Беседы с Мастером

Беседы с Мастером.
В честь 135-летия писателя и драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова.

«Вы взяли части наших душ с собой
И этой жизни боль, увитую грехами,
Но только пересилив эту боль,
Ненужные слова становятся стихами.»
Владимир Вавилин
Беседа первая: «Честь имею!»
Уважаемый Михаил Афанасьевич!  Я абсолютно уверен, что Вам, отнюдь не интересно было бы говорить о тривиальных вещах, которыми изобилуют воспоминания Ваших многочисленных оппонентов  и малочисленных соратников, а о профессиональных критиках, которые травили Вас при жизни и восхваляли после смерти при раздражительном разрешении сверху, и вспоминать не хочется.
Знаете, я не являюсь Вашим безоговорочным поклонником, но Ваш талант и эрудицию не могу не уважать.
Самое интересное, что в год Вашего 135-летнего юбилея мне бы хотелось просто побеседовать с Вами, когда бы на мои вопросы Вы отвечали словами своих персонажей из знаковых произведений, делились бы своими мыслями через их героев. Спорить с автором нельзя, он ведь словами воплощает в жизнь свои чаяния, свои мысли, а их можно принять или не принять, но это авторские мысли и они требуют безусловного уважения. Вот со словами дело другое, они, собственно, и открывают стиль, лицо автора, а сколь точно они отражают его мысли и определяется его талант, его интеллект. Недаром Максим Горький писал о творчестве великого Антона Павловича Чехова: «Чехов умеет писать так, что словам тесно, а мыслям просторно». Я бы без всяких сомнений отнес эти мудрые слова к Вашему творчеству. Если в голове рождаются мысли, значит, мы ещё живы, значит, анализируя Ваши тексты можно искать в них источник вдохновения.
Уважаемый мэтр, поймал себя на том, что постоянно скатываюсь на избитые фразы, пусть талантливые, но чужие, поскольку при подготовке к нашим беседам, конечно же, досконально изучил воспоминания Ваших современников, попутчиков по литературному пути, даже друзей, хотя я уже понял, что друзей у Вас по большому счёту, практически, не было, некоторые пытались стать таковыми, но почему-то не получилось. Многие искренне считали, что знают Вас очень хорошо, но читая их мемуары, сравнивая между собой, понимаешь, что многое из этих текстов просто придумано и тщательно подогнано под правду. Поэтому, чтобы глубже понять Ваши замыслы, ориентируясь конечно на Ваши мысли, нужно не только точно понять эпоху, в которой Вы творили, но и поближе познакомиться с Вашим окружением. Впрочем, очень хочется найти свои слова для общения с Вами. Пускай это звучит несколько мистически, но ведь Вы сами были подвержены такого рода чувствам. Даже Ваш юмор, который некоторые считали искромётным и жизнерадостным, почти везде носит саркастический оттенок. Может быть, это помогало выживать в этом сложном мир, а скорее всего – это Ваше отношение к происходящему. Давайте будем честны до конца, ведь Вы словно бы остались в том мире до революции и не могли воспринимать сложившиеся отношения в новом обществе без сарказма, а комментарий этих отношений в словах профессора Преображенского из «Собачьего сердца», и естественно это Ваши собственные слова.
Ну, а теперь к делу. Ваши первые значимые шедевры – это роман «Белая гвардия» и созданная на его основе пьеса «Дни Турбиных», которые вызвали весьма негативные эмоции у Ваших коллег по цеху и откровенное неприятие чиновников от искусства, а также неоднозначную реакцию публики, но Ваши замыслы были значительно глубже поверхностной оценки окружающих. Воинский устав Российской армии во все времена предусматривает краткий ответ на приказание начальствующего субъекта «Есть!», что, конечно же, ни что иное, как армейское сокращение от «Честь», тем более что эта реплика сопровождается отданием чести при наличии головного убора. Любое светское мероприятие с участием военных чинов, да и просто дворян, заканчивалось фразой на прощание «Честь имею!». В Вашем романе, а затем и в спектакле по пьесе впервые в стране, после гражданской войны на столь высоком уровне, были подняты проблемы существования интеллигенции,  весьма критически встреченные литераторами, и здесь понятия «Достоинство и Честь» возведены в абсолют. И как показали дальнейшие события, это стало Вашим кредо, не отступая с объявленных рубежей, несмотря на практически всеобщую травлю. Я всё время упоминаю эти произведения вместе и поэтому выделю Ваше мнение относительно предпочтения повествовательной  и драматической формы «… тут нет разницы, обе формы связаны так же, как левая и правая рука пианиста». Конечно, я понимаю, что основная Ваша деятельность была так или иначе связана с театром. Сколько же сил, духовных и физических, энергии было потрачено на пробивание этой завесы агрессивного непонимания, чванливого ханжества чиновников от искусства, Ваших якобы «доброжелателей», ведь утопить талант во лжи невозможно, но иногда удаётся, а вот изранить душу получается всегда.
Скажу честно, очень непросто осваивал Ваши произведения, с какой-то осторожностью, стараясь понять детали, скорее всего из-за некоего литературного фона, созданного вокруг Вашего имени, но, наконец, настал тот день, когда я почувствовал ту радость душевного единения, какую мы так тщетно стремимся получить в общении с людьми. Вы пророчески заметили, что, мол, «каждому сбудется по вере его», а может быть эта вера в Вас, Ваше умение разглядеть в обыденном высокие чувства, бесстрастно фиксируя разные жизненные метаморфозы, сделать единственно правильный выбор, слитно со словами Иисуса Христа: «Возлюби ближнего своего как самого себя».*
Как любят говорить Философы, всегда нужно найти «гносеологические корни» того или иного явления, а потом уже выстраивать «идеологическую надстройку», так вот Ваша идеология – это «честь превыше всего» и с этой точки зрения интеллигенция, голосом которой Вы несомненно являетесь, стала оплотом человечности в России, может за это её не терпели, а некоторые слои общества люто ненавидели в нашей стране. Лишённый возможности знать Вас лично, я чётко чувствую достоинство человека в каждой Вашей фразе, наверное, это очень не просто оставаться собой, даже в эпоху жёстких перемен, но Вам, к счастью, это удавалось, но вот какой ценой, об этом мы можем только догадываться.
«Наша беда лишь в том, что просто иногда,
Не можем отличить мы друга от врага!»


*Евангелие от Марка гл.12, стих 31.
Беседа вторая: «Вначале было слово».
Дорогой Михаил Афанасьевич! Общаясь с Вами, я невольно погружаюсь в ту эпоху Вашей творческой активности и Вашего неприятия ценностей коммунистического бытия. Даже в Ваших письмах вождю, это заметно. А он, человек, безусловно, мудрый, отдавая дань Вашему таланту, не скрывал раздражения от Вашего творчества и хотя часто бывал в Художественном театре на спектакле «Дни Турбиных», по оценкам ближнего круга 15-16 раз, тем не менее на вопрос своих сподвижников, почему столько внимания пьесе опального литератора, ответил о необходимости изучения психологии интеллигенции для более эффективной борьбы с этим явлением. Вообще, это была эпоха перелома судеб, стране не нужны были мыслители, ей срочно требовались исполнители. Кстати, это было злополучное время для православной церкви, даже можно охарактеризовать его как период геноцида священнослужителей. В 1914 году на территории Российской империи насчитывалось 54174 православных храма, 25593 часовен и 1025 монастырей, а уже в 1987 году в СССР оставалось только 6893 православных храма и 15 монастырей. Апофеоз же этого беспредела пришёлся на 1937-1938 годы, так по данным Правительственной комиссии по реабилитации политических репрессий в 1937 году было арестовано 136900 православных священников и церковнослужителей, из них расстреляно 85300, в 1938 году арестовано 28300, расстреляно – 21500. Ещё надо отметить, что самый величественный храм Российской империи, кафедральный собор Христа Спасителя был взорван 5 декабря 1931 года.
Действительно, когда нет Бога, появляется дьявол, свято место пусто не бывает. Я думаю, всё это даёт право художнику оценить Дьяволиаду более глубоко, чем в его раннем творчестве. Да и афоризм к новому роману, который  взят из «Фауста» Гёте: «… так кто ж ты, наконец? Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», не даёт усомниться, здесь отношение к сатане иное. Тут уже приходят на ум Ваши слова о вере, чести, достоинстве, ведь там, где они присутствуют, нет места дьявольщине, а вот где ими пренебрегают, там есть, где ему разгуляться. Величайшее достижение сатаны выразилось в успешном внушении людям, что он, сатана, является мифом, а раз нет дьявола – нет и Бога, ведь сатана – это падший ангел, близкий к Создателю и погрязший во грехах.
А теперь подробнее в Вашем главном произведении, а именно, о романе «Мастер и Маргарита», который Вы задумали и начали реализовывать задуманное в 1929 году, в год начала масштабной индустриализации страны и всеобщей коллективизации в сельском хозяйстве, но главное событие в Вашей жизни – знакомство с Еленой Сергеевной Шиловской, пока ещё только знакомство, поскольку она была не свободна, но пройдёт всего два года и Елена Сергеевна станет Вашей женой и музой. Кстати, ведь Мастера тогда ещё не было, да и Маргариты тоже, поэтому название было иным. Впрочем, через год начальные главы романа были сожжены, но очень необычно, верхняя треть страниц осталась невредимой, то ли автор передумал, то ли кто-то помог, факт остаётся фактом – роман не сгорел. Говорят, рукописи не горят! Да нет, горят и даже очень неплохо, но вопрос в другом, в голове автора всё кардинально меняется к лучшему и воспроизводится в новом обличье, и это закономерно, может быть, поэтому рукописи сгорая, возрождаются вновь, чтобы подтвердить – рукописи не горят!  Да, Маргарита появляется только весной 1931 года, чтобы уже полностью ассоциироваться с Еленой Сергеевной.
Работа драматурга забирает всё Ваше время  и мысли, тут и постоянные проблемы со спектаклем «Дни Турбиных», и с «Бегом», а ещё инсценировка «Мёртвых душ», неожиданные мучения с пьесой о Мольере (в окончательной редакции – «Кабала Святош») и работы над другими пьесами и постановками в разных театрах, но к своему главному роману Вы относитесь очень внимательно и вот, наконец, в 1934 году завершены работы над первым полным вариантом «Мастера и Маргариты», окончательная версия романа будет закончена только в 1938 году, да и то, правки в текст осуществлялись до самого Вашего ухода.
По-моему, все эти дьявольские мизансцены только декорация для главного понимания смысла жизни, это я о Мастере, может он и Мастер, но не он апофеоз этой истории, ну, действительно, историк, сотрудник музея превращается в писателя, хотя писателем стать совсем непросто, нужно иметь не только способности, талант, но и неуёмное желание поделиться своими мыслями с читателем. Затем, разочаровавшись в собственных изысканиях, решает вопросы философии и, наконец, уходит в небытие со словами «Прощай, ученик!», адресованные поэту Бездомному, целует его и исчезает. Кажется я Вас понял, вот он, настоящий герой, ведь недаром Вы поместили его в палату №118, а теперь давайте заглянем в Псалтырь к Ветхому Завету, псалом №118(стих 99): «Я стал разумнее учителей моих: ибо размышляю об откровениях Твоих». Ваш посыл не остался незамеченным, человек пришёл к вере, бывший поэт Бездомный превратился вновь в Ивана Николаевича Понырёва, не для этого ли превращения разыграна вся эта история Мастера и Маргариты. Вот так, безбожный поэт избрал себе другую специальность, стал сотрудником Института истории и философии, профессором. Таким образом, Вы – писатель интеллигенции анонсировали алгоритм преобразования этой социальной группы в России, как на переломе эпох возникает новая поросль, мыслительное содержание которой ведёт страну к новым свершениям. Роман начинается с Ивана Николаевича и заканчивается тоже им, но преображённым, я бы сказал, вновь рождённым, а может и эпиграф к роману относится именно к нему. Конечно, здесь всё значительно сложнее, недаром один их Ваших друзей П.А.Марков, заведующий в 1920-1930 годы литературной частью МХАТа как-то сказал о Вас: «Он, вообще был соткан из противоречий, как всякий человек сложной душевной организации». Так, что же Мастер, отожествляю этот персонаж с Вами, хотя может я и не прав, но, естественно, гротескно, поскольку роман, который он написал – это всего лишь творческая переработка сюжета из Евангения, даже имя его героя Иешуа Га-Ноцри, в переводе с арамейского значит «Иисус Христос», а вот его звание конечно же возникло по совету Елены Сергеевны, дамы приятной во всех отношениях, свободно владеющей английским и французским языками, и не могла она не заметить, что образ созданный как некий противовес Воланду, должен быть «The Master» (так англосаксы называли Иисуса Христа). Вот этакое этическое отношение  к Писанию, то есть вычленение человеческого во всей религиозной истории полной чудес и мистики. Ну и нельзя не заметить, что имя, данное Вами Воланду, этому князю тьмы, Теодор, что в переводе с древнегреческого означает не больше и не меньше, как «Дар Божий». Всё в Ваших руках создатель! А образ Мастера – это глубоко автобиографическая проекция Ваших собственных творческих мук и пусть говорят, что это не то сравнение, но я понял, что Вы его писали с себя. Как же иначе вывести на чистую воду всю эту компанию злосчастных критиков Авербаха, Литовского, Орлинского, а просто обозначить их в качестве гонителей Мастера – Аримана, Лавровича, Латунского. А закончить такую сумбурную беседу я бы хотел своими стихами о Мастере:
Я так устал бороться сам с собою,
Но никуда не деться, «ce la vie»,
Как сердцу страстно хочется любви,
Душе так мудро хочется покоя!
 
   


Беседа третья: Елена Сергеевна.

Особая история Вашей судьбы не заканчивается Вашим уходом и очень схожа с судьбой Вашего романа, а его, наверное, и не было бы, именно в существующего версии, без её участия. Иногда лёгкий, невесомый занавес над замыслом художника вдруг переворачивается и превращается в тяжёлую непроницаемую дверь, куда без ключа и пароля не может проникнуть никто, а вот она могла. В прошлой беседе я безапелляционно заявлял, что вообще-то любовная тема Мастера и Маргариты придумана для выявления основного фигуранта романа. Как же я ошибался! Конечно, это история Вашей любви. Даже я думаю, что весь сюжет с Маргаритой, Вы писали глядя на фотокарточку любимой женщины. Вот такой подарок Елене Сергеевне, а, впрочем, и самому себе тоже.

Когда ты любишь – это наказанье,
Ведь разум спит, когда эмоции бурлят,
Но, в то же время – это оправданье,
Того, что сердце делает любя.

Когда ты любишь – это Божий дар,
За то, что ты душой способен жить,
Когда любим, то это гонорар,
За то, что ты осмелился любить!

Комментировать личную жизнь человека, к которому испытываешь безусловное уважение, преклоняешься перед его талантом – недопустимо, а уж если он решил увековечить свою любовь в бессметном образе Маргариты – это просто безнравственно.

Как чудно, дорогая, как прекрасно,
Узнав тебя, благодаря судьбе,
Писать стихи, ведомый мыслью ясной,
Всё про тебя, с тобою, о тебе!

А ведь была целая жизнь после Вашего ухода, жизнь – борьба за Ваше литературное наследие, за увековечивание Вашего творчества, за издание Ваших шедевров. Надо отдать должное Вашей супруге, что не смотря на большой интерес к Вашей личности, она старалась избегать публичности, остерегаясь оборвать тонкую нить надежды на публикацию Ваших произведений. Да и воспоминаний она оставила очень немного, в одном из них, она рассказала о Вашем с ней диалоге с пророчеством о судьбе Ваших книг, тогда Вы сказали:
«Люся, хочешь, я расскажу тебе, что будет? Когда я умру, меня скоро начнут печатать. Журналы будут ссориться  из-за меня, театры будут выхватывать друг у друга мои пьесы. И тебя всюду станут приглашать выступить с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в чёрном бархатном платье с красивы вырезом на груди, заломишь руки и скажешь низким трагическим голосом: «Отлетел мой ангел…»
Она часто вспоминала эти слова и не могла говорить прилюдно о супруге. Какими же точными оказались Ваши слова о себе и своих кни
гах.
 
- Скажи, любимая, мы будем долго жить?
Ведь без тебя вокруг всё серо и уныло.
- Но для меня любить и значит быть.
Минута счастья, больше жизни, милый!

- Скажи, любимая, а что тебе любовь?
То приговор или святое откровенье?
- Любовь – награда, это жизни новь.
Любовь, увы, счастливое мгновенье!

Она ушла так и не дождавшись издания «Мастера и Маргариты», его книг,  но были публикации в журналах и пожалуй самая главная, пускай с многочисленными цензурными изъятиями, в журнале «Москва» в 1966-1967 годах.

Как часто в сердце не хватает Бога,
Печально то, что веры нет в себе,
Обиды нет и лишь пылит дорога
Осколками разрушенных судеб.