Эпизод 12 Ранение сержанта Тихого

1. Порядок взаимодействия с контентом.
Все комментарии, вопросы, замечания и иные обращения к авторам подлежат размещению и рассмотрению в соответствии с правилами данного интернет-ресурса.

2. Возрастное ограничение.
Доступ к контенту разрешён лицам, достигшим 18 лет.

3. Ограничения по кругу лиц.
Контент не предназначен для лиц, чьи религиозные или мировоззренческие убеждения могут быть затронуты его содержанием. Лицам, чьи религиозные убеждения могут быть оскорблены, авторы запрещают читать данное произведение.

4. Жанровая специфика и содержание.
Произведение относится к смешанным жанрам: научная фантастика, фэнтези,любовная мелодрама, политический детектив, альтернативная история, попаданчество. Содержит фрагменты эротической прозы и элементы религиозно-философских рассуждений и гипотез.

5. Порядок публикации.
Публикация осуществляется частями (по главам-эпизодам) в сроки, определяемые авторами.

6. Финансовая поддержка.
Добровольные Донаты для поддержки дальнейшей работы авторов над этим произведением принимаются на карту Сбербанка № 5469 6600 1044 5975. Благодарим за вашу поддержку!



7. Правовые оговорки.

Контент носит исключительно художественный характер. Любые совпадения с реальными лицами, событиями или организациями являются случайными.
Использование сведений, изложенных в произведении, в практической деятельности (в том числе в бытовых, научных, религиозных или иных целях) осуществляется пользователем на собственный риск и не может рассматриваться как рекомендация или руководство к действию.
Авторы не несут ответственности за последствия применения читателями информации, почерпнутой из данного произведения.

*****************************************

Пахом сидел на корточках у ржавого ящика распределителя, вжимаясь плечами в землю, будто хотел стать ниже травы. Над степью висел тот самый тяжёлый, пыльный воздух, который не дышит — он давит. И в нём, как заноза под кожей, висело непрерывное, едва уловимое жужжание. Дроны. Они не летали высоко — они висели, караулили, слушали. Любой силуэт, любой резкий жест — и небо срывалось вниз осколками.

Рядом, согнувшись чуть ли не пополам, сержант "Тихий" менял катушку кабеля. Он делал это быстро, но без суеты — так, как делают те, кто уже понял: спешка убивает раньше пули. Его пальцы, чёрные от земли и смазки, ловко цепляли зажимы.

— Держи плотнее, — бросил Пахом, не отрывая взгляда от горизонта. Он не смотрел на сержанта — смотреть было нельзя. Любой поворот головы — лишний профиль. — Тут земля злая. Токи гуляют. То ли помехи от линий электропередач, то ли кто-то глушит.

"Тихий" хмыкнул, поправил пилотку, съехавшую на глаза, и тут же снова пригнулся, будто земля сама тянула его вниз.

— А где она добрая, земля-то? — буркнул он. — Везде одна и та же. Просто где-то тише, где-то громче.

Пахом наконец снял гарнитуру и посмотрел на сержанта. Не в глаза — на плечо, на позу, на то, как он держит спину. В этом взгляде было что-то отцовское — усталое, но бережное. "Тихий" был из тех, кто не задаёт лишних вопросов, просто делает своё дело. И Пахому это было дороже любой похвалы.

И тут — резкий, сухой хлопок, будто кто-то ударил ладонью по брезенту, прямо над бруствером. Звук не был громким, но он был близко. "Тихий" дёрнулся, схватился за плечо, и пальцы сразу стали красными. Он даже не вскрикнул — только выдохнул сквозь зубы, как от сильного удара, и тут же попытался снова прижаться к земле, будто стыдился, что привстал.

— Тихо! — рявкнул Пахом, хотя кричать было нельзя: звук разносится по степи, как по коридору. Он подполз, зажимая сержанту плечо своим старым платком — выцветшим, в пятнах машинного масла, который он таскал с собой ещё с первой службы. Ткань тут же потемнела. — Не шевелись. Слышишь? Не шевелись. Тут каждый сантиметр на счету.

Тихий стиснул зубы, кивнул. Глаза у него были ясные, без паники. Только в них мелькнуло что-то детское — обида, что вот так нелепо, на полпути, когда кабель почти дотянут.

— Пустяк, — прошептал он. — Просто царапина. Сейчас перетяну — и дальше.

— Царапина, — глухо повторил Пахом. — А завтра бы ты мне кабель тянул.

Над ними снова пронеслось это противное, металлическое жужжание — ближе, чем хотелось бы. Пахом на секунду замер, прислушиваясь к ритму: не прерывистый, не как у «птички», а ровный, холодный. Разведчик. Значит, где-то уже висят координаты. Значит, надо уходить.

Подъехала «буханка» медвзвода — грязная, в пятнах камуфляжной краски, будто её мазали тряпкой прямо на ходу. Она не остановилась посреди степи — встала за насыпью, в тени старого, полуразрушенного амбара, где даже трава не росла. Санитары выскочили, пригнувшись, и забрали "Тихого" быстро, без суеты, как забирают тех, кого ещё можно спасти. "Тихий", уже на носилках, попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой.

— Я вернусь, старшина, — сказал он. — Кабель дотащу.

Пахом наклонился к нему, почти прижался лбом ко лбу, чтобы "Тихий" точно услышал, чтобы слова не унёс ветер и не съел треск эфира.

— Не надо, — тихо сказал он. — Отдыхай. А вот это возьми.

Он сунул в руку "Тихого" маленькую, потёртую флешку — такую, что и не заметишь, если не знаешь, что искать. Флешка была старая. В 2014 году  Пахом купил её в поезде Москва-Ростов. Она была выполнена в форме маленького локомотива РЖД.  Колпачок - кабина машинистов.

— Что это? — спросил "Тихий", сжимая её в пальцах.

— То, что нельзя доверять ни бумаге, ни эфиру, — ответил Пахом. — Если вдруг что… если меня не станет… найди Григория Саталова. Он раньше журналистом был, теперь по Тульскому региону координатор ППР. Знаешь, что такое ППР?

"Тихий" медленно кивнул, морщась от боли.

— Знаю. Планово профилактический ремонт.

Пахом чуть улыбнулся — впервые за день, и улыбка эта была не от радости, а от того, что хоть что-то остаётся понятным.

— Нет. В данном случае это расшифровывается Пиратская партия России. Ты не смейся, сержант. Тебе сейчас смеяться нельзя. Но есть в России и такая партия. Короче, давай даже не будем ждать ничего. А только твоего выздоровления. Как из госпиталя освободишься, сразу разыщи этого Григория Саталова. Скажи ему: «От Пахома. И пусть слушают». Больше ничего не говори.

— Понял, — тихо повторил "Тихий". — «Пусть слушают».

«Буханка» тронулась, поднимая пыль, и Пахом остался стоять, глядя ей вслед, пока она не скрылась за пологим холмом. Пыль оседала медленно, неохотно, смешиваясь с запахом гари, железа и чего-то ещё — степной полыни, которая упрямо росла даже здесь, среди воронок.

Когда машина исчезла из виду, Пахом опустился на колено и потянулся к кабелю, который начал тянуть "Тихий". Он дёрнул за концы — натяжение было правильным, но на изоляции виднелся тонкий, аккуратный надрез, будто осколок чиркнул по поверхности и ушёл дальше. Пахом провёл пальцем по этому надрезу, нахмурился. Не критично, но уже не надёжно. Он достал из подсумка моток изоленты, рванул зубами край — привычка, выработанная годами, — и быстро, плотно обмотал повреждённый участок.

— Так, — пробормотал он себе под нос. — Держишься, родной. Ещё немного.

Потом он вернулся к ящику, откинул крышку, и внутри тускло мигнули лампы старого полевого коммутатора. Пахом щёлкнул тумблером, и в наушниках снова затрещало. Он начал крутить ручку настройки, обходя частоты, где сидели глушилки. На одной — сплошной белый шум, на другой — обрывки команд, искажённые до неузнаваемости. И вдруг — в узком окне между двумя полосами помех — пробился тот самый ровный, неестественно чистый тон. Не голос, не слово, а будто пульс чужого мира.

В этот момент из-за насыпи выскочил связист из второго взвода — молодой, с бегающими глазами, пригибаясь так низко, что почти полз на четвереньках.

— Старшина! — выдохнул он, едва переводя дух. — Там на КП требуют срочную связь с третьим. Говорят, без неё — всё, п…ц.

Пахом не поднял головы, только крепче прижал гарнитуру к уху, будто боялся потерять этот тон.

— Спокойно, — отрезал он, не повышая голоса. — Сначала линия. Потом крики. Дай мне ещё минуту.

Связист замер, прикусил губу, потом кивнул и присел на корточки рядом, вжимая голову в плечи. Над ними снова прожужжало — ближе, чем хотелось.

— Слышу, — тихо бросил Пахом. — Висит. Не высовывайся.

Он снова крутанул ручку, поймал тон — тот держался, как нитка над пропастью. Пахом быстро подключил резервный канал, вывел третий батальон на частоту, которую держал отдельно, «для своих».

— Третий, я — штаб, — произнёс он ровно, без дрожи. — Слышу вас. Дайте позицию.

В ответ — хрип, треск, и сквозь него: «Держим. Но долго не продержимся».

Пахом кивнул сам себе. Линия держится. Тон держится. Пока всё держится.

Он снял гарнитуру, посмотрел на связиста — тот сидел, сжавшись в комок, и смотрел на Пахома, как на человека, который знает, где тут можно дышать.

— Передай на КП: связь есть, — спокойно сказал Пахом. — И скажи, чтобы без паники. Паника тут дороже осколка.

Связист снова кивнул, развернулся и пополз обратно к насыпи, прижимаясь к земле так, будто она была его щитом.

А Пахом снова прижал гарнитуру к уху. Тон всё ещё звучал — ровный, настойчивый, чужой. Он не знал, что это. Не знал, откуда. Но знал одно: этот звук нельзя терять. И если "Тихий" доберётся до Саталова — может, там, в лапти ЛАПТИ, поймут, как его расшифровать. А пока — он будет держать линию. Пока дышит. Пока слышит. Пока над степью висит это жужжание, и земля под ним вздрагивает от далёких разрывов, и каждый его вдох — это тоже сигнал: «Я здесь. Держу связь».

http://proza.ru/2026/06/16/1628