Пузырь

За холмами, где кончались покосившиеся заборы заброшенного кирпичного завода и начиналась унылая, густо поросшая борщевиком пойма речки Каменки, висело Нечто. Оно появилось в прошлый вторник, аккурат перед обедом, когда туман над низиной рассеялся, открыв взорам опешивших жителей поселка огромный, полупрозрачный пузырь густого сиреневого цвета. Он не падал, не улетал, а просто тихо покачивался в полутора метрах от земли, источая слабый, но удивительно приятный запах спелой земляники и дорогого туалетного мыла.

Жители сначала, конечно, испугались. Мужики из гаражного кооператива «Сигнал» даже притащили старую двустволку и два раза пальнули в сиреневый бок. Дробь прошла насквозь, оставив в пузыре крошечные дырочки, которые тут же затянулись, словно кисель в тарелке. Пузырь в ответ лишь мягко вздрогнул и выдавил из себя крупную, светящуюся голубым светом каплю. Капля упала на ржавый капот стоявшей под обрывом «Калины» председателя кооператива. Капот зашипел, ржавчина сошла с него, как старая кожа, а краска засияла таким глубоким лазурным глянцем, какого этот автомобиль не видел даже на конвейере в две тысячи восьмом году.

Через три дня весь поселок знал: сиреневая хреновина — это чистая благодать. Назвали её просто — Пузырь.

Если к Пузырю подходили с добром, тихо шептали ласковые слова или пели душевные песни под гитару, он начинал мелко вибрировать и обильно сочиться густым, прохладным нектаром. Этот нектар, разлитый по пластиковым полторашкам, творил настоящие чудеса. Разбавленный водой в пропорции один к десяти, он заставлял чахлую колхозную капусту расти со скоростью бамбука — кочаны раздувались до размеров пивных бочек за две ночи. Старый тракторист Михалыч, три года мучившийся диким радикулитом, смазал нектаром поясницу и к вечеру уже лихо отплясывал чечетку на крыльце сельсовета. А когда Геныч, местный автомеханик, шутки ради плеснул граммов сто этой голубой жижи в бензобак своего полумертвого «Пассата», мотор заурчал чисто и нежно, как сытый кот, а стрелка уровня топлива замерла на отметке «полный» и не двигалась третьи сутки, хотя Геныч успел съездить в город и обратно.

Пузырь оказался невероятно щедрым, но при этом удивительно нежным и беззащитным. Стоило кому-то рядом громко выругаться или замахнуться палкой, как сиреневое тело сжималось, бледнело до грязно-серого цвета, а выделение нектара прекращалось на несколько часов. Он словно просил: пожалуйста, потише. Будьте людьми.

* * *

В гаражном боксе номер сорок восемь, где пахло горелым маслом и дешевым табаком, царил полумрак. На верстаке, среди разбросанных гаечных ключей, обрезков медной проволоки и грязной ветоши, тускло светилась трехлитровая банка с нектаром.

Геныч, широкоплечий мужчина в засаленном комбинезоне с оторванным карманом, задумчиво крутил в руках старый карбюратор. Рядом на перевернутом ящике из-под водки сидел Толик — бывший риелтор, уволенный за систематическое вранье, одетый в потертую кожаную куртку и остроносые туфли. Третьим был Вадим, бледный молодой человек с вечным недосыпом на лице, который числился в поселке «компьютерщиком» и зарабатывал тем, что переустанавливал пиратские операционные системы и чистил ноутбуки от пыли.

— Это же золотая жила, пацаны, — негромко сказал Толик, кивая на банку. — Геныч, ты понимаешь, что мы на этой жиже можем миллионы поднять? В городе за одну такую банку коммерсанты любые деньги отдадут. Это же и топливо, и лекарство, и хрен знает что еще.

— Да ладно тебе, — проворчал Геныч, вытирая пальцы ветошью. — Весь поселок туда с ведрами ходит. Глава администрации уже пост выставил, дежурных назначил. Скоро лавочку прикроют, будут по талонам выдавать.

— Не прикроют, если с умом подойти, — Толик заговорщицки наклонился вперед. — Я вчера заметил одну штуку. Когда Мишка-косой возле Пузыря споткнулся и матом загнул на три этажа, эта тварь так затряслась, что из нее потекло не голубое, а золотистое. Густое такое, как мед. Мишка пальцем лизнул — у него зубы новые прорезались, прямо поверх старых гнилых. Представляете?

— Врет твой Мишка, — подал голос Вадим, не отрываясь от экрана простенького смартфона. — Хотя... С точки зрения биологии, это может быть защитная реакция на стресс. Выделение концентрированного субстрата для быстрой регенерации или маскировки.

— Вот! — Толик торжествующе щелкнул пальцами. — Умный у нас Вадик, хоть и доходяга. Короче, схема простая. Пузырь надо не гладить. Его надо пугать. Слегка так, дозированно. Чтобы он от страха нам золотой концентрат выдавал. А мы его — в аптеки, в косметические салоны. Заживем как люди.

Геныч нахмурился, вглядываясь в синеватую глубину банки. Сама мысль о том, чтобы пугать безвредную парящую желешку, казалась ему немного неправильной, но перспектива всю жизнь ковыряться в гнилых подвесках отечественного автопрома нравилась ему еще меньше.

В этот момент за тонкими воротами гаража раздался противный, скрежещущий звук. Словно кто-то с усилием провел гвоздем по металлу.

Геныч вздрогнул, выронил карбюратор и рванулся к выходу. Толик и Вадим поспешили за ним.

На узкой грунтовой дорожке между гаражными боксами стоял старенький, выцветший до состояния серого шифера трехколесный велосипед с вместительной корзиной на руле. В корзине лежали пустые пластиковые бутылки и старая алюминиевая кастрюля. Около велосипеда, растерянно топчась на месте, стоял Иннокентий Семенович — одинокий старик из крайнего деревянного дома у оврага. Когда-то давно он работал геодезистом, но сейчас уже плохо видел, ходил с палочкой и разговаривал тихим, вежливым голосом, постоянно извиняясь перед всеми подряд.

Заднее крыло велосипеда утыкалось прямо в левую дверь Толикова «Опеля», на котором красовалась свежая, глубокая царапина длиной сантиметров тридцать. Из-под содранной краски сиротливо поблескивал серый металл.

— Ой, — прошептал старик, прижимая сухие, дрожащие ладони к груди. — Ой, батюшки... Как же это я так... Простите великодушно, темно уже, да и очки запотели...

Толик медленно подошел к машине, провел пальцем по царапине, и его лицо мгновенно налилось багровой краской.

— Ты что, старый хрыч, совсем ослеп? — заорал он, так что с крыши гаража взлетели испуганные воробьи. — Ты мне дверь запорол! Это же немецкая покраска, эксклюзив! Где я теперь такую эмаль найду?

— Извините... — Иннокентий Семенович мелко закивал головой, его губы затряслись. — Я компенсирую... Я заплачу, конечно... Сколько это может стоить?

Толик прищурился. В его голове, привыкшей к быстрым и не совсем чистым сделкам, мгновенно щелкнул невидимый калькулятор. Он переглянулся с Генычем, который стоял рядом, скрестив руки на груди, и молчал, оценивая ситуацию.

— Сколько? — переспросил Толик, делая шаг вперед и нависая над сжавшимся стариком. — Да тут работы на полтинник, дед. Плюс подбор колера, плюс сушка в камере. Да у тебя велосипед твой три копейки стоит вместе с твоими бутылками. Откуда у тебя такие деньги?

— У меня... у меня пенсия скоро, — пролепетал старик. — И еще... у меня дома есть кое-какие вещи... Сбережения небольшие. Вы зайдите, посмотрите, может, договоримся?

Вадим, стоявший чуть поодаль, тихонько хмыкнул и засунул руки в карманы джинсов. Ему было немного жаль старика, но «Опель» Толика действительно требовал ремонта, да и вообще — за свои ошибки надо платить. Это закон рынка.

* * *

Дом Иннокентия Семеновича пах сушеной травой, старыми книгами и пылью. В углу единственной комнаты тикали тяжелые ходики с гирями в виде еловых шишек. На полу лежал потертый ковер с изображением оленей у озера, а вдоль стены тянулся старый, почерневший от времени дубовый сервант.

Старик суетливо бегал вокруг гостей, дрожащими руками наливая в щербатые чашки чай.

— Вот, посмотрите, пожалуйста, — он вытащил из недр серванта тяжелую деревянную шкатулку, обитую потемневшей латунью. — Это от батюшки моего осталось. Он на приисках работал, на Урале. Тут... кое-какие монеты. И еще детали разные, приборы старые. Я в них не понимаю, но они тяжелые, желтые. Может, возьмете в счет долга?

Толик бесцеремонно сгреб шкатулку, открыл крышку и присвистнул.

Внутри, завернутые в пожелтевшие клочки газеты «Правда» за шестьдесят четвертый год, лежали тяжелые, тускло поблескивающие кругляши. Геныч подошел ближе, взял один, попробовал на зуб, потом вытащил из кармана складной нож и аккуратно поскреб ребро.

— Золото, — коротко бросил он, глядя на Толика потяжелевшим взглядом. — Чистое, царское еще. И вот эти штуки... это платиновые контакты от старых военных реле. Я такие на заводе видел. Их сейчас хрен найдешь, за ними перекупщики гоняются.

Вадим тоже подошел, заглянул в шкатулку и быстро зашептал Толику на ухо:

— Тут тысяч на триста минимум, если по лому сдавать. А если как раритеты — и того больше. Дед вообще не соображает, что у него лежит.

Толик медленно закрыл крышку шкатулки и ласково, почти по-отечески посмотрел на Иннокентия Семеновича, который стоял у порога, сминая в руках засаленную кепку.

— Ну что, Семеныч, — протянул Толик, вальяжно усаживаясь на скрипучий стул. — Монеты твои, конечно, старые, ржавые, ценности особой не представляют. Но мы люди незлые, понимаем твое положение. Давай так: мы шкатулку забираем в счет первого взноса. Но на полную покраску двери этого, сам понимаешь, не хватит. Придется тебе еще немного постараться.

— Как же так... — растерялся старик. — Но там же золото... Мне батюшка говорил, это на самый крайний случай...

— Крайний случай — это когда тебя под суд отдадут за порчу чужого имущества, — жестко отрезал Толик. — И квартиру твою за долги опишут. Ты же не хочешь на старости лет в дом престарелых уехать? У нас тут быстро оформляют. Раз — и ты в Чернушке, в палате на двенадцать коек, с дураками.

При слове «Чернушка» Иннокентий Семенович заметно побледнел. Его руки затряслись так сильно, что он едва не выронил чайник. О местном психоневрологическом интернате в поселке ходили жуткие слухи, и для одинокого старика это было страшнее смерти.

— Нет-нет, только не туда... — зашептал он. — Я всё сделаю. Что нужно? У меня пенсия через неделю... Я могу отдавать...

— Вот и ладненько, — улыбнулся Толик, поднимаясь со стула и забирая шкатулку подмышку. — Мы к тебе через неделю зайдем. Проведаем. И смотри у меня, Семеныч, без глупостей. Опелю моему уход нужен.

Когда они вышли на улицу, вечерний воздух показался Генычу непривычно холодным. Он посмотрел на темные окна дома старика, потом на шкатулку в руках Толика.

— Не круто ты с ним? — спросил он. — Дед совсем плох. Сдохнет еще от инфаркта.

— Не сдохнет, — весело отозвался Толик, прибавляя шаг. — Такие сто лет живут. Главное — держать в тонусе. Он нам теперь как шелковый будет и пенсию отдавать, и барахло свое старое носить. А мы пока займемся делом покрупнее. Вадик, готовь аппаратуру. Завтра идем к Пузырю.

* * *

К концу недели жизнь в поселке окончательно перестроилась под диктовку нового сиреневого соседа. Вокруг поймы Каменки вырос забор из колючей проволоки, у ворот которого стояла будка с хмурым дежурным из местных дружинников. Глава администрации, Степан Порфирьевич Борзых — плотный мужчина с тройным подбородком и маленькими, вечно слезящимися глазками, быстро сообразил, откуда дует ветер перемен.

На совете администрации было принято решение: «В целях оптимизации распределения природных ресурсов ввести обязательный сбор нектара для нужд поселкового хозяйства». На деле это означало, что простым гражданам теперь разрешалось подходить к Пузырю только по субботам и строго с литровой тарой. Всё остальное время у сиреневого гиганта дежурили специальные люди с цистернами.

Но нектара всё равно не хватало. В город приехали оптовики, предлагавшие за каждый литр целебной жижи бешеные деньги. Борзых ходил по кабинету, вытирая шею мокрым платком, и слушал доклады подчиненных.

— Мало, — хрипел он. — Понимаешь, Петрович, мало! Город дает контракт на пять тонн в месяц. А эта скотина сиреневая выдает от силы полторы. И то, если перед ней хором поют. Мы уже весь хор ветеранов туда пригнали, они третий день «Катюшу» орут, охрипли все. А она только бледнеет и пузыри пускает. Ей, видите ли, фальшь не нравится!

В кабинет тихо, без стука, вошел Толик. За его спиной маячили Геныч и Вадим, тащивший тяжелый рюкзак со спутанными проводами.

— Разрешите, Степан Порфирьевич? — вкрадчиво произнес Толик. — У нас есть предложение, как увеличить дебит, так сказать, скважины. Раза в три. Без всяких хоров.

Борзых поднял на него мутные глаза.

— Ну? Говори, не тяни. Если опять рацпредложение про полив навозом — выпорю.

— Никакого навоза, — улыбнулся Толик. — Чистая наука и психология. Мой коллега, Вадим, специалист по биомеханике. Мы выяснили, что Пузырь этот — тварь крайне эмпатичная. Когда ему хорошо — он дает обычный сок. Но когда ему страшно, когда его прижимает — он выделяет концентрат. Защитный белок, понимаете? Если мы устроим ему небольшой стресс, он начнет выдавать продукт ведрами. Причем продукт высшего качества. Золотой нектар.

Борзых медленно откинулся на спинку кожаного кресла. Кресло жалобно скрипнуло.

— Стресс, говоришь? А если он совсем сдохнет?

— Не сдохнет, — уверенно вмешался Вадим, делая шаг вперед. — Это простейший организм с высоким уровнем регенерации. Мы разработали систему направленного акустического воздействия. Установим по периметру мощные динамики, будем транслировать ультразвуковые частоты, шум работающей бензопилы и визг тормозов. Плюс — физическое воздействие. Небольшой пресс на верхнюю мембрану. Чисто чтобы стимулировать отдачу. Он будет думать, что погибает, и отдаст всё до последней капли.

Глава администрации долго молчал, барабаня толстыми пальцами по столу. Перед его мысленным взором уже вставали картины новой жизни: трехэтажный коттедж под Питером, новенький внедорожник и личный кабинет в областном правительстве.

— Ладно, — наконец произнес он. — Действуйте. Но если испортите объект — лично закопаю за тем самым кирпичным заводом. Геныч, тебе поручаю техническую часть. Вадим — настройку аппаратуры. Толик — общий контроль. В доле все, но моя доля — две трети. Возражения есть?

Возражений не было.

* * *

Тем временем в доме у оврага Иннокентий Семенович сидел за столом, тупо глядя на пустую стену, где раньше висел старый барометр в дубовой раме. Барометр вчера унес Геныч — сказал, что это тоже пойдет «в счет амортизации долга».

Старик похудел, осунулся, его глаза глубоко ввалились, а на щеках проступила нездоровая серость. Он почти не ел, только пил пустой чай без сахара. Вся его пенсия, полученная три дня назад, до копейки ушла Толику. Но Толик сказал, что этого мало.

— Ты пойми, Семеныч, — говорил Толик, расхаживая по комнате и бесцеремонно заглядывая во все углы. — Металл на моем «Опеле» — он ведь как живой. Он от твоей царапины болеть начал. Ржавчина пошла по кузову. Нам теперь всю деталь менять надо. А это заказ из Германии. С тебя еще сорок тысяч.

— Но у меня нет больше... — тихо плакал старик, размазывая слезы по сморщенным щекам. — Всё забрали... Шкатулку, барометр, часы настенные... Пенсию всю отдал... Картошку из погреба выкопали...

— А ты поищи, — ласково советовал Толик. — У таких, как ты, всегда заначка есть. На смерть небось отложил? Вот и давай сюда. Живым нужнее. А не найдешь — завтра приедет комиссия из района. Психиатрическая. Я уже договорился со знакомым врачом. Он посмотрит на твой бардак, на то, что ты газ забываешь выключать... А ты ведь забываешь, правда? Вот мы и оформим тебя в Чернушку. Там тепло, кормят кашей. Правда, санитары бьют иногда, но это ничего, привыкнешь.

Старик судорожно вздохнул и закрыл лицо руками. Его тело мелко дрожало.

— Я поищу... — прошептал он. — Я найду... Только не в больницу... Пожалуйста...

Когда Толик ушел, хлопнув дверью, Иннокентий Семенович медленно поднялся, подошел к зеркалу и долго смотрел на свое отражение. Потом он достал из кармана пиджака старую, пожелтевшую фотографию, на которой была изображена его дочь — молодая, улыбающаяся девушка на фоне какого-то кирпичного здания. Дочь уехала в Канаду пятнадцать лет назад, и с тех пор от нее не было никаких вестей. Старик погладил пальцем снимок, бережно положил его обратно и полез подпол — там, в самом дальнем углу, под кучей старого угля, у него была припрятана последняя ценность — тяжелый, завернутый в промасленную тряпку прибор. Старинный теодолит в медном корпусе, украшенный гравировкой. Его личная гордость, память о первой экспедиции.

* * *

У поймы Каменки вовсю кипела работа. Геныч, матерясь сквозь зубы, монтировал на раме старого гусеничного трактора тяжелую металлическую плиту. Трактор подогнали вплотную к забору, над которым покачивался сиреневый бок Пузыря.

Вадим настраивал колонки. Огромные концертные динамики, взятые в аренду в районном доме культуры, были направлены точно в центр полупрозрачного тела. Из динамиков уже доносился низкий, неприятный гул, от которого у дежуривших дружинников начинали болеть зубы.

Пузырь чувствовал неладное. Он сжался до размеров крупного стога сена, его сиреневый цвет помутнел, став похожим на грязную воду после мытья полов. Он больше не пах земляникой — теперь от него исходил резкий, тревожный запах горелой пластмассы.

— Готово! — крикнул Геныч, вылезая из-под тракторной рамы. — Вадик, запускай свою шайтан-машину!

Вадим повернул тумблер на пульте.

Из динамиков ударил страшный, рвущий барабанные перепонки звук. Это был микс из визга циркулярной пилы, скрежета металла и предсмертного воя животных на бойне. Звуковая волна физически ударила по Пузырю. Он судорожно выгнулся, его мембрана пошла крупной рябью, словно по ней били невидимыми хлыстами.

— Давай плиту! — заорал Толик, прыгая от возбуждения. — Прижимай его, Геныч!

Геныч дернул рычаг гидросистемы. Тяжелая стальная плита медленно поползла вниз, вдавливаясь в верхнюю часть Пузыря. Тот глухо засипел. Сиреневая плоть под давлением начала уплотняться, на глазах меняя цвет. Из нижних пор, прямо в подставленные оцинкованные ванны, хлынула густая, тяжелая жидкость ярко-янтарного цвета.

— Течет! — закричал один из дружинников. — Смотрите, золото пошло!

Запахло чем-то невероятно сладким, приторным, от чего кружилась голова и подкашивались ноги. Золотой нектар заполнял ванну за ванной. Толик подбежал, зачерпнул пригоршню теплой жижи и жадно слизнул её. Его глаза расширились, лицо разгладилось, мелкие морщины вокруг глаз мгновенно исчезли.

— Это экстаз! — завопил он. — Мы боги, пацаны! Мы теперь миллионеры! Качай еще, Геныч! Сильнее дави!

Геныч снова нажал на рычаг. Пузырь под плитой сжался почти вдвое. Его мембрана истончилась, сквозь нее стали видны внутренние органы — пульсирующие, темные узлы, похожие на гроздья винограда. Он издал тонкий, жалобный писк, похожий на крик новорожденного ребенка, и задрожал так сильно, что земля под ногами затряслась.

Но никто не обращал внимания на этот писк. Все смотрели на золотую реку, которая лилась в цистерны.

* * *

Вечером того же дня в гараже номер сорок восемь Геныч, Толик и Вадим праздновали первый крупный успех. На верстаке стояла батарея бутылок дорогого коньяка, нарезка из деликатесов и три пластиковых стакана, до краев наполненных золотым нектаром.

— За новую жизнь! — Толик поднял стакан. — За наш личный конвейер!

Они выпили. Тепло, густое и мощное, мгновенно разлилось по телу. Геныч почувствовал, как у него перестала ныть вечно травмированная левая рука, а в голове появилась необычайная, звенящая ясность.

— Слышь, Толян, — сказал Геныч, ставя стакан. — Мы тут с Вадиком подумали... Дело, конечно, общее. Но ведь всю технику я собирал. Вадик программу писал, звук настраивал. А ты только руками махал да с Борзых договаривался. Нечестно получается, что мы на троих поровну делим после того, как Борзых свою долю забирает. Нам с Вадиком больше полагается.

Толик медленно поставил стакан. Его лицо мгновенно утратило веселое выражение, глаза сузились.

— Что? — тихо спросил он. — Ты че несешь, мазута? Если бы не я, вы бы до сих пор этот сироп в полторашки цедили и бабкам за копейки продавали. Кто схему придумал? Кто на Борзых вышел? Кто, в конце концов, деда подмял, с которого мы стартовый капитал подняли?

— Деда ты сам крутил, — подал голос Вадим, аккуратно протирая очки краем футболки. — И кстати, о деде. Шкатулку ты забрал себе. Барометр и часы Геныч утащил. А мне что? Я на энтузиазме работать должен? У меня матери на операцию деньги нужны, а вы всё под себя гребете.

— Ах ты гнида очкастая! — Толик вскочил со стула, опрокинув бутылку. — Да я тебя сейчас здесь же и закопаю! Ты без меня — ноль! Пыль под ногами!

— Тихо! — Геныч встал между ними, его огромные кулаки сжались. — Разорались тут. Короче так. Шкатулку дедовскую делим пополам — мне и Вадику. Толик свой процент с нектара снижает до пятнадцати. Не согласен — завтра трактор не заведется, а Вадик программу сотрет. И будешь сам перед Борзых оправдываться, почему золотой ручей иссяк.

Толик тяжело дышал, переводя взгляд с Геныча на Вадима. Он понял, что они договорились заранее. Против лома нет приема.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Хрен с вами. Завтра разберемся. Я пойду. Надо у деда забрать то, что он там еще нашел. Он мне звонил, говорил, прибор какой-то откопал.

Он развернулся и выскочил из гаража, громко хлопнув дверью.

Геныч посмотрел ему вслед, потом повернулся к Вадиму.

— Гнилой он, — тихо сказал Геныч. — Кинет он нас при первой возможности. Надо его убирать из схемы.

— Согласен, — кивнул Вадим. — У меня есть мысль. Мы можем завтра запустить частоту чуть выше. Пузырь выдаст сверхконцентрат, мы его заберем и уедем в город. А Толика пусть Борзых прессует, когда поймет, что объект пуст.

Они заговорщицки улыбнулись друг другу и налили еще по одной.

* * *

Толик шел по темной улице к дому Иннокентия Семеновича. Злость душила его. «Твари, — думал он про Геныча и Вадима. — Ничего, я вас сделаю. Я завтра же Борзых скажу, что вы у него за спиной нектар налево толкаете. Он вас быстро в порошок сотрет».

Он без стука толкнул дверь дома старика. Дверь оказалась незапертой.

В комнате было тихо и холодно. Горела одна тусклая лампочка под потолком. На столе лежал тяжелый медный прибор, начищенный до блеска — тот самый теодолит. Рядом лежала аккуратная записка, написанная ровным, каллиграфическим почерком.

Толик подошел к столу, взял записку и прочитал:

*«Господа. Я больше не могу. Вы забрали у меня всё — и вещи, и достоинство, и надежду. Я знаю, что вы хотите отправить меня в Чернушку. Я лучше уйду сам. Теодолит — это последнее, что у меня осталось. Заберите его. Но знайте: счастья вам эти деньги не принесут. Бог всё видит».*

Толик нахмурился.

— Дед! — позвал он. — Семеныч! Ты где? Хватит прятаться, выходи!

Никто не ответил.

Толик прошел в кухню — пусто. Заглянул в чулан — никого. Он подошел к двери, ведущей в погреб, и дернул ее. Из темноты пахнуло сыростью и кислым запахом капустного рассола.

Толик включил фонарик на телефоне и посветил вниз.

Иннокентий Семенович висел на толстой балке под самым потолком погреба. Его старые, разбитые ботинки покачивались в нескольких сантиметрах от земляного пола. Глаза были полуоткрыты, а на губах застыла странная, горькая усмешка.

Толик отшатнулся, едва не выронив телефон. Сердце у него бешено заколотилось, в горле пересохло.

— Черт... — прошептал он. — Черт, черт, черт! Только этого не хватало!

Первой его мыслью было бежать. Но потом он посмотрел на теодолит, лежавший на столе. Тяжелая, старинная вещь. Медь, оптика. Наверняка стоит кучу денег.

Толик быстро схватил прибор, сунул его в рюкзак, выключил свет в доме и аккуратно прикрыл за собой дверь. «Никто меня здесь не видел, — думал он, торопливо шагая по темному переулку. — Дед сам повесился. Туда ему и дорога. А прибор я завтра же перекупщикам сдам».

* * *

Утро началось с катастрофы.

Когда Геныч и Вадим пришли к пойме Каменки, там уже стояла толпа возбужденных жителей. За забором из колючей проволоки, прямо на земле, лежало нечто серое, сморщенное и дурно пахнущее.

Пузырь больше не висел в воздухе. Он сдулся, превратившись в огромную, грязную лужу густой, похожей на деготь жижи. Тяжелая стальная плита трактора провалилась сквозь его истончившуюся мембрану, намертво застряв в липкой грязи.

Вокруг лужи ходил бледный Степан Порфирьевич Борзых, пиная носком туфли серые ошметки плоти.

— Что это? — тихо, но страшно спросил он, поворачиваясь к подошедшим Генычу и Вадиму. — Что вы сделали с объектом, дебилы?

— Мы... мы всё по инструкции... — пролепетал Вадим, судорожно тыкая в кнопки пульта. — Частота была в пределах нормы... Нагрузка тоже...

— В пределах нормы? — Борзых вдруг сорвался на визг. — Да он сдох! Слышите вы, коновалы? Он сгнил! И весь золотой нектар, который мы вчера в цистерны залили... он превратился в кислоту! Мне только что из города звонили — у них три автоцистерны проело насквозь! Кислота вылилась на асфальт, там сейчас экологическая катастрофа! К нам уже прокуратура едет! И ОМОН!

Геныч подошел к краю лужи, наклонился и понюхал. Запах был непереносимый — тухлые яйца, аммиак и гниль. Он посмотрел на свои руки — кожа на пальцах, которой он вчера касался золотого нектара, начала покрываться мелкими, зудящими волдырями.

В этот момент из-за кустов выскочил Толик. Он был без куртки, взъерошенный, с дикими глазами. В руках он сжимал рюкзак с теодолитом.

— Пацаны! — заорал он еще издалека. — Надо бежать! Дед... Иннокентий Семеныч... он в погребе... повесился! И его племянник... помните, он говорил про племянника? Это никакой не племянник, это следователь по особо важным делам из области! Он уже в поселке, с группой поддержки! Они мой дом обыскивают!

Все замерли.

Борзых медленно повернулся к Толику.

— Повесился? — переспросил он. — Следователь?

Из-за холма, со стороны поселка, донесся завывающий звук сирен. Сначала одной, потом второй, третьей. К пойме Каменки, поднимая тучи серой пыли, неслись сине-белые полицейские машины и тяжелый бронированный грузовик.

— Это за нами... — прошептал Вадим, роняя пульт в грязь. — Это всё из-за вас... Вы жадные твари... Вы его замучили...

— Ты сам в доле был! — заорал Геныч, хватая Вадима за грудки. — Ты сам эту хрень со звуком придумал!

— Отпусти! — завизжал Вадим, пытаясь вырваться. — Это Толик! Толик у него всё забрал! Он деда до петли довел!

Толик попытался боком, боком проскочить мимо забора к оврагу, но Геныч заметил это, отшвырнул Вадима и прыгнул на Толика, сбивая его с ног. Они покатились по грязной траве, вырывая друг у друга рюкзак с теодолитом.

— Отдай, сука! — хрипел Толик, вцепляясь зубами в руку Геныча. — Это мое! Мое!

Рюкзак порвался. Тяжелый медный прибор вывалился на землю, ударился о ржавую гусеницу трактора и с тихим звоном раскололся на несколько частей. Из разбитого корпуса посыпались мелкие стеклышки линз, смешиваясь с серой, пахучей грязью от лопнувшего Пузыря.

Полицейские машины с визгом затормозили у забора. Из них начали выскакивать люди в черных шлемах и с автоматами.

— Всем лежать! — раздался в мегафон тяжелый, металлический голос. — Руки за голову! Работает СОБР!

Геныч, Толик и Вадим так и застыли в грязи, вцепившись друг другу в волосы и одежду. Вокруг них, медленно растекаясь, шипела и пузырилась серая, ядовитая жижа, уничтожая остатки травы, а над головами, в холодном осеннем небе, медленно таял последний, едва заметный сиреневый туман. Чудо кончилось. Начиналась обычная, долгая и очень холодная зима.