после окончания института. Для нынешней молодежи, не испробовавшей вкуса социалистических благ, такое понятие, как гарантированное трудоустройство после получения образования выглядит удивительным и невероятным, но тогда это происходило именно так. В те годы молодых и неопытных специалистов действительно обеспечивали работой по профессии, которая значилась в дипломе, да ещё с твердой зарплатой и местом в общежитии и тут же ставили в льготную очередь на получение квартиры! Это не то, что сейчас, когда после окончания любого высшего, а тем более, среднего заведения все гарантированно отправляются работать продавцами и охранниками. Ну, конечно, за исключением очень небольшого количества обладателей влиятельных родственников. 
Но в той прошедшей благодати имелись и подводные камни, а именно: трудиться выпускники должны были именно в той точке на карте и на том объекте, который им назначен, где бы это ни располагалось, как бы далеко ни находилось от родного дома - хоть на Колыме, хоть в Севастополе!  Это уж кому как повезёт. Нигде больше по своей профессии они не могли устроиться – их бы просто никуда не взяли.

        Поэтому и разъезжались молодые специалисты по всей стране великой.   И отработать в этом определенном пункте их обязывали не меньше трёх лет. За это время они как-то привыкали к новому месту жительства, обзаводились семьями и часто оставались там навсегда - кто в Севастополе, кто на Колыме, это, уж кому какое направление при делёжке выпало. Поэтому таким важным являлось это самое распределение, которое зачастую определяло всю дальнейшую жизнь.

                ГЛАВА 1. НА КРАЙ СВЕТА

       Десант из Калининграда на Шикотан оказался неожиданно большим – четыре незамужние девчонки и ещё одна с мужем. Наверное, руководители комбината с далёкого дальневосточного острова, отправившие заявку на молодых специалистов, не предполагали, что к ним действительно приедут технологи с самого западного региона страны. Да ещё и все пятеро, согласно высланному запросу!

      Да и в Калининграде никто не верил, что девушки на самом деле отправятся на Шикотан, о котором они раньше даже не слышали. Когда на предварительном распределении они, одна за другой назвали своим местом работы этот Курильский остров, члены комиссии института рыбной промышленности и хозяйства (так назывался тогда их родной ВУЗ) многозначительно переглянулись, понимающе покивали головами и промолчали. Никто не сомневался, что выпускницы выбрали самые невыгодные направления не для того, чтобы туда ехать. Они, конечно, уже нашли для себя тёпленькие местечки, но пока ещё не смогли достать соответствующие документы. Или вот-вот выскочат замуж и отправятся по месту службы своих благоверных. А пока они просто тянут время, давая другим сокурсникам возможность выбрать хорошие места.
Можно было ещё поверить, что туда отправится Людмила, она недавно обзавелась супругом, и вполне вероятно, надумала свинтить на окраину страны, чтобы в короткий срок заработать на обустройство молодой семьи. Да, в конце концов, получить хорошие декретные, если она беременна. А вот остальные четверо… 

         Кроме Людмилы направление на Шикотан взяли: Таня, Лена, Наташа и Холик. Это странное имя на самом дела являлось институтским прозвищем, в действительности девушку звали Оля, но все привыкли называть её именно Холик, даже после выпуска. Для Тани решение девчонок показалось неожиданным, она не водила с ними дружбу и не знала, почему они сделали этот выбор. Она думала, что такой экстрим мог случиться только с ней, провинциальной простушкой, которая только пять лет как стала калининградкой, и вот теперь ей снова приходилось возвращаться в дикую глухомань. А у её сокурсниц это казалось невозможным в принципе. Так она думала. И до последнего не верила, что городские девушки из вполне благополучных семей отправятся вместе с ней к чёрту на рога. Впрочем, это интересовало её меньше всего, самой бы не пропасть!

         А вот в рядах комиссии это странное предпочтение вызвало нездоровый ажиотаж. Все выпускницы считались вполне успешными студентками с приличными дипломами, и казалось нереальным предположить, что они на самом деле отправятся в места столь отдалённые. Но когда на окончательном распределении они, одна за другой подтвердили свой странный выбор, среди преподавателей произошло замешательство, все смотрели на девушек как на сумасшедших. С ними разговаривали жалостливо, как со смертельно больными, только что соболезнование не принесли.  И всё равно не верили, что они полетят туда. Но они полетели. Все пятеро. Сначала четверо, а потом и Людмила со своим мужем. 

          Для Тани решение отправиться на далёкий остров стало неизбежным и казалось единственно верным в сложившийся безнадёжной ситуации, в которую она попала. Хотя поначалу она вообще не собиралась никуда ехать, её не интересовало никакое распределение. Сразу после окончания вуза её ожидал завидный брак с выпускником военного училища и дальнейшая благополучная, обеспеченная жизнь офицерской жены. Курсант, как отличник, рассчитывал на престижное место службы, возможно в Германии! Будущее виделось ей счастливым и безоблачным, но, как говорится, если хочешь насмешить Бога, поделись с ним своими планами. Прекрасные перспективы, мечты и надежды, казавшиеся абсолютно решёнными и неизменными были вдребезги разбиты ошеломляющими событиями, случившимися за год до выпуска.

         Внезапно прилетели криминальные вести о матери, с которой Таня не виделась пять лет с тех пор, как развелись родители, и она с сестрой и отцом перебралась в Калининград. Мать осталась в далёком поволжском городке в нескольких днях пути от них, но эта женщина была способна вызвать шторма и ураганы на расстоянии более тысячи километров. И она их вызвала. Пришлось убедиться в правоте слов, что «от тюрьмы да сумы не зарекайся». Причём буквально. Тут и сума, тут и тюрьма вышли на сцену….  Мать умудрилась попасть под суд, подпортив Тане биографию раз и навсегда. Теперь на ней стояло клеймо дочери уголовницы, и она автоматически выбывала из списка там, где требовалось заполнить анкету, получить характеристику или визу. Её блестящий брак моментально развалился, жених отказался от неё.  На отца она тоже больше не могла рассчитывать, женившись повторно, он не хотел не только заботиться о дочерях, но и вообще видеть их в своей жизни. Не то, чтобы в переносном смысле, но и буквально – он предпринял меры, чтобы лишить их жилплощади, рассчитывая избавиться от детей, отправив куда подальше по распределению. Когда Таня обратилась к нему, попросив помочь с трудоустройством в городе, он выдал ей суровую отповедь: «Отправляйся туда, где Родине нужно». И прибавил ещё, что нечего искать «лёгкую жизнь» и рассчитывать на «дешёвые эффекты». Родственные связи стали чисто формальными.  Жизнь оказалась разбитой вдребезги, и всё это перед выпуском, когда уже не было времени собрать её вновь, как-то более- менее благополучно устроив своё будущее.

           И вместо того, чтобы стать благополучной офицерской женой, Тане пришлось биться в кровь, чтобы не остаться без жилья и без копейки денег. Причём, биться не с чужими людьми, а с родным отцом. Последовавшие скандалы асфальтовым катком раскатали в хлам остатки семьи. Она не сразу осознала масштаб катастрофы, а постигнув происшедшее, уяснила, что рухнули все основы существования, как она их раньше понимала: семья, дом, родня, кровные узы – все эти понятия стали для неё абстрактными, просто словами из книжки.  Она поняла, что теперь ей придётся самой решать свои проблемы и бороться за будущее. Своё и своей младшей сестры – из семьи она одна осталась у неё родным и верным человеком.

           Тогда-то Тане и пришлось обратить внимание на распределения, предлагаемые выпускникам. Тщательно изучив пресловутый список, она приуныла — это были совершенно бесперспективные места, ехать туда, означало навсегда остаться в захолустье, ничем не лучше её родного городишки, из которого она сбежала. И единственной возможностью не только вернуться в любимый Калининград, но и неплохо заработать, был отъезд на Дальний Восток. И что особенно ценно – это позволяло сохранить за собой жилплощадь, которую ей удалось вырвать из жадных отцовских рук. В этой маленькой однушке, которую он поначалу планировал передать дочке новой жены, Таня с сестрой проживала в последний год обучения и терять её она не собиралась. И бронирование своих квадратных метров стало для неё главной приманкой Шикотана - льготы для районов Крайнего Севера распространялись на этот Курильский остров. Так она надеялась решить свои проблемы, во всяком случае, ничего другого она просто не смогла придумать, а помочь ей хотя бы советом было некому.

          Когда она улетала на Шикотан, отец даже не посчитал нужным проводить её. У него была теперь новая семья, другая жена и её дочь.

         Сложные чувства одолевали Таню в день отъезда: это и обида на   отца, и зависть к более удачливым сокурсницам, сумевшим устроиться в городе, и отчаянная решимость добиться всего в жизни своими силами. Но больше всего её угнетала острая тоска от расставания с сестрой.  Как ни боялась она сама отправляться в неизвестность, но оставлять младшенькую одну без помощи и поддержки казалось просто невыносимым. Сердце разрывалось от жалости при одном взгляде на её одинокую фигурку, растерянную улыбку на детском лице, пытавшемся придать себе уверенное и бодрое выражение. Таня чувствовала ответственность за неё, они никогда не разлучались как сиамские близнецы и понимали, что их нельзя разделить, что только вместе они смогут выстоять под ударами враждебного мира. Это было нужно не только Наташе, но в не меньшей степени и ей, Тане.

           - Я заберу тебя отсюда, – твердо пообещала она, - Через год ты окончишь техникум, я пришлю тебе вызов, и ты приедешь ко мне. Мы всё равно будем вместе!

           Сестра, молча, кивала. В аэропорту они стояли совершенно одинокие, чувствуя себя брошенными и никому не нужными. Они пытались держаться независимо, и не знали, что отвечать на вопросы чужих матерей и отцов, почему с ними нет никого из семьи.

          Никогда раньше Таня не встречалась с родителями своих попутчиц и теперь с любопытством вглядывалась в их лица. И почувствовала удивление и разочарование: как ни странно, никто не выглядел богатым и успешным.  По крайней мере, сокурсницы расписывали своих близких именно так. У Наташки отец моряк, из загранок не вылезает, кто папа у Ленки, все громко молчали, но подразумевалось, что он какой-то крупный чиновник.  Холик про своих родственников говорила, не переставая: то они в Ялту на отдых едут, то сестре квартиру снимают и ремонт делают. Она прожужжала ей все уши про свою собачку какой-то редкой породы, про новое золотое колечко - модный «поцелуйчик», про югославский костюм, который нельзя стирать, и который она постоянно таскала его в химчистку.

         Теперь Таня увидела, что родители Холика – какие-то очень маленькие, робкие старички с сиротскими лицами в поношенных болоньевых плащиках, такие уже лет пять никто не носил. А собачка – облезлая болонка, с такими же, как у стариков жалкими слезящимися глазами трусливо жалась к их ногам.

         Семьи Наташки и Ленки так же не производили впечатления преуспевающих, видимо одна Таня, как провинциальная простушка, не стала придумывать себе биографию, а честно говорила о своем материальном положении.  Она не стеснялась брать заказы на шитьё халатиков для подруг, в том числе для Холика, и делать курсовые и дипломы заочникам. Можно было говорить о своих родных всё что угодно, но стоило только взглянуть на их усталые лица и недорогую одежду и становилось ясно, что богатых и процветающих здесь нет. Что ни говори, не от хорошей жизни эти люди отпускают своих девочек на край света.
 
          Но они хотя бы любили своих детей, и все в полном составе прибыли в аэропорт чтобы проститься с ними перед дальней дорогой. Все, кроме отца Тани.

          Проводить Ленку вместе с отцом пришла мачеха и сводная сестра. С Наташкой прощались мать и отец, прихрамывающий на обе ноги – он специально отпросился для этого на пару часов из больницы, сразу после операции. Все они, как будто чувствуя свою вину, толпились вокруг дочерей, заглядывали им в глаза, поминутно хватались за чемоданы и повторяли слова напутствия.  Таня видела, что девчонки бодрились, шутили, они также, как она чувствовали себя не вполне уверенно и старались держаться независимо. Все они были похожи на молодых бабочек, только что вырвавшихся из тесного кокона, они трепетали крылышками и рвались вверх, в небо, к свободе, солнцу, свету. Они рассчитывали добиться жизненного успеха и вскоре вернуться назад богатыми и счастливыми.
 
           Кроме них самих, похоже, никто в это не верил. И даже родные сомневались в быстром и благополучном возвращении дочерей, поэтому так виновато заглядывали им в глаза, так торопливо уверяли, что верят и надеются.
Но они вернулись. Все пятеро вернулись – кто раньше, кто позже.

          Таня вжалась в кресло самолёта в ожидании взлёта и приготовила пакет – она боялась летать и знала, что её обязательно стошнит. Её укачивало в самолете, в машине и на море, она вообще много чего боялась.  Она никогда ничего не нарушала, даже правила уличного движения, она и дорогу переходила только на зелёный свет, до последнего времени она вела себя как-то чересчур правильно. У неё имелась целая куча запретов и законов, безоговорочно соблюдаемых, она и курить не умела, даже не пыталась научиться, потому что считала это вредным. Она вообще находилась в плену прописных истин и свято верила, что если выполнять все предписания, то жизнь сложится правильно и счастливо. Это являлось аксиомой - абсолютным, безоговорочным правилом, не требующим доказательств.

            Но почему-то это правило не сработало, она подумала, что, наверное, аксиома оказалась неверной. Теперь нужно было пересмотреть все установки, или вообще - научиться жить без инструкций и директив, и может быть, нарушать общепринятые нормы. Видно, пришла пора перестать бояться всего неизвестного. И первым шагом в новую жизнь стал её смелый выбор и отъезд на край света.  Признать себя слабой и ничтожной она не захотела, значит, ей предстояло стать сильной или сгинуть. И понесло её, тихую, робкую девочку в даль несусветную. Нелёгкая доля толкнула её в водоворот непредсказуемых событий и рискованных поступков.

          Девчонки отправились навстречу неведомому. Конечно, они понимали, что им нелегко придётся в незнакомой обстановке, но даже не предполагали, что они просто попадут в иной мир. Поначалу они не осознавали этого. И ещё похихикали над смешной тёткой, которая требовала от стюардессы, чтобы её пересадили в самолёте на другое место рядом с супругом, она долго бубнила, что им обещали «сервиз, а тут никакого   сервиза нет, если родной муж сидит в другом ряду».   Ленка небрежно листала свежую «Комсомолку», иронично хмыкая по поводу статьи, где корреспондент прошёлся по слишком раскованному поведению на сцене Пугачёвой и уронил слезу по «отрезанным локонам Ротару».

          Они ещё чувствовали себя в привычной среде, пока летели до Москвы, пока переезжали из аэропорта Внуково до Домодедово. Пока пересаживались на рейс до Владивостока, предъявляя свои транзитные билеты и пропуски в закрытую зону, они чувствовали себя в комфортных границах привычного существования. Самолёт летел от Москвы до Владивостока 8 часов, и там, на высоте несколько тысяч метров над землёй, где-то в середине пути, они вдруг осознали, как далеко от дома уносит их нелёгкая доля.  Как ни печально, но вся их прежняя жизнь: и дом, и институт, и Калининград – всё осталось в прошлом. И так дорого становилось им всё, что связано с этим ушедшим, совсем недавним временем. И как-то вдруг все поняли, что они четверо на долгое время окажутся самыми близкими людьми и надёжными попутчицами, если не друзьями.

          Таня искоса поглядывала на девушек, неожиданно оказавшихся с ней в одной команде. За время учёбы они не стали ей подругами, конечно, они все были настоящими калининградками, западный дух витал над их головами. Где ей было угнаться за ними с их прибалтийскими замашками! Да она и не пыталась, держась от них в стороне и осознавая себя такой, какая она есть – провинциалкой со своими проблемами. Она и в ресторан после получения диплома не пошла вместе со всеми – решила, что, когда успешные девочки веселятся, ей, тотальной неудачнице, нечего делать среди них. Таня чувствовала себя лишней на этом празднике жизни, эта непричастность к торжеству по случаю радостного вступления во взрослую пору выбивала её из равновесия. Чтобы совсем не впасть в отчаяние, она отправилась с сестрой, единственным близким человеком в Зеленоградск, в этом году там открылся новый ресторан Прибой и почти как в Юрмале танцовщицы устраивали представления.

           Сёстры сидели за столиком, потягивая сухое вино. Сокурсники Тани праздновали в Калининграде в ресторане Атлантика, а она пыталась забыть свои проблемы, разглядывая красоток варьете.  А через неделю она должна будет полететь в такую дыру, где за одно пребывание там платят двойной коэффициент к окладу, а чтобы никто не сбежал раньше времени, за каждые полгода добавляют ещё десять процентов. Эти размышления навевали уныние, и посиделки за стандартным ужином настроения не прибавили, только усугубив тоску и безнадёгу. Если бы Таня не догадалась добавить рюмку водки, вечер можно было бы считать погибшим. Когда сёстры покинули ресторан и направились домой, то сбились с пути и долго плутали по каким-то тропинкам тёмного парка, по буреломам и кустам, случайно угодив на кладбище. Но в результате они всё-таки добрались до вокзала, однако к этому времени последняя электричка уже ушла. Перед девчонками стояла перспектива ночевать в пригородном зале ожидания, что совершенно их не устраивало и даже пугало. В результате они отважились сесть в запоздавшее такси, что тоже было рискованно, и для них непривычно и дорого. По дороге, на кураже и с отчаяния, а также в знак протеста против своей неудачно начавшейся жизни, а может, вследствие пресловутой рюмки водки, Таня сочинила какую-то сказку о богатой бабушке, наследницей которой она являлась. Таксист почему-то поверил, наверное, решив, что спьяну все говорят правду, он назначил свидание и довёз девушек до города совершенно бесплатно. Из осторожности они назвали ему не свой адрес, и потом короткими перебежками пробирались к себе с соседней улицы по тёмным переулкам. Это приключение повеселило сестёр и скрасило неоднозначный выпускной вечер.
 
             На другой день, когда Таня мучилась похмельем и чувством вины, её ждал сюрприз: прямо с утра к ней домой явилась выпускница заочного факультета.  Одна из тех, кому она делала расчёт дипломного проекта и чертежи, а Наташа рисовала плакат тушью, что являлось их обычным приработком. И вот, когда она, страдая от головной боли, открыла дверь на настойчивый звонок, в квартиру ввалилась толстая белобрысая заочница и бухнулась перед ней на колени прямо в прихожей. «Таня, спаси! Нарисуй мне проект, умоляю! Ты дала мне расчёт, но я не смогу сама начертить!» - и она протянула к ней руки, в одной был зажат дохлый цыплёнок, в другой купюра. И то и другое оказалось, как нельзя кстати - всё-таки поход в ресторан пробил брешь в их бюджете, и сёстры, немного поломавшись для приличия, выполнили просьбу, а блондинка вскоре получила вожделенный диплом.

           Все эти воспоминания о недавних событиях показались Тане удивительно тёплыми, добрыми, родными. И попутчицы в экстремальном путешествии уже не выглядели посторонними, а вполне своими, единой группой.  Подсознательно они все старались держаться ближе друг к другу в чуждой обстановке.

          Последний пункт, где они ещё ощущали себя в рамках привычной жизни, оказался «закрытый порт» Владивосток, который не произвёл на них никакого впечатления, тем более, города они не видели, пробыв пару часов в типовом здании аэровокзала.  Но когда они сошли с трапа самолёта в Южно-Сахалинске и попытались зарегистрировать свои транзитные билеты до Южно-Курильска, то столкнулись с непонятной ситуацией.

          Девушек поразило огромное количество стоящих, сидящих и лежащих на полу и скамейках в зале ожидания людей. Им с большим трудом удалось пробиться к кассе через шумную толпу странно одетых тёток и горластых детей. Все они удивлённо смотрели на калининградок, как на пришельцев с иных планет, видимо, они им тоже показались странными, только поэтому их и пропустили к окошку. Кассирша не сразу поняла претензий пассажирок.

       - Сегодня рейса не будет, ливнем взлётную полосу размыло. Как высохнет, так и полетите, - лениво отмахнулась она от них.

         Они ничего не поняли, это показалось чем-то диким: как это дождь может размыть взлётную полосу? Решив, наконец, что это означает просто нелётную погоду, девчонки опять стали совать кассирше свои билеты.

         Та громко заорала в микрофон на весь аэропорт, что у неё полный зал мамашек с детьми, которые возвращаются из отпуска к началу учебного года.  И они сидят тут, некоторые уже по неделе, так что им, молодым, нефиг лезть без очереди!
 
        - Странно, - возмущалась Холик, - У нас прямой рейс! Транзитные билеты из Калининграда через Москву! Делайте отметку о задержке рейса! Вы права не имеете!

         Упоминание о Москве заинтриговало кассиршу, она взглянула на их паспорта и ахнула:
   
       - Мама дорогая! Это вон откуда вы прилетели! Аж, с самого Запада, это как же вас сюда занесло? Ну, ладно, дам я вам завтра билеты, если будет вылет, а то вы вообще никуда добраться не сможете, интеллигенты…

         Сообразив, что в данном контексте слово «интеллигенты» прозвучало и как осуждение и как соболезнование, они всё-таки рискнули спросить:

         - А когда будет самолёт?

         - Не знаю, как полоса высохнет, так и полетите. Каждое утро приходите, узнавайте. Я передам по смене, чтобы вам оставили места, а то вы тут до зимы просидите.

          Она жалостливо вздохнула и на весь зал проорала возмутившейся толпе, что это новые мастера на Шикотан летят, после института! Аж с самого Запада! И вполголоса, прикрыв рукой микрофон, велела им немедленно идти к аэропортовской гостинице, там как раз освобождаются четыре места, она позвонит администраторше, чтобы им их оставили, а то они сами никуда пристроиться не смогут со своими западными замашками, интеллигенты…
 
           Шокированные таким поворотом дел, девчонки пошли устраиваться на ночлег, по пути не уставая удивляться окружающей действительности.  Это был другой, неизвестный им мир.

           В аэропорту их поразило несметное количество огромных мух, целыми стаями, кружившими над буфетом, они гроздьями висели налипшими на бумажных лентах, развешанных повсюду, но меньше их от этого не становилось. Крепкая женщина в несвежем халате лениво отгоняла их от тарелок с жареным лососем, высокими горами лежащим на прилавке, а также в закрытой витрине.  Но мухи проникали и туда, под стекло. Столько мух девчонки не видели никогда, но кроме калининградок никто этого не замечал.

          - Гляньте, красную рыбу испортили, – возмутилась Наташка, - Пожарили! Неужели нельзя было засолить?

          - Смотрите, вон и солёная лежит, - перебила её Ленка.

          - Сколько её тут, - девчонки с удивлением смотрели на горы дефицита, такого изобилия они не могли себе даже представить.

           Выйдя на улицу, они обратили внимание на огромных чёрных птиц. Похоже, тут все страдали гигантизмом, потому что эти пернатые, которых они приняли вначале за орлов, оказались при ближайшем рассмотрении воронами.

          Перед ними лежало широкое, обсаженное пирамидальными тополями шоссе, ведущее в город. Другая дорога вела к высившемуся неподалеку типовому блочному зданию-кубику, по всем приметам - гостинице.  Девчонки завернули за угол аэропорта, и рядом со стопкой деревянных поддонов увидели горку мусора - следы чьего-то обеда. Остатки эти показались им необычными: рядом с обрывками газеты и коркой хлеба валялась наполовину пустая банка икры, и не баклажанной! В жестянке и на крышечке краснели драгоценные икринки, и немало, наверное, с ложку.  Кто-то бросил недоеденный деликатес, как какую-нибудь кильку или хвосты селёдки.

          Девушки несколько раз оглянулись на такую расточительность.

          По пути, ведущему к местному отелю и вокруг него прямо на зелёной травке, как грибы-поганки стояли большие брезентовые палатки.
 
         - Что это? Это зачем? – удивлённо спрашивали спутницы друг у друга, потому что у чужих спрашивать они ещё не научились.

          Когда они со своими чемоданами дотащились до здания, то совсем пали духом. Оказалось, что в странном палаточном лагере живут пассажиры, ожидающие своего рейса. Неужели им тоже придётся ночевать также или в аэропорту на полу? Ведь все лавки там были уже давно заняты.

          К счастью, судьба им улыбнулась. Едва они сунулись со своими паспортами к администратору, чуть не сбив их с ног, рванулась на посадку группа геологов. И четыре койки, как и обещала кассирша, достались калининградкам.

         Едва войдя в номер, Ленка с Наташкой принялись недовольно фыркать – в комнате стояло восемь коек, туалета или хотя бы умывальника в номере не было, эти удобства располагались в конце общего коридора, а ключа для постояльцев вообще не предусматривалось.

         - А как же вещи? Как можно уходить и оставлять всё без присмотра? – растерянно спрашивала Холик.

         - А вы, наверное, с материка? Первый раз здесь? Не бойтесь, тут не своруют, – успокоила их тётка с соседской койки. А узнав, что они направляются в Мало-Курильск мастерами, отнеслась к ним, как к лучшим подругам.
 
         - Можете спокойно съездить в город, я присмотрю за чемоданами.

         Кое-как умывшись и переодевшись в свежие блузки, девчонки отправились осматривать Южно-Сахалинск.  Город показался им невыразительным с типовыми хрущёвками и непривычными наименованиями улиц и ресторанов.    «Крильон» - прочитали они надпись на одном из них. «Какое дурацкое название», - пожали они плечами. В это время на ступеньки заведения поднималась группа подвыпивших парней в толстых рыбацких свитерах и резиновых сапогах, с щёгольски отвёрнутыми голенищами. Заметив симпатичную женскую группку, один из мужчин крикнул: «Девчонки, пойдёмте с нами, посидим, отдохнём!»  Ленка презрительно скривилась: «Куда они прут в таком виде?  Пьянь некультурная, сейчас посмотрим, как их выставят».  Калининградки остановились, с усмешками ожидая выдворения нахалов.   Таня помнила, как её не пустили в один из ресторанов города, заметив, что на ней не надеты чулки, и это в июле, в жару!

         - Сейчас состоится вынос тела, – торжественно произнесла Ленка.

         Подружки, хихикая, остановились, решив понаблюдать изгнание нежелательных гостей, однако парней из заведения не выставили. Постояв с полчаса, и так ничего не дождавшись, они отправились дальше, удивляясь безграничной терпимости или простоте местных нравов. Остров чудес!

         Что ещё поразило девчонок, так это обилие смуглых узкоглазых людей.  «Узбеки, что ли? – гадали они, - Или японцы?»  Оказалось - корейцы. Тогда для них это было в диковинку.

          Вообще-то, хорошенько рассмотреть Южно-Сахалинск и составить о нём собственное мнение им не удалось. Утром они улетели в Южно-Курильск, кассирша выполнила своё обещание и нашла-таки для них места в самолёте.
 
         Южно-Курильск оказался совсем маленьким городком, практически посёлком с деревянными двухэтажными домами, похожими на бараки, и с деревянными же тротуарами. Аэропорта, как такового не имелось - в чистом поле, на сопке, обдуваемой всеми ветрами, стояла дощатая будка, где покупали билеты на самолёт, который смог приземлиться.  Ни о какой предварительной продаже не могло быть и речи – взлётная полоса представляла собой грунтовку, прикрытую перфорированными железными листами.  Любое погодное изменение в виде дождя, инея, снега делало работу аэродрома невозможными. Только тут девчонки поняли, как могло размыть взлётную полосу – да очень просто!

          Дальше им предстояло добираться до своего места назначения морем; усевшись в автобус, они попросили высадить их у морского вокзала. Их привезли к деревянному одноэтажному зданию, с виду обычному бараку, оказавшемуся гостиницей. Девчонки попытались найти кассу, они насмешили администратора расспросами, где им купить билеты на ближайший рейс. Им ответили, что все расчёты будут производить перед отходом судна.   Калининградки, наученные горьким опытом с ситуацией в Южно-Сахалинске, пытались настаивать, но им ответили, что вообще неясно, когда подойдёт транспорт. Их разместили в четырехместном номере, пообещав сообщить, когда объявят посадку. Измученных дорогой и непонятной обстановкой, девчонок действительно разбудили рано утром; когда они опять попытались выяснить, как оплатить проезд, их энергично послали. На причал, где стоял катер, который и повёз их на Шикотан совершенно бесплатно.

          Кораблик выглядел совсем маленьким, казалось невероятным, что такое незначительное судёнышко сможет бороться с волнами, но малыш бесстрашно ринулся преодолевать океанские просторы. Они отошли от пристани и оказались в открытом море, Тане стало страшно, она уже не видела ни берега, ни каких- либо ориентиров, ей казалось, что их перехлестнёт через край, и они утонут. Её опять стало тошнить. Подруги остались сидеть в маленькой тесной каюте, а она поднялась наверх, на свежий воздух, пытаясь бороться с приступами дурноты.  Матрос, плотоядно оглядев её с ног до головы, посоветовал прилечь на палубе и не смотреть на движущиеся предметы.

            - И на что мне тогда смотреть? Всё же качается!

            - На небо смотри, - промурлыкал матрос, - На облака.

            - Так облака тоже двигаются, - попыталась спорить Таня.

            - Но от них не укачивает, - возразил матрос.

          Она последовала его странному совету, прилегла на какую-то скамейку на палубе и всю дорогу смотрела на бегущие по небу облака, всё еще беспокоясь о том, что кораблик не сможет доплыть до берега. Но они благополучно добрались до пункта своего назначения.

          Катер бойко вошёл в тихую красивую бухту в виде подковы, вход в которую сторожили высокие скалы. Прямо у берега стояли какие-то невзрачные здания разных размеров.    Выше – на сопках цеплялись за каменистую почву маленькие домики, сколоченные, казалось из картона и фанеры, просто хибары. Между ними настоящими дворцами высились деревянные бараки – одно и двухэтажные.  Калининградки прибыли в Мало-Курильск, один из двух посёлков острова Шикотан, о котором они знали только то, что это название стояло в строчке распределения, и где-то здесь должен быть какой-то рыбзавод, где им придётся отработать три ближайших года.

        - Принимай кончик, - интимно промурлыкал матрос катера. Парень на причале закрепил канат, и при этом так нагло принялся разглядывать девушек с ног до головы, что Таня чуть не свалилась в воду.

        - Новенькие? – бесцеремонно спросил он.

       - Свеженькие! -  фыркнула Ленка.

       - Мастера, с Запада, после института, - пояснил матрос.

       - А-а, - уважительно протянул абориген, слегка притушив похотливый блеск в глазах, и даже галантно   протянул прибывшим руку, чтобы помочь им сойти на берег.

       - А управление комбината там, - услужливо указал он рукой в сторону одного из неказистых зданий, расположенных неподалёку.

         Девчонки отправились в указанном направлении, с любопытством разглядывая всё вокруг. К пирсам на берегу бухты швартовались рыболовные сейнеры, они стояли плотно, борт к борту. Там шла бойкая деятельность: парни в толстых свитерах и резиновых сапогах грузили на ленты транспортёров ящики с рыбой, над которыми летали и оглушительно орали чайки, норовя выхватить добычу, по причалу бегали и о чём-то кричали тётки в белых перепачканных халатах, и над всем этим витал свежий запах моря и рыбы.

         Первоначально калининградок разместили в местной гостинице, что считалось очень престижным – хотя и в номере на четыре койки, но зато с удобствами. В смысле, удобства в виде туалета на две кабинки и крана с холодной водой были общими для всех, но они были! В дальнейшем их обещали поселить в общежитии ИТР, которое располагалось прямо напротив их временного пристанища. Это означало, что жить они будут с комфортом - там тоже имелись удобства.  А пока что девчонкам велели пройти медосмотр, оформить санитарные книжки и немного осмотреться.

          В соседнем с ними номере поселилась группа с Ленинградской киностудии. Творческие работники приехали снимать документальный фильм о Шикотане, и с радостью встретили калининградок, почти как родных. Да и то сказать, они и впрямь могли считаться практически земляками на этом оторванном от остального мира острове. Тогда девчонки этого не поняли и скептически отнеслись к киношникам, недоверчиво слушая их байки и обещания снять их в своём фильме.

          Как ни странно, слово своё ленинградцы сдержали. Пару недель спустя они действительно пришли как раз на тот завод, куда направили Таню. Операторы со своей техникой растерянно мыкались между работающих людей, не обращающих на них никакого внимания. Как бы мало тогда Таня ни значила, но её авторитета, мизерного и ничтожного в то время хватило, чтобы помочь им - как-никак она занимала должность мастера, а это звучало гордо для любого рабочего. Видимо, в благодарность за содействие, а может, потому что операторам не хотелось больше никого искать и просить попозировать, но она попала в кадр, и на довольно продолжительное время. Самой ей этот фильм так и не удалось посмотреть, хотя его несколько раз крутили по центральному телевидению, когда она уже жила во Владивостоке. Но его видели соседи по дому, они узнали Таню и рассказали ей об этом. Так она получила свои две минуты славы.
 
          Как бы фантастично это ни звучало, но на острове у Холика обнаружились знакомые. Вернее, здесь работали друзья её родителей, целая семья: муж и жена зарабатывали себе пенсию и льготы, а их взрослые сыновья – деньги и стаж. И вечером девчонок пригласили в гости. Глава фамилии занимал очень важную должность – он работал начальником отдела кадров комбината, и то, что к нему зашли на огонёк западные гости, было знаком престижа. Поэтому калининградок встречали по высшему разряду, им устроили почти светский приём. Глотая слюнки, девчонки смотрели на глубокие эмалированные миски, доверху наполненные икрой трех видов: в ястыках, пробойной, и еще какой-то ещё, называемой хозяевами «пятиминуткой», они не знали тогда, что это означает. Красная рыба: солёная и копчёная, в виде филе, теши и тушки лежала горками на больших тарелках, нарезанная толстыми ломтями. Тут же стояли большие чашки с жареной горбушей, что казалось калининградкам сущим варварством – так бездарно расходовать драгоценное сырьё.

          Рядом, в мисочке поменьше стояли варёные яйца и отварная картошка, а на парадной тарелочке - нарезанный ломтиками свежий огурец и тонкие пластики докторской колбасы. В центре стола гордо возвышались три бутылки пива, две минеральной воды и одна - сухого вина. На эту ерунду они вначале не обратили никакого внимания, а только удивлённо смотрели, как хозяйка большой ложкой, размером напоминающей половник в студенческой столовой, щедро накладывала им икру, наполняя до краёв их тарелки. При этом она приговаривала: «Кушайте яйца! Свеженькие, от собственных курочек».

        - А можно сначала икоркой полакомиться? – робко спросила Таня.
Хозяйка с радостью брякнула половник ястыков в дополнение к уже переполненной тарелке Тани и придвинула ей, а Холику воровато подсунула два яйца. Девчонкам показалось странным и смешным, что именно так она выражала ей свою симпатию. Как они позже узнали, та рассчитывала женить на Ольге своего старшего сына. К сожалению, эти надежды на брак не оправдались.

          Ленка, глядя на изобильный стол и удивительное соседство деликатесов с такими простыми продуктами, как яйца и минеральная вода, рассказала подходящий случаю анекдот.  Продаёт грузин на базаре икру, подходит к нему мужик, спрашивает: «Что это?». Грузин отвечает: «Это икра – рыбьи яйца». «А дорого стоят?» - спрашивает мужик. «Нет, не дорого, - отвечает грузин, - Как диетические яйца: рубль сорок за десяток».  Обычно в этом месте народ хохотал вповалку, но хозяева только вздохнули. Тогда Ленка, решив, что они не расслышали или недопоняли, повторила последнюю фразу, расширив по смыслу: «Рубль сорок за десяток икринок». Хозяйка тоже посчитала необходимым пояснить: «Да, яйца сейчас дорогие…»

         На этом девчонки оставили разговор, подивившись непонятливости местного населения. И только прожив на острове несколько месяцев, они осознали, что бестолковыми были они сами. А на столе стояли самые настоящие деликатесы, и это не икра и не рыба, этого добра на острове имелось в достатке, а именно то, на что они и внимания не обратили. Минеральную воду, пиво и вареную колбасу раздобыть можно было с большим трудом, эти дефицитные продукты привозили иногда из Мало-Курильска на катере по спецзаказу особо важным персонам. А свежие огурцы, яйца, а также картошку покупали за огромные деньги у местных жителей, имеющих подсобное хозяйство. И жили эти здешние миллионеры в тех самых хибарах, которые удивили девчонок в первый день своим убогим видом, поскольку сколачивали их из каких попало материалов, которые удалось раздобыть.

        Поначалу поездка на Шикотан показалось девчонкам весёлым приключением. Они поселись в гостинице и целую неделю вели рассеянную безмятежную жизнь, пока к ним из управления не прислали девушку-посыльную с распоряжением немедленно явиться на работу.

         Пользуясь своим правом, руководство комбината оставило в посёлке Мало-Курильск всех пятерых специалистов с высшим образованием, что было здесь крайней редкостью.  Так что Крабозаводску, второму посёлку на острове никого из новых инженеров не досталось. Девчонок быстренько разбросали по разным местам, причём Ленку с Наташкой направили работать вдвоём, Холику достался завод, который начальник отдела кадров считал лучшим, а Таня попала туда, куда ежегодно направляли студентов. Все три предприятия располагались почти рядом и неподалёку от общежития и гостиницы, да и от управления тоже.

         Директор комбината выполнил-таки обещание и поселил девушек в привилегированном общежитии ИТР. С виду это был такой же деревянный барак, как завод, только меньшего размера, и как жилища рабочих, только в отличие от них с удобствами. Тёплые батареи обеспечивали девчонкам беззаботную жизнь зимой, а удобства в виде унитаза и крана с водой располагались в конце длинного коридора, где проживала общаговская чёрная кошка Сара.

         Новых мастеров поселили по двое. Ленка с Наташкой в одном конце барака, а Таня с Холиком в другом. Стандартная, как у всех в общаге комната была довольно просторная, в ней помещались две койки, стоящие по сторонам окна, затянутого полиэтиленовой плёнкой для защиты от ветра.   Также    имелся платяной шкаф, небольшой самодельный стол, несколько полок над ним и пара стульев. В общем, о мебели можно было не беспокоиться, Таня с Холиком только отодвинули свой гардероб от стены и поставили его поперёк помещения, разделив его таким образом на спальню и кухню с прихожей.

         После этого они отправились на склад комбината, где получили абсолютно всё, необходимое для жизни. Ну, или почти всё: подушки, простыни, занавески на окно, а также по одному новому шерстяному одеялу и по два бывших в употреблении, но крепких и тщательно выстиранных. «На пол стелить», - в ответ на их удивлённые возгласы пояснила кладовщица. Оказалось, так же, как и плёнка на окнах, это являлось местной традицией - застилать ими жилые помещения как ковровыми дорожками - для тепла. Поэтому обувь все оставляли перед входом, а по дому ходили в носках. Тут особо ценились шерстяные носки ручной вязки, их даже не считалось зазорным украсть, тогда, как сапоги стояли в общем коридоре без всякого опасения за сохранность. Оно и понятно, эту одинаковую у всех резиновую обувь обитатели посёлка покупали в местном и единственном рыбкооповском магазине. Другую модель - более грубые сапоги с широкими голенищами, называемые «вербованные», выдавали вообще бесплатно всем рыбакам и рабочим на заводах. И именно в такой обуви отправились в ресторан парни, встреченные калининградками в Южно-Сахалинске.

         В рыбкооповской точке девчонки приобрели кухонную посуду и электрическую плитку – неизменный лидер продаж. Купить телевизор и холодильник оказалось нереально, эти товары в магазине вообще не появлялись, похоже их не завозили на остров последние двадцать лет. Их можно было взять только подержанные, с рук, заранее договорившись с теми, кто отбывал на материк. Эти вещи берегли, с годами они не теряли в стоимости и продавались по строго фиксированной, первоначальной цене, переходя от одного хозяина к другому.

        Напротив окна комнаты, в которой поселили Таню с Холиком, располагалась помойка - большой деревянный ларь, из которого любили лакомиться бродячие коровы, предпочитая газеты. Местные собаки, добродушные и ленивые от обилия пищи, тоже иногда приходили к мусорке, если их не отгоняли вороны – чёрные и огромные, как кондоры, своими железными клювами влёгкую вскрывавшие консервные банки. Все они копались в отходах в поисках чего-нибудь кроме рыбы, в изобилии разбросанной всюду на острове. Рыбой же питались и свиньи, как и коровы, бродившие целый день по посёлку, а к ночи возвращавшиеся к родным сараям. Если, конечно, их не отлавливали и не забивали на шашлыки вечно голодные студенты. Это свиноубийство чаще всего происходило почему-то на местном кладбище.

        Здесь, в этом маленьком посёлке им предстояло начать трудовую жизнь. Таня раньше как-то не задумывалась, где она будет работать. Она пошла учиться на технолога только потому, что в городе имелось всего два Вуза: идти в университет чтобы стать учителем она не захотела, а в техническом институте выбор профессий также не отличался разнообразием. Лучшим считался экономический факультет, но попасть туда было трудно, а вот на технологию рыбных продуктов гораздо легче. Она туда и поступила. Чем она станет заниматься после выпуска, Таня даже не представляла себе. Учёба не прибавило ясности, она посещала много разных лекций по предметам, имеющим весьма отдалённое отношение к её будущей профессии. Впрочем, как и большинство девчонок, она не думала, что ей придётся применять полученные знания на практике, просто диплом о высшем образовании считался необходимой частью приданого. «Вот выйду замуж и буду где-нибудь работать», - как многие сокурсницы, думала она.  И вот, совершенно неожиданно оказалось, что трудиться предстояло именно по специальности.

           Она оказалась на своём первом рабочем месте. По-настоящему рабочем и «временно постоянном», как она тогда думала - на три года, на которые она заключила контракт в управлении комбинатом. На этот период она получала право пользоваться льготами, предусмотренными для лиц, проживающих в «районах, приравненных к Крайнему Северу». А именно: должностной оклад автоматически увеличивался вдвое, а через каждые полгода на него добавлялись 10%, так что через три года надбавка эта составляла уже 60%, а через четыре года - 80%. Получалась почти тройная зарплата! Ради этих денег, собственно, она и приехала сюда. По окончании оговоренного срока ей гарантировали бесплатный проезд к постоянному месту жительства и провоз багажа – трехтонного контейнера. Если, конечно, она за это время сумеет накупить столько дефицитных товаров, что при такой зарплате казалось очень лёгким делом.

         Эти обещания материальных благ придавали Тане энтузиазма и заставляли снисходительно смотреть на неудобства жизни на острове и мириться с некоторыми трудностями.

         При ближайшем рассмотрении завод, где ей предстояло трудиться, не так уж сильно отличался от других, которые ей довелось увидеть. Завод, он и есть завод, хоть в Лиепае, хоть в Ленинграде. На студенческой практике она побывала в разных городах и могла сравнивать. Только Ялтинский комбинат выбивался из общего ряда, это просто курорт был какой-то: стены и пол в кафеле, укладчицы работали, сидя на высоких удобных стульчиках, а в цехе звучала музыка, одно слово - благодать! Только иностранцам с гордостью показывать, да спецзаказы с госдач выполнять, а вот насчет прибыли – её вряд ли там получали. Особенно если учесть, что работа шла в одну дневную смену, а ночью специальная бригада проводила полную санитарную обработку: убирала, мыла, чистила. Да, Ялта была обычной показухой, такой идеальный объект мог существовать только в единственном экземпляре. Это понимали все, и Таня не ожидала увидеть вдали от цивилизации санаторных условий.

         Её завод внешне ничем не отличался от двух других в посёлке: такой же серый барак. Их строили специально на период путины, то есть, фактически – на сезон, фактически – как времянки, так они и выглядели. Внутреннее устройство было организовано вполне стандартно, как везде на материке, ну, разве, что тесновато немного, но на плавбазах тоже простора не наблюдалось. Здесь всё подчинялось главному – производству, выпуску консервов, выполнению плана. Помещение разделялось чисто символически: там, где стояли разделочные машины, там и цех разделки, а где начинались конвейерные ленты с работающими женщинами, там укладка.  Дальше громыхали тележки с лотками, паром дышали бланшировки, крутились закаточные машины и рядами стояли автоклавы – это цех закатки. Никакого физического разделения эти участки не имели.

         Единственным изолированным помещением, отделённым от других постоянно закрытой дверью, являлся цех готовой продукции или ликвид. Это было почти священное место, вход туда охраняла специальная сторожиха, мастера там щеголяли в войлочных ботах, а рабочие в мягких тапочках и сухих синих халатах. Они и выглядели, и держались, как элита.

          Все остальные - и мастера и работницы ходили в резиновых сапогах с мокрыми по локоть руками.   На первых порах Таню назначили помощником мастера укладки. Она и глазом не могла окинуть подвластную ей территорию - пять длинных конвейеров. С обеих сторон на них работали укладчицы, работали стоя, всю смены, все двенадцать часов с часовым перерывом на обед. Да и мастера тоже не сидели, они носились между транспортёров, иногда забегая в отдельную комнату, где они могли немного передохнуть и переодеться. Это небольшое помещение отделялось от цеха стеклянной перегородкой, прикрытой занавеской. Там располагались шкафчики для сменной одежды и обуви, а вдоль стены шла тёплая батарея, где сушились мокрые носки.

           Атмосфера в цеху стояла привычная и знакомая: на разделке и укладке пахло свежей сайрой, а чуть дальше, от бланшировочных камер после тепловой обработки банки источали приятное благоухание, как от горячей ухи, на закатке приправы добавляли душистые ноты специй и масла. Несколько портило эту ароматную палитру дыхание расположенного рядом тукового завода, оттуда несло отвратительно, так же как от ямы, куда сливали отходы после разделки, и где головы, хвосты и потроха накапливались по нескольку суток. Оттуда тянуло смрадом, но это только если выйти во двор. А внутри царил и свободно циркулировал по всему помещению, не встречая преград, рыбный дух. Он являлся главной доминантой и тут, и на острове в целом, не имея конкурентов. Таня привыкла к нему, он казался ей вполне приемлемым и не вызывал раздражения или протеста, она вообще перестала его замечать.

           Она прекрасно помнила свой первый рабочий день. В гардеробе ей выдали спецодежду, полагающуюся мастеру. И вот она, стеснительная худенькая девчонка, одетая в просторный белый халат, свободно болтавшийся на её узких плечах и в «вербованных» сапогах, неприкаянно ходила между движущимися лентами транспортёров, заваленными толстым серебристым слоем сайры, уже слегка просоленной и порезанной на кусочки. Бойкие девчонки в крахмальных косынках и замызганных, некогда белых халатах, с закатанными по локоть рукавами, быстро и сноровисто сгребали эти серебристые куски и укладывали их красными от холода пальцами в золотые банки, ставили их в лотки, из которых выстраивали на своих столах огромные пирамиды, в ожидании учётчицы.

         Пустые золотистые банки двигались по верхнему транспортёру навстречу нижней ленте с серебристой рыбой.  Золото с серебром встречались на столах укладчиц. Банки с грохотом сыпались откуда-то сверху и, ошпаренные паром, плыли по лотку с тёплой водой, где могли погреть свои озябшие пальцы работницы. Всюду лилась вода, слышался грохот тележек с лотками, крики женщин, требовавших то банку, то лотки, то рыбу.  И заглушая весь этот шум, раздавались душераздирающие вопли мастеров: «Кишки на банках»! Таня металась между рядами работающих, не зная, что ей делать, куда идти и где что взять. Она подходила к   укладчицам, стараясь выглядеть уверенной, обращалась к ним на «Вы», чем приводила их в состояние шока.  И сама впадала в ступор от их сальных шуточек и матерных выражений, которые существовали у них на правах обычной разговорной речи и которые они вообще не замечали. Она, робея, делала вид, что контролирует работу. На самом деле она даже не знала, как это сделать.

         И действительно, как проверить вес, если на столах работниц нет весов? Уже позже она узнала, что надо смотреть на правильность укладки - кусочки рыбы должны стоять спинками к стенкам банки, получалось очень красиво и называлась красиво – «розочка». А вес определялся очень легко - просто засунув палец в банку. Если набивка плотная и палец входит с трудом - всё   в порядке, а вот если болтается, это говорит о явном недовесе. За перевес никого не наказывали, а за недовес доставалось всем мастерам смены.

         И ещё требовалось следить, чтобы работницы не удаляли внутренности рыбы, придавливая их банками. У них это получалось очень ловко и быстро, но после бланшировки белковые остатки намертво припекались к донышкам. Отчищать их приходилось специалистам ликвида с большим трудом, что составляло причину ежедневных конфликтов.  И именно про это кричали мастера: «Кишки на банках».
 
          Врагом номер один для мастеров была сан врачиха Татьяна Семёновна, которую прозвали Коробочкой из-за её маленького роста и квадратного короткого туловища. Она появлялась совершенно неожиданно в цехе и обязательно находила какой-нибудь изъян в работе. Завидев её, мастера непременно предупреждали друг друга об опасности и тут же начинали суетиться, стараясь создать видимость бурной деятельности.

          Ничему этому Таню не учили в институте: никакие сопротивления материалов, начертательная геометрия, теоретическая механика, физколлоидная химия, тем более, научный коммунизм никак не могли ей помочь.  Даже знание процессов стерилизации и определение закладки в банки совершенно не были тут нужны. Всё это уже было рассчитано давным-давно, выверено годами и ежедневно проверялось химиками заводской лаборатории.  А   ей, как сменному мастеру требовалось знать, где открывается кран с горячей водой, как найти механика, почему не вышел на смену бланшировщик, когда будут подавать новую порцию рыбы, и главное – обеспечить выход на смену всех укладчиц. Но тогда Таня не знала ничего этого. Она оказалась в той самой ситуации, о которой говорил популярный юморист Жванецкий: «Забудьте институт как кошмарный сон!» Приходилось на ходу осваиваться в новой обстановке.
 
           Таня вздрогнула и покраснела, когда главный технолог завода Нина Ивановна, пробегая мимо, хлопнула её по спине и ободряюще бросила: «Не бзди, Танька, прорвёмся!»  И унеслась дальше, длинная и прогонистая, в таких же, как у всех работниц, «вербованных» сапогах, болтавшихся на её тощих ногах. Потом откуда-то вынырнула такая же тощая начальница смены Галина Ивановна, за глаза прозванная Сайрой и, схватив новенькую за руку, потащила на заводской причал. Там уже собралась толпа, все смотрели в воду, Таня тоже подошла к краю пирса и уже не могла оторваться от завораживающего зрелища.

          Морские волны качали и били о брёвна пристани труп девушки. Лица её не было видно, голова находилась под водой и скрывалась нависающими досками причала. На поверхности колыхалось молодое женское тело, одетое только в длинные трикотажные штаны, обтягивающие его от пояса до щиколоток. И вид, и движения этого полураздетого туловища с белыми раскинутыми руками, красивыми упругими грудями и маленькими ступнями стройных ног, движения покойницы, ритмичные и колеблющиеся завораживали и притягивали к себе. Таня не могла оторвать глаз от страшной картины, ей непременно хотелось увидеть лицо погибшей, она придвигалась всё ближе и ближе к краю пирса, склоняясь всё ниже к воде, не замечая опасности.
 
        - Куда! Упадёшь! Хватит нам одного трупа, ещё и ты туда же, – цепкие руки Галины Ивановны оттащили её от опасного края.

        - Её убили? А почему раздетая? Как же так? – бормотала Таня.

        - Как-как! Завербуешься – узнаешь, как! – хохотнула начальница смены. Потом добавила уже серьёзно:

        - Обычное дело. Все ясно! Девчонка - явно из вербованных, пришла к рыбакам на МРС, её пропустили всем судном и за борт выбросили.

        - Как – пропустили? Изнасиловали, что ли? Всем кораблем? Затащили на корабль и убили….

        - Да никто её не затаскивал! Сама пришла. Это просто дура какая-то, сама виновата. Пошла, наверное, с рыбаком погулять, а на корабле другого увидела, покрасивше, и давай глазки строить, а тот обиделся, ну, и отдал её всем остальным. А может, просто сама за борт упала по пьяне.

        - И… это, что – всегда так?

        - Да нет, ты что! Это просто дура какая-то, обычно, всё по договоренности. Не, ты не бойся, пошла с рыбаком – с ним и спи, и ничего с тобой не случится. А хочешь сразу с нескольким – на здоровье, только сразу так и договаривайся. Ты чё! Наши девчонки по-умному гуляют…. Ба! Да ты что-то бледная какая-то, и чего так волноваться? Ты ещё и не такого тут насмотришься. Ну, ладно, пойдём, выпьем за душу её грешную.

        Они прошли в комнату мастеров и выпили водки из золотистых банок, выпили вшестером, всем командным составом под руководством начальника смены Галины Ивановны. Беленькую принесла мастер разделки Таисия Ивановна, пожилая кореянка без верхних передних зубов.  «Баба Тася» имела хорошие связи в рыбкоопе и могла достать спиртное в неограниченном количестве, несмотря на объявляемый на период путины сухой закон. Заглянувшая из ликвида Тамара Ивановна презентовала две банки кальмара, которые она вытащила из своего секретного склада, Валентина Ивановна с закатки выложила приготовленные по спецзаказу натуральную сайру со свежими огурчиками. Наставница Тани Лида сидела радом со своей подопечной, она ничего не выставила на общий стол, и потому вела себя скромно. После принятия горячительного работать уже не хотелось. Баба Тася достала вторую бутылку.

        - Так, смена без мастеров! Танька, давай, зажуй лаврушкой и пробегись по конвейеру. Ты самая молодая, иди, работай! И потом, ты в очках, по тебе не видно, что, выпивши, – скомандовала Галя Сайра.

        Таня беспрекословно отправилась к укладке, выпивать ей больше не хотелось, и она не спешила возвращаться в комнату отдыха к немалой радости коллег. Они ещё долго сидели вместе, обсуждая общие темы, пока что непонятные ей, да и делить дефицитную водку с новичком им не хотелось. Сколько бутылок принесла баба Тася, неизвестно, но, в конце концов, её запасы всё-таки закончилась, и мастера одна за другой стали расходиться по цеху. Отправилась на своё рабочее место и Таисия Ивановна, от разделочных машин послушался её громкий и совершенно трезвый голос, о принятом возлиянии на её плоском лице говорили только глаза, они стали, как будто шире и налились кровью.

        Когда Тане показалось, что все разошлись, она решила зайти в комнату и посидеть в одиночестве – ноги просто гудели от усталости. Но когда она тихо приоткрыла дверь, то тут же захлопнула её, ошарашенная. В полутёмном помещении сидели рядышком и целовались взасос Галина Ивановна и красивая нарядная женщина с высокой причёской. Они были так увлечены друг другом, что не обратили внимания на шум. Таня долго стояла перед входом, сжимая дрожащие пальцы в кулачки.

       - Постой, не ходи туда! – остановила она, дёрнувшуюся было в комнату молоденькую учётчицу Люсю.

       - А кто там? – грубым низким голосом, никак не вязавшимся с нежным голубоглазым личиком, проговорила белокурая и сильно беременная Люся.

       - Там Галина Ивановна с женщиной….

       - А! С причёской, которая? Это Марья Николаевна, учительница английского, она часто заходит к ней после работы. Они с ней живут, – пояснила Люся.

       - В смысле – в одной комнате живут?

       - В смысле – как муж с женой живут, лесбиянки они. А ты чё, не знала, Петровна?

        Таня тупо смотрела на неё, пытаясь придать лицу невозмутимое выражение. Люся хохотнула басом.

      - Тут много таких! Ты поосторожней, если не любительница, нарваться можешь.

        «А мне тут три года отбывать…» - подумала она о работе, прямо как о зоне.

       - Пойдём, Петровна, на проходную, посидим, - предложила Люся. - Там мастера с тукового завода, с холодильника, Дрынчик пришёл, познакомишься!

        Таня поплелась следом за ней. В вестибюле молодая мастерица ликвида Елена Геннадьевна делилась с коллегами соображениями по поводу своей неожиданной беременности.

       - Так кто же тебе ребёночка заделал? – допытывались работницы. -  Ты по срокам, по срокам сравни!

       - Да не знаю я! Пробовала уже определить. По срокам, вроде пятеро подходят, я уже и письма им написала, всем пятерым. Я так решила, кто признается – тот и отец.

       - Правильно! Может, кто-то и женится. А нет – так хоть алименты платить будет.

       - Ну, ты даёшь, Геннадьевна! С пятерыми одновременно!

       - Ну, не в один же день! Но, конечно, разница маленькая, а как удержаться, если мальчик красивый попадётся? Вот на льдобунте сейчас такой лапочка работает, – Елена закатила глазки на милом пухленьком личике, – Так он мне понравился, просто умру, если с ним не пересплю.

      - Ты же беременная, опомнись, - увещевали её женщины.

       - Вот и он так сказал, что живот большой, не может он, отказался, короче, - горестно склонила белокурую голову Леночка.

      - Ничего, родишь, тогда и переспишь, – утешали её работницы.

      - А мне девчонка фотку прислала! – вступил в разговор Дрынчик, мужик неопределенного возраста в фуфайке и кирзачах. По рукам пошла карточка юной особы, раскрашенной, как матрёшка, с пальчиком на пухлой щёчке и с совершенно идиотским выражением лица, утопающего в мехах.

       - Хороша, а? Красавица! Это я ей пальто и шапку справил - седой песец! В рыбкоопе достал.

       - Ей сколько лет - то? Хоть 18 есть?

       - А я только молоденьких люблю! Мне, которые старше двадцати двух, не годятся – стары больно, – хвастливо заявил Дрынчик, утирая заскорузлой ладонью длинный сизый нос.

       - Ну, значит, мы для тебя – старухи, – заржали тётки.

       - А почему его прозвали Дрынчик? – спросила Таня Люсю, разглядывая багрово-чёрное лицо местного Казановы, напоминающее его кирзовые сапоги.

       - Да ты чё! Это фамилия у него такая. Вот старый козёл, – забасила ей не ухо Люся. – И ведь импотент полный, а девки у него не переводятся. Каждую путину какая-нибудь у него в доме живёт, и ведь полно желающих! Заведёт оторву, поселит у себя, она и на завод ходить перестаёт. А зачем? Дрынчик её и оденет, и обует, и с собой денег даст. Не жадный он.

      - Импотент? А что же он тогда с ними делает? – Таня тупо уставилась на Люсю.

       - Как что делает? А руки у него на что? А язык?

       Таня почувствовала себя первоклассницей на лекции по высшей математике.

       - А –а – а где он работает? – наконец нашлась она.

       - Помойки убирает. Ассенизатор всего острова, зарабатывает, между прочим, очень-очень… если интересуешься.

        - Да мне уже больше двадцати двух лет, – удалось, наконец, сострить Тане. Люся раскатисто захохотала.

        - А ты сама… замужем? Ребёнок-то, от кого? – Таня решила задать учётчице крайне неделикатный вопрос в отместку за её поучительный тон.

       - Замужем? Не- а… но живу тут с одним, Блондином, слышала?

       - Блондин? Не знаю, это что, тоже фамилия?

       - Не! Это кликуха. Неужели не слышала? Его все знают, он в строй цехе работает.

       - Ну, я тут недавно, не всех знаю. А сколько ему лет?
 
      - Сорок. Он сейчас на материке в отпуске, уже три месяца гуляет.

      - Сорок? Что же ты такого старого нашла? Ты вон, какая молоденькая и хорошенькая.

      - Да ты чё, Петровна! Он же - лучший мужик в посёлке! Пол- острова перетрахал, – гордо заявила Люся.

      - Да? Ну, ладно, раз это тебя устраивает…, а он вообще-то в курсе, что ты ребенка ждёшь? Как он к этому относится?

      - Ну, я ему написала, он не против. Рожай, пишет, вернусь, разберёмся, что как...

       «Бежать, бежать отсюда! – тоскливо подумала   Тана, - Бежать при первой возможности… или – привыкать??»

        Вечером после смены, продолжавшейся в путину 12 часов, она, совершенно измотанная, отправилась в свою комнату общежития. Так началась её трудовая жизнь, так она начала привыкать.

         Хотя она и раньше работала на рыбзаводах во время производственной практики, но одно дело - весёлое студенческое времяпрепровождение, почти экскурсии, почти забава, другое – каждодневное освоение ремесла мастера, врастание в профессию, да ещё в таких экстремальных условиях в таком весьма отдалённом месте. Особенно тяжко Тане приходилось ночью, а именно с ночной смены началась её трудовая деятельность. До двенадцати она чувствовала себя бодро, а вот часа в три – четыре основным её занятием становилась борьба с невыносимым желанием заснуть. В это время она заставляла себя непрерывно ходить между конвейеров, ни на минуту не приседая, но и тогда ловила себя на том, что отключается прямо на ходу и видит сны с открытыми глазами. В обеденный перерыв, вместо того чтобы перекусить, она поднималась на склад банкотары и дремала, сидя, прислонившись головой к штабелям с пустыми банками.

        К концу недели, когда Таня уже предвкушала заслуженный отдых, она с удивлением узнала, что выходных дней в путину не бывает вовсе.

        Она не думала, что сможет выдержать такую каторжную работу больше недели, но прошло десять, пятнадцать, двадцать ночных смен с 8 вечера до 8 утра…. Мастера и рабочие начали роптать, жалуясь, что нечего надеть – не осталось чистого белья. Этот, абсурдный на первый взгляд, аргумент возымел действие, и руководство устроило пересменку – завод остановили на сутки, а затем работа пошла в прежнем режиме, только те, кто выходил в ночную смену, пошли в дневную и наоборот.

        - Ничего – ничего, – ободряла молодого мастера Галя Сайра. – Вот придёт зима, кончится путина, времени будет валом! На рыбалку пойдём, на горячие источники поедем, на Паратунку. Держись!

        И Таня старалась держаться, привыкая и присматриваясь к людям, окружающих её. Она знакомилась с мастерами, механиками и слесарями, вместе с которыми выходила на смену, а на утренних ежедневных дегустациях встречалась с технологом Ниной Ивановной и с директором завода Нелли Григорьевной.

        Жизнь её ограничивалась заводом и общежитием - на заводе она просто работала, в общежитии просто спала. И все новости могла заметить только в этих двух местах и в очень ограниченный промежуток времени, когда могла адекватно воспринимать реальность.

         Наташка и Ленка жили в том же общежитии, что и Таня, а Люська с мужем поселилась в семейном бараке, девчонки редко её видели. В короткие минуты свободного времени Таня знакомилась с проживающими по соседству мастерами заводов, инженерами управления, учителями местной школы и работниками рыбкоопа. Обычно это происходило случайно в общем коридоре по пути к главным удобствам. Хотя знакомством назвать это было трудно, они только здоровались, и Таня старалась запомнить их лица.

         Иногда Тане попадался на глаза странный сосед. Впервые увидев скрюченного худого мужчину, цепляющегося за стены и с трудом передвигающегося, она жалостливо посторонилась, пропуская инвалида.  В сумеречном свете лампочки его фигура с жилистыми длинными руками и раскиданными в стороны искривленными, волочащимися ногами напоминала ей паука. Сразу вспомнились строки из «Мухи-Цокотухи», как «какой-то паучок нашу муху в уголок поволок». Впечатление кровожадности намерений соседа усиливалось при виде красных влажных губ большого рта с белыми крупными зубами и огненным взглядом чёрных глаз из-под густой шапки смоляных кудрей.

       - Кто этот парень? У него что-то с ногами? – поинтересовалась она у Галины Ивановны при первом удобном случае.

       - А, это Витька, бухгалтер из управления. У него ДЦП с детства, зато с другими органами полный порядок.

      - В смысле?

      - В смысле – кобель он первостатейный, ещё похлеще Блондина! Они с ним весь остров перетрахали, даже соревнование устроили, кто больше баб отымеет. Ну, Витька Блондина обошёл. Тот – культурный, ему надо, чтобы тётка понравилась, а Витька дрючит всё, что шевелится, хоть бабушку 80 летнюю. Зимой к нему прямо очередь выстраивается.

       - Он же инвалид!

       - И что? Ноги в этом деле – не главное. Татары, они вообще злоебучие, а этот вообще, как с цепи сорвавшись.  Сколько девок Алка из его койки повытаскивала за волосы! Он, мало того, что вечерами, когда Алка на смене, так ещё норовит в обед пару баб отоварить.

       - Да-а? Ничего себе! А Алка – это кто?

       - Жена его законная.

       - И она тоже… это…

        - Ты чё, думаешь, хромая? Не-а! Здоровая красивая деваха, кровь с молоком. На разделке стоит на семнадцатом заводе. Сейчас на материк поехала рожать, так Витька совсем берегов не видит, бабы табунами к нему ходят, морды друг дружке из-за него бьют.

        Галина Ивановна со своей англичанкой проживала по соседству с Таней, прямо за стеной. Буквально через пару недель после приезда калининградок, Мария Николаевна умерла, и Таня долго не могла забыть её тела, бьющегося в конвульсиях на крыльце барака, долго в памяти всплывало искажённое судорогами лицо учительницы с пеной у рта. Галя похоронила подругу и, к удивлению Тани, унаследовала её имущество. Остальные восприняли это, как должное.

       - Она была для меня не просто подруга! Маша была для меня – всё! – рыдала на поминках Галя, как по родной матери.

        Все понимающе кивали и втихаря поговаривали, что англичанка умерла от сильных возбуждающих средств, которые она принимала. «Наркотики?» -  боялась спросить Таня.

        После похорон Галя сильно запила, но комнату свою содержала в идеальном порядке, готовила она также изумительно вкусно и ежедневно. Как она всё это успевала делать при двенадцатичасовом рабочем дне, Таня не могла постичь, самой ей не хватало времени просто выспаться.