Минус три машины, плюс одна семья

Рассказ из будущего сборника "Чудесные зимние истории после ДТП"


 Да - я даже в названии сразу чутка что-то проговорилась. Ну просто уж очень была это радостная история, и не терпится мне Вам её рассказать. Но давайте теперь обо всем, что говорится, с начала и по порядку, а заголовок сейчас постарайтесь забыть - чтобы было чуть интереснее всё же. 

 Дорога, из маленького городка убегающая, была столь же сильно потрепана жизнью, разбита и неухожена, недолюблена следовательно, и диковата немножко, как и те многие горожане, что тоже решали, в конце концов, убежать в большой мир за своим новым счастьем. Из городка в основном уезжали такими - на вид и по ощущению, как покрытый пробоинами и щелями асфальт, что с краев просто срезан-обломан над микроовражком с одной стороны и макроовражком с другой. Да с одной стороны ещё лес. А с другой - чисто поле и речка вдали. Но это там, где не перекрывают прекрасные виды обрывки забора бетонного, не пойми для кого здесь оставленные и не пойми с какой целью - наверное просто чтоб не трудиться их убирать. Лес и поле немножечко делают эту дорогу автомобильную более одухотворенной, уютною что ли, немножко оправдывают её неприкрытую неухоженность неким природным началом. Но и они не сильны оправдать её полностью, приписав своему роду - свободному, вольному, живущему без помощи человека - ведь в природе, возможно, и есть что-то, что не ухожено человеком ещё - рукою его пока, к счастью, не тронуто - но вот нет того, что им было бы создано, а потом по недосмотру и глупости брошено без внимания на произвол судьбы. А это совсем-совсем разные вещи. То, что однажды вкусило любовь человека или хотя бы касание его испытало, а потом лишено того было - начнет угасать, увядать, погибать, и продолжит, пока не увидит и не признает любви Божьей в жизни своей - руки Его намного более доброй, заботливой, любви Его самой огромной и всепоглощающей. То же, что и изначально не знало любви человека, лишь только под Божьим росло руководством - то цветет, разрастается и не знает той скорби упадка, знакомой познавшему касание непостоянной людской руки или сердца.
 Дорога была чем-то между творением человечества и завоеванием природы, вновь отвоевывающей пространство свое у проложенных человеком путей. На сем поле битвы потери несли обе стороны - и природа, урбанистическим в нее вторжением изуродованная, и людская инфраструктура, природой обиженной понемногу опять поглощаемая. И, видимо из-за того что здесь, на поле боя, зачинщик всего человек бросил обе из воюющих сторон безо всякой подмоги - кровопролитие продолжалось и продолжалось, и зрелище было не лучшим. Особенно уж заметно, конечно, бои шли с краев дороги, где засыпала она отколовшимися кусками асфальта природу-противницу, а та, в ответ, откусывала по чуть-чуть от её крепостных стен. Но и посередине дороги заметно не хуже было это противостояние. Дорога здесь испещрена всюду ранами и порезами, из которых кой где торчат стрелы - зеленые стрелы-травинки противника.
 Да городок и весь был таким, в общем-то, местом борьбы. Как многие маленькие и большие места, населенные людьми, что всё время нацелены воевать, да при том ещё с самыми ближними. Настроены воевать исподволь, подленько и неосознанно зачастую. Такие уж люди. В таких местах людям приходится как-то бороться в том случае даже, если они по природе своей очень миролюбивы. Таких-то людей чаще эта борьба пожирает, выматывает, разъедает, не принося никакого самим им подобного удовольствия, какое приносит их оппонентам, её очень любящим и не прекращающим раз за разом везде начинать. Таким людям чаще всего, рано ли, поздно ли, но приходит простая, понятная мысль в сознание: "Надо отсюда куда-то деваться скорее, пока меня не уничтожили, или я не скатился сам до того, чтобы начать уничтожать." Прощаться с уничтожителями - родными людьми в основном - очень сложно. Ведь их часто любишь всех больше на свете. А вот они - не тебя, а борьбу. Дорога у города потому ещё, может быть, столь печально и тягостно выглядит, что впитала не только лишь кубометры дождей и снегов, но ещё атмосферу тяжелых, болезненных расставаний, смятения, одиночества и неопределенности. Отсутствие понимания что будет дальше почти так же действует разрушающе на состояние духа, как и полнейшее понимание того, что происходило в былом, когда ты многого не замечал в отношении к себе, питая светлейшие и чистейшие на лучшее надежды. Все эти, полярные, но абсолютно слаженно внутри уезжающих душ совершающие свою работу, чувства, направленные на то чтобы как-нибудь их остановить, подобно стрелам летящим в спину из покидаемого былого и в грудь из неопределенного будущего, уж конечно же задевали наверное и дорогу. Возможно поэтому вид её столь плачевный, похожий на рентгеновский снимок изувеченной, израненной души. Возможно её столько глаз уж окрасило в тускло-слепящие цвета своего мироощущения в те моменты, когда покидали глаза эти город родной и устремлялись к другим, ещё незнакомым уголкам мира, с надеждой в них вглядываясь - той, которую в этих местах затушили уже пеной стойкого неприятия - что уж скоро глаза и совсем не знакомые с чувствами теми - и то различать их в ней стали.
 Сейчас на дороге, к тому всему прочему, ещё и решительный гололед. Словно застывшие слезы пронесшихся здесь раньше душ (уж позволю себе эту высокопарную фразу), он заставлял проезжающих чуть сбавлять темп и, как будто из деликатности, осторожничать на участке пути, со столькими драмами связанном.
 Но драмы, конечно же, здесь не только былые проносятся призраками бестелесными. Вполне и реальные, не завершенные всё ещё, тоже имеют здесь место.
 Вот Люда - юная, но достаточно сообразительная, чтоб не ждать в городке этом больше совсем ничего положительного - уже направляется за рулем старой автомашины к участку особо опасному этой самой обледенелой дороги. В душе её горечь утраты - она ведь теряет родимое место, которое любит ещё ни смотря на то, что в нем не имела совсем никогда ни друзей, ни любимого, ни родителей (даже не видела с четырех своих лет). В багажнике сумка дорожная с необходимыми самыми только вещами (которые одни у нее и так были-то в жизни), а в бардачке - крошка-слоник, игрушка, которую мама ей подарила давным-давно - тогда, когда ещё саму себя у нее не успела забрать. Слон оказался куда верней человека. Он никуда до сих пор не ушел от Люды и никуда её не отдал. А поэтому с ним она дружит, хотя иногда ему и обидно немножко бывает наверное, ведь он видит своими глазами слоновьими, что не с ним самим дружит она, а скорей, всё же, с мамой через него дружить пробует до сих пор - продолжает, как бы её жизнь ни пыталась всё убедить этой глупостью не заниматься. Слон терпит такое лукавство владелицы молчаливо - ну а куда же ему ещё в мире деваться?.. Он ведь не может взять вещи из комнатки съемной, сложить их в дорожную сумку, да кинуть в багажник, и укатить за своим новым счастьем в чужие края, как теперь она сделала. Ему остается терпеть и лишь только настойчиво убеждать себя в том, что касания нежной руки, столь осторожные, трепетные, исполненные тихой грусти и слабой надежды, неразделенной, невысказанной родственной любви - те, что дарит она ему порой в минуты, когда остается одна, наедине с мыслями, чувствами, воспоминаниями и мечтами - предназначаются, правда, ему, а на какой-то, стоящей за историей его, человеческой фигуре. Слону предстоит повидать скоро множество мест, что хозяйка его, может быть, ещё сменит - не знает сама как пойдет - и, возможно, ещё много раз уезжать точно так же, как уезжает сегодня, но только из новых уже городов. У Люды здесь нет никого. И не факт, что появится кто-то в других местах.
 Ей остаться бы здесь, ведь она, как раз, можно сказать что, борец. Она любит борьбу (как ей думается), ведь привыкла к ней с детства. Но любит борьбу она, и приемлет её даже в принципе, только за, а не против. Она может бороться за кого-то, и изредка за себя, но не против кого-то. А в городишке ты выживешь только когда начнешь против бороться. Для Люды такой жизни стиль неприемлем. Один остается исход - покидать поле битвы. Нет, может быть в этом городе кто-то и есть ещё, кто похож по характеру, кто хотел бы похожих найти, кто не любит борьбу против тоже и не начнет её первым, как и от тебя не дождется начала - но ведь искать здесь людей таких, среди общества столь немиролюбивого, желчного и озлобленного, было б сложно, как маленькие иголочки из настоящего сплава металлов в огромном стогу игл обычного сена. Сено просто иссохло на солнце пришедшихся на его долю обстоятельств и превратилось из колосков живых в колкие, сохлые иглы. Как и большинство местных жителей. Они не трудились отнюдь над собой, а податливо становились тем самым сухим веществом, каким и вокруг было всё, каким и их побуждало всё стать наконец. А игла из металла, чтоб появиться в среде такой, переплавку должна была на жестоких лучах тех же самых пройти, пережить, над собою работу свершить - огранить, обточить себя - и явиться уже совершенным предметом - куда высшего цивилизационного порядка. Может быть эти люди здесь были, но уж куда легче их было найти даже, кажется, за пределами этого стога, где они лежать будут отдельно...
 Возможно сегодня случиться должно было то, что как раз-таки несколько игл, достойных, и правда, друг друга, лишь только большим стогом выплюнутых вовне как чужеродное, собрать могло вместе. Возможно?.. Быть может. А если так - то магнитом, который реальные иглы притягивал в сем положении, послужил, уж по видимому, отрывок забора бетонного, что стоял между полем большим и дорогой автомобильной, и что притянет вот-вот иглу первую. Ей как раз и окажется Люда. Пока она едет, уныло пытаясь собрать в себе силы на то, чтобы встретить этап перемен с духом бодрым, забор уже волны магнитные распространяет свои перед ней, и скоро... и скоро... Вот Люда въезжает уже на участок особо опасный дороги, что возле магнита - заледенелый настолько, что приближается в этом он к душам людским, от которых она и бежит - и сейчас-то забор начнет дело свое с полной силой.
 Слон в бардачке первым вздрогнул тревожно, скрип тормозов и испуганный вздох своей хозяйки снаружи услыхав, а уже через пару секунд из открывшейся дверки летел в салон кубарем, как и машина сама сейчас тоже летела в кювет. Движение быстро за тем прекратилось, когда прозвучал мощный "Бам!", и слон замер - повис на руле, удивленно откинув большое и мягкое ухо (чтобы получше расслышать - что происходит).
 Секунду не происходило почти ничего. Всё затихло - потрескивало только чуточку за стеклом, да прерывистое, тяжелое дыхание Люды слышалось, которая приходила в себя, оглядывая салон и себя самое. Ни одно ни другое не представляло совсем идеального зрелища. С машиной всё плохо и здесь, изнутри, было, и, очевидно, снаружи, ведь за стеклом лобовым возвышались корявые складки металла, по цвету похожие на капот, и кусочек совсем небольшой виден был того самого старого, белою краской покрытого, участка забора, что возле дороги остался. По изображению на экране стекла лобового дымок расползался юркими сероватыми змейками, а по щекам Люды также струились-ползли их сородичи красные. Состояние девушки было тоже неважно - как и личного её автотранспорта. Поначалу она даже не осознала - насколько, и чуть ли не удивилась тому, что поймала на перепачкавшуюся, пока исполняла машина свои пируэты, ладошку холодную красную каплю. Взглянула на свой внешний облик в автомобильное зеркальце, в нем расширились от удивления глаза и опустились тотчас - принялись дальше хозяйку огдядывать, уже реальную, а не зеркальную. К удивлению Люды, теперь лишь почувствовашей боль в ноге - её плотно прижало к рулю водительским креслом, которое как-то само вперед съехало, и нога оказалась зажата между ним и передней панелью в том положении, что не оставляло ей шансов отделаться легким ушибом. Люда ахнула изумленно и по спине пробежала мощнейшая дрожь как от увиденного, так и от почувствованного наконец. Слоник даже по виду её эту дрожь распознал, уж наверное - ведь настолько она была крупной, заметной снаружи - не только лишь изнутри. Люда, чуть сконцентрировавшись, попыталась с усилием оттолкнуться от передней панели вместе с креслом, и где-то с четвертой попытки ей это наконец удалось. Дальше дверь была. Дверь тоже сразу не поддавалась - наверное заблокировалась как-то. Но наконец перестала артачиться и сдалась. Люда в смятении, с широко-широко раскрытыми шокированными глазами, вслух начиная реветь-стонать уже от безысходности, словно испытавая каждым звуком тишь-пустоту вокруг (как кит эхолокацию применяющий), пытаясь реальность её осознать, начала искать сумочку с документами, надевать на себя кое-как, чтоб в руках не держать, и, оглядывая напоследок салон, чтобы здесь не забыть ничего, выползать из двери. Наконец и бедняжку слона заприметила и схватила за ухо - как попало, скорей - протащила вслед за собой через дверь на свободу и выпала, половиною верхней, на снег. Слоник шмякнулся тоже на свежий и колкий холодный настил, а ухо больно при этом выкрутилось в руке хозяйки. Люда чуть отдышалась - громко опять, чтоб поверить в реальность происходящего, хоть какие-то звуки услышав в повисшей вокруг тишине - большой, слепяще снежной... Ведь не смотря на то даже, что день серый, хмурый, с задернутой шторкою туч над землей - всё настолько бело, что после полутьмы салона эта белая колкая свежесть буквально пронзает все органы чувств. Особенно когда теперь Люда на самом снегу оказалась - лицом прямо над ним, свою испаряющим в воздух кристальную влагу. Похожее чувство внутри появилось на то, что давно было в детстве, на снежной горе, когда сверху бывает стремительно скатишься, вот, на ледянке, потом в конце кубарем по снежку, тормознув неудачно, прокатишься, и лежишь на снегу - тишиной, вдалеке от всех, дышишь такой вот: кристальною, влажною, белою... а небо, всё в беленьких, сереньких тучках, сливается с необозримым таким же почти, как здесь видится, снежным пространством, и ты тяжело-тяжело дышишь, запыхавшийся, прислушиваясь к звуку дыхания своего в большой зимней, ясной до невозможного, тишине, посеребренном редким птичьим чувырканьем.
 Но долго лежать так нельзя было - надо было и дальше ещё выбираться, ведь неизвестно - что там с машиной, и не загорится ли транспорт разбитый вот-вот. Люда приподняла голову, перенесла вперед локоть, впечатав в снег чуточку дальше, и подтащила себя вслед за ним. Взвыла, зажмурилась, и опять тяжело дыша приходить в себя стала. Нога оказалась препятствием более существенным для побега, чем она предполагала. Ещё пара сложных таких рывков с очень долгими перерывами, и она целиком на снегу оказалась. Слона тоже чуточку за собой оттащила. Он зверь, хоть и южный, но всё же не мерз на снегу - приспособился к климату. Да и стыдно ему было б жаловаться на какой-нибудь дискомфорт рядом с тем, кто действительно неудобства испытывал очень серьезные.
 Люда чуть полежала в снегу, лицом прямо уткнувшись в него, чтобы чуть оттянуть ощущения острые от ноги на тотчас защипавшие щеки и нос, да и губы, в которые впились холодные колкие кристаллики, и опять подняла чуть-чуть голову, чтобы дальше ползти попытаться. Снег остался чуть-чуть красноватым, а на лице ощущение приятное свежести отпечаталось - чуть взбодрилась она, и не зря. Эта бодрость, как оказалось тотчас, ей понадобиться вот-вот очень сильно должна была. Потому что в мгновение то, когда, было, решила уж девушка делать рывок и по снегу ползти - с той дороги большой, на которую курс она и держала, скатился в кювет и ещё один автомобиль, одурманенный зовом бетонной заборо-сирены, его примагнитившей следом за Людиным. На секунду она вся внутри превратилась в струну и втянулась в себя, опасаясь что отползти не успеет, а автомобиль сейчас прямо в нее и влетит (а летел он по очень неочевидной пока траектории), и хоть так попыталась занять меньше места и шансы уменьшить на то, что столкнется с машиной. Но это напрасное было волнение - культурно автомобиль чужой, перевернувшийся несколько раз по пути, как какой-нибудь акробат на арене, ткнулся носом в свободный участок забора и примостился поблизости от её собственного. Два носа теперь были сплющены у двух разных машин, словно это был не забор, а какой-то хирург пластический автомобильного мира, к которому в очередь строятся на ринопластику неуверенные в себе дурнушки-машинки. От неожиданности и нового испуга, на время Люда даже почти позабыла про ногу. И позабыла совсем, когда увидала что уж по этой, второй угодившей в кювет, колымаге, ползут, правда, маленькие язычки хрусткого рыжего пламени, а в салоне водитель лежит-сидит в позе полностью бессознательной (ведь в сознании ты так не будешь висеть на руле, при том боком, при том на соседнее кресло ещё расплескавшись). Тут медлить было нельзя. Человек так сгорит, не придя даже просто в сознание, а она ещё может помочь. Про ногу тотчас она вспомнила, когда поползла раз в семь быстрей, чем ползла до того. Но уже и не так нога эта злосчастная отвлекала - наверное потому что тащилась теперь уж по гладкому снегу, немного проваливаясь только лишь иногда, но не с той амплитудой, с которой ей сваливаться из машины пришлось. А может быть и потому что чужая боль от своей боли лучшая анестезия: у людей положительных - потому, что себя сразу меньше жалеть начинают, чужую боль видя, у людей отрицательных - потому что злорадство их из груди рефлексию по поводу жизни своей вымещает. Ну, Люда была, успокою вас впрочем, из первых, и потому поползла к незнакомой машине со скоростью самой стремительной черепахи на свете. Ползла и ползла, и вот уж она у двери водителя - даже пламени языки, туда тоже ползущие, опередила намного. Раз пять дверь подергала - заблокировалась уж наверное тоже. Люда отчаянно молотить в стекло стала, присев рядом с дверью, в надежде на то что водитель очнется. И почему у него не сработала тоже подушка?.. Наверное всё в городке этом как-то не так. Здесь не работают никогда почти те подушки безопасности, что обычно оберегают в пути человека - любовь и забота, поддержка, участие и понимание родных. Вот и эти, обычные - тоже, поддавшись всеобщему духу, царившему здесь, уж наверное, отказались работать исправно.
 Водитель очнулся. Я успокою Вас, мой сердобольный читатель, чтоб Вы там за чтением сильно не нервничали, побыстрее. Хотя вот в реальности это случилось не слишком-то быстро и просто, и Люде, в отличие, я надеюсь, от Вас, попереживать за него и себя уже, что в опасной от транспорта пламенеющего близости находилась, пришлось ещё как. Молодой человек вздрогнул после её ошалевшего крика, которым дополнила Люда перкуссию по стеклу, и тихонечко приподнялся. Так медленно, плавно, как будто плыл в облаке - будто бы видео за стеклом сейчас крутят в замедленной скорости. Люда сама ещё совсем недавно была, уж наверное, ничуть не быстрее его, когда приходила в себя за рулём. Но так она хоть в сознании абсолютном была - ей ещё было проще. Конечно она в положение вошла, понимала как сложно сейчас торопиться, но понимала и то, что, как бы оно сложно ни было: надо бы пробовать. Ещё громче она закричала и затарабанила в дверь, привлекая внимание к ней как могла. И когда молодой человек обернулся, непонимающе глядя в глаза ей своими, бездонными - так, во-первых, сказала себе что не время влюбляться (а то, ведь, всю жизнь такой глупостью не занималась, а тут - на-те, пожалуйте вам!.. В самой нужный момент!), а во-вторых попыталась сказать человеку-водителю как-нибудь, хоть невнятными жестами через стекло, что открыть надо дверь и как можно скорей.
 Молодой человек вроде понял её наконец и открыл дверь, хотя очень долго таращился, как застывшая статуя, на нее до того. Видно тоже сказал себе строго внутри, что не время влюбляться, и дал рассудку на время вступить в права вместо чувств. Дверь открылась и сразу же после этого, с чувством наверное выполненного долга, парень вновь отключился и выпал на руки Люды, что в её сердце тотчас отразилось каким-то неведомым чувством... болезненно-сладким, тягучим и мягким до невозможности, и до невозможности же тревожным. Но прислушиваться к тому, как сердце биться мелодично принялось от соприкосновения с незнакомым ей человеком, который беспомощно лежал в её руках, сейчас не было времени. Об этом напомнил ей бардачок, что раскрылся и вывалил на свет, почти так же ей в руки, как и машина водителя, игрушку - енота, затертого и чуть выцветшего от времени. Люда вздрогнула и спохватилась что нужно скорее спасаться. Но прежде чем предпринять какие-либо решительные меры по спасению себя и брата по несчастью, она скорым движением схватила игрушку и сунула в сумку к себе - туда же, куда поместила до этого и слона Гошу (да, кстати, его так вот звали). Спасла животное и принялась теперь за человеков. Легонечко потрепав за плечи своего протеже и шепнув ему что-то невнятное, умоляя очнуться, но наконец отчаявшись разбудить, с большим усилием вытянула его из машины в несколько крупных рывков, давшихся настолько нелегко, что вырвался крик напряжения и боли, и уж от этого, или от того что на холодном снегу оказался, он наконец открыл глаза снова и с удивлением, ещё более ошеломленным, сочувствующим, оглядел девушку, рядом с которой сейчас оказался и уточнил:

- Я Вас сбил?..

- Нет. Хотя да - Вы на меня выпали. Встать можете?..

- Я... наверное... - непонимающе, сонно поглядел на себя молодой человек, и сразу ещё чуть-чуть более отрезвился, по-видимому, огненным зрелищем рядом с собой. Во всяком случае он сильно вздрогнул и к ней обернулся поспешно: - А Вы?

- Ну... нет. Я ползу. Вы попробуйте тоже - хоть как-нибудь. Нам отсюда скорее пора...

- Да... да... секунду. - обернулся на свой покинутый салон молодой человек, - Ползите, я догоню. - и потянулся, пытаясь не сильно опираться на не менее пострадавшую, видимо, чем Людина, ногу собственную (отчего лицо несколько раз исказилось не очень красивой гримасой, с которой ей нравилось оно, все же, не меньше), к бардачку. - Сейчас... секундочку.

- Енот у меня... - спохватилась тут Люда, подумав что видимо он и причиной попытке владельца достать до бардачка, ведь ей показалось что больше она ничего в нем не видела.
 Молодой человек обернулся с таким выражением лица, что не описать ни одной лишь эмоцией шока, ни одной лишь эмоцией стыда или неловкости, ни одной лишь эмоцией испуга от того что его тайна кем-то раскрыта, ни одной даже только эмоцией, говорящей о том, как растроган был он, не смотря на испуг, фактом тем, что его понимают и не осуждают, а именно это читалось ведь в Людином взгляде...
 Да, Люда действительно понимала как может быть важен енот, не смотря на всю глупость, казалось бы, нежного отношения взрослого человека к какой-то игрушке. Она назвала бы наверное это эффектом слона, если б время сейчас теоретизировать жизнь оставалось, ну или эффектом Георгия в крайнем случае. И этот старый енот, что, однако, казался енотом-ребенком, хотя и носил на себе черты времени, что безжалостно старило, не смущал её и ничуть не смешил. Его спасение столь же важным могла бы она посчитать, как и спасение его владельца. И, что более того - этот милый потертый зверек был одной из тех многих вещей, что заставили чувствовать то, чего в жизни ещё никогда наша Люда пока не испытывала - абсолютную с кем-то похожесть. Не знала она как, куда, откуда и по каким причинам сейчас ехал этот, ей незнакомый ещё, человек, но он ехал сейчас прочь из города, как и она, он вез с собой в бардачке игрушку, как и она, он врезался в стену, как и она, он повредил ногу, как и она, он полз теперь рядом по снегу, как и она, его лицо было белым от стресса, в полосочку красную, как и её, и глядело лицо это, главное, тем же, знакомым ей, взглядом, который она часто видела в зеркале. Быть не может настолько похожих людей, но вот - они, мало того что есть где-то на свете такие, так есть ещё прямо ведь здесь, на одном этом маленьком, жутко снежном пространстве, и, к счастью, уже отползли кое-как от  машины, которая все же бабахнула, наконец их дождавшись. Взрыв не нанес никакого вреда двоим этим, но очевидную пользу им даже принес, ведь душа Люды затрепетала немыслимо радостно и растрогано, как и испуганно, в тот миг, когда сзади он прогремел, а вместе с ним руки парня, что полз рядом, крепко схватили за плечи её, и когда ощутила она, что всем телом ей незнакомый парнишка упал на нее, попытавшись прикрыть от ударной волны. Впрочем, сам он от этого не пострадал, а не менее Люды весь изнутри просиял, уж поверьте мне, от возможности (это раз) коснуться её по причине весьма уважительной, а ещё (это два) увидеть в глазах её взгляд после этого - восхищенный, растерянный и благодарный испуганно так - за который не жалко бы было, и правда, здоровьем своим поплатиться.
 
- Ты как?.. Все нормально? - совсем растерявшись от этого взгляда, только и нашелся сказать молодой человек.

- Да... А ты? - с растерянным, недоверчивым упоением плавая в его глазах, вернула любезность Люда.

- Да... Тоже. - кивнул паренек как только мог более сосредоточенно, чтоб не сиять слишком уж очевидно. - Нога?..

- Нога... У тебя... тоже?..

- Ага... Ползти тяжело?

- Ну... достаточно. Но приемлемо.

- Ясно. А есть телефон?

- Есть, наверное... в сумочке. - Люда кивнула осторожно на сумочку, и молодой человек, чуть смешавшись, подвинулся наконец, чтоб ей дать найти свой телефон. Давно взрыв уже отгремел, а он все ещё её не отпускал. Она подарила ему мягкий взгляд, извиняющий за неловкую эту неосмотрительность, и принялась рыться в сумке, где сразу попались ей двое животных. Тогда, прекратив на чуть-чуть поиски, очень бережно она достала енота на свет и осторожно владельцу его протянула. Как только могла деликатно и понимающе, чтоб не смутить. - Вот... кстати. Пока не забыла... Ваш...

- Жорик. - полу испуганно улыбнулся ей парень. - От мамы остался. - Люда понимающе кивнула, - Она меня в детский дом отдала, когда мне пять стукнуло, вот... он остался.

- А у меня - Гоша. - достала и показала слона ему Люда. Хотя никого, никогда ещё раньше не смела знакомить с ним. - Он тоже от мамы. Она меня отдала, когда мне четыре...

 Но в этот момент оба, про всё вокруг чуть было не позабывших, собеседника резко, синхронно обернулись к двум транспортным средствам, которые больше уж не беспокоили их совсем. Ведь оттуда донесся достаточно громкий "бубух". И, нет - это не Людин автомобиль, вслед за товарищем по несчастью, взорвался. А третья машина в забор рядом врезалась и задымилась. Она была больше двух первых, и звук от её столкновения с забором поэтому сразу же обратил на себя их внимание. Но что приковало внимание к ней ещё крепче, и устремило не только лишь взгляды к машине, но и самих обладателей их - так это то, что из заднего окна этой новой машины малышка лет четырех-пяти выглянула с интересом на свет и, увидев двоих незнакомых людей, что таращатся на нее, забавно лежа в снегу, помахала им весело. Люда с парнем ей помахали в ответ неуверенно и переглянулись. Машине из всех трех урон нанесен наименьший был (по-видимому она не катилась сюда как две первые кубарем, а приехала ровно в забор, потому кроме только капота помято почти ничего-то в ней не было), но она начинала гореть, как вторая, и это, конечно же, побуждало к немедленным действиям. Люда и молодой человек, чуть ли не наперегонки поползли к ней по снегу, ведь неизвестно - что было с водителем, а ребенок был точно в опасности. Молодой человек попытался внушить попути Люде, чтобы она оставалась где и была, но не тут-то уж было. Ведь Люда любила борьбу - ту, которая не за себя. Молодой человек, видно, тоже. И хотя они оба, к тому же, ещё не любили показывать слабость другим (побочка затравленного одинокого детства), теперь не стесняясь в эмоциях выражали вслух боль, что движение быстрое их несчастным ногам приносило, пожертвовав гордостью ради увеличения скорости. А малышка смотрела на зрелище это, забавное очень наверное для нее, сквозь окно и кому-то, все время назад оборачиваясь, на двух этих морских уморительных котиков пальчиком живо указывала. А морским котам до машины уже оставалось всего-ничего доползти, кривясь, жмурясь и охая, когда на секунду они остановились и подняли головы на машину. Стекло водительской двери с волшебным звоном рассыпалось в воздухе, как в каком-нибудь мультике рассыпаются искорки, и упало на снег дождем мелких кристалликов. Из нее человек лет шестидесяти семи высунулся и сообщил двум застывшим тюленям, излишнего времени на любезности не теряя:

- Дверь заблокировалась. Вы ребенка возьмете?..

 Люда и молодой человек между собой переглянулись и поняли по глазам друг друга, что даже и в самом глобальнейшем смысле ребенка не против бы взять себе, оба, а уж тем более - в смысле таком: только временном.

- Да, конечно. - кивнул поскорей молодой человек и опять стал подтягиваться ещё ближе по снегу.

- Вы один?.. - уточнила, последовавшая за ним Люда.

- Нет, с женой... - послышался голос исчезнувшего в салоне водителя. - Но мы сами... Вы, главное, Ксюшку возьмите... Сейчас вам отдам её через окно.

 И уже через пару мгновений, действительно, он просунул в окно аккуратно малышку, которая громко смеялась теперь: "Я лечу-ууу!..", выплывая из дырки в двери, как прелестная космонавточка в стратосферу, а ещё через долю секунды она оказалась в руках подоспевшего парня.

- И курточку!.. - послышался женский заботливый, торопливый, взволнованный взрослый голос откуда-то из машины.

- Да, курточку - чтобы она не замерзла. - передал информацию и сам розовый пуховичок с белым воротничком очень-очень пушистым водитель.

- Ага... - принял из рук его курточку молодой человек и тотчас передал Люде, - Берите и уползайте подальше. Ксюш, ты беги. Надевай быстро курточку и беги побыстрее подальше - воо-оон туда, ладно?.. Сейчас мы догоним. Давай, покажи как ты быстро умеешь!

- А... А... Там Анто-оошка!.. - вдруг перепугалась уже зарядившая было ракетой туда, куда ей указали, одетая наскоро Ксюша. - Анто-оошка!.. - указывала малышка на машину и чуть подпрыгивала, - Ба, дай Антошку, я без него не пойду!

 Скоро этот Антошка - игрушка-жираф - показался, после недолгой возни, из окна.

- На. - поспешно сказал её взрослый (дедушка?) и добавил извиняясь, - От мамы с папой остался. Она без него никуда.

Молодой человек кивнул решительно понимающе.

- А вы выбраться сможете?..

- В эту дырку-то нет...

- Может как-нибудь дверь разблокировать?..

- Да вот... пытались...

- А выбить?..

- Да тоже...

- Ты ползи, слушай, с ней, хорошо? - потихоньку кивнул парень Люде, - Присмотришь пока за ребенком?.. Я тут разберусь.

- Да она и сама убежит... Лучше я помогу.

- Нет, ползи. Ты совсем стала медленно... Уползай, всё. Я всё равно тут один с трудом помещаюсь. - а места, и правда, между машиною третьей и догорающей мирно, почти безобидно совсем уж, второй было просто в обрез. - Давайте попробуем - я буду дергать снаружи, а Вы изнутри подтолкнете?..

- Давайте...

- Ты осторожнее тут... - напоследок, совсем не желая ползти прочь отсюда, но все-таки подчиняясь, тихонечко попросила Люда.

 Молодой человек обнадеживающе кивнул. Она двинулась в путь, чтоб, и правда, затором здесь не служить.
 Ползла она вслед за Ксюшей, которая добежать уж успела за время то, пока Люда преодолевала необходимое расстояние, до места назначения, вернуться обратно к своей  тихоходнейшей спутнице и, получив приказание бежать обратно, добежать вновь и заскучать там совсем основательно.
 Когда Люда уже к ней приблизилась - новый взрыв прогремел сзади. И никогда ещё так, поняла она в этот момент, не приходилось ей жутко бояться, как испугалась сейчас она в те пол мгновения, пока обернуться ещё не успела. Ведь неизвестно - что там, у машины, и как все закончилось?.. Пока что ползла - оглянулась не раз, но совсем никто не появлялся на обозримом пространстве, а значит - ещё все возились у самой машины... И что теперь...
 Но я, опять же, совсем не хочу Вам внушать лишних переживаний, мой уважаемый чуткий читатель, и сразу скажу что всё было нормально. За исключением того, что, конечно же, автомобиль был уже безнадежно убит. А вот люди (что самое главное) все были уж далеко от машины, и их не задело по-видимому. Ведь когда Люда, с сердцем, на миг отказавшимся биться, туда оглянулась - все трое, которых оставила только недавно она у машины, оглядывались  уже тоже на потерпевший крушение автотранспорт - два взрослых, почти пожилых человека чуть ближе к ней - к Люде - а молодой человек чуть-чуть дальше, ползущий следом за ними по снегу. Водитель поддерживал опиравшуюся на него жену, у которой проблема была, очевидно с ногой тоже, как и у первых двоих потерпевших. Во всяком случае - все были живы. А Ксюшенька удивлена очень сильно, ведь после взрыва нарушила первой молчание и тихо но восхищенно сказала: "У-ууу-уух ты!.."

 Что ж, с этим взрывом весь экшн, пожалуй, к концу подошел, а за ним началась вполне мирная, хоть и наполненная событиями очень даже разнообразными жизнь.
 Вся компания собралась вскоре вместе и принялась вызывать службы необходимые в данной ситуации со всех уцелевших в сем происшествии личных мобильных. Но службы, какими бы экстренными они ни были, нуждаются тоже во времени некотором, чтоб добраться до места. А это время, конечно же, не прошло для пяти здесь собравшихся совершенно без пользы.
 Во-первых все перезнакомились наскоро. Первой Ксюша, конечно же, это всем-всем предложила, представившись первой, хотя в представлении вовсе уже не нуждалась. По очереди подбежав к двум, ещё незнакомым ей, людям, она протянула им ручку, конечно же предлагая дружить, и узнала что Люду зовут нашу Люда, а брата её по несчастью зовут в мире Ваней. Хорошие имена - настоящие. Учитывая что остальных, уж лишенных семейными обстоятельствами нормальных имен, взрослых она им представила просто как: "Это баба, а это деда."
 "А я - Ксюша!" - добавила она сразу после того, ещё раз подчеркнув сей прекраснейший факт.
 Но конечно же взрослые сами представились тоже. Их звали Матвей Саныч (который был деда) и Марья Степановна (она же баба).
 Люда и Ваня между собой так как-то грустно и радостно одновременно переглянулись, малышке теперь представляясь, что, кажется, попросили прощения друг у друга за то, что так имена до сих пор ещё и не узнали и, вот, упустили уже окончательно шанс представиться лично друг другу. Но это не страшно. Они друг о друге уже чуть-чуть больше, чем имена, знали. Разве же это не лучше?
 Компания собралась здесь весьма позитивная. Все шутили, смеялись и разговаривали про всё, что угодно - то ли сами так радостно выдыхая и чуть хоть отвлечься пытаясь от стресса, то ли малышку отвлечь, что, однако, всё ж поняла что больные здесь все почти взрослые, и ситуация радужная не совсем, а поэтому тут же играть начала с удовольствием во врача. Пока ноги обследовала Люды, бабы (которая Марья Степановна), Вани и даже (на случай - вдруг что) деды (может быть он эту злую заразу уже подхватил тоже, раз все вокруг заболели ногами?), узнали все друг от друга - куда кто здесь ехал. И мы сейчас с Вами узнаем от них.
 Ну, о Люде и так нам известно примерно - она отправлялась в свой путь за другим, новым счастьем, за новою жизнью и шансом найти как себя, так и ближних на этом пути. Точно то же почти делал Ваня сегодня. Да, удивительно - как эти двое во всём оказались похожи. И стоило ли им разъехаться так вот, стремительно, по огромному миру, возможно совсем в разных скоро местах оказаться и никогда не увидеть друг друга?..
 А Марья Степановна с Ксюшей, Матвеем Санычем (и Антошкою, разумеется) съезжать сейчас никуда вовсе не собирались. Куда бы могли они съехать из города, если здесь две могилки, родные им самые - дочки и тестя?.. Порой люди умершие, но хорошие, больше власти имеют удерживать рядом с собой человека, чем люди живые но отрицательные, от которых бежишь, забывая оглядываться. Нет, семья из машины под номером три никуда ехать не собиралась. Напротив - они только-только вселились в квартиру побольше, получше и посветлее, и вот - с целью чуть довести до ума ремонт в спальне родительской, направлялись теперь в крупный центр торговый, который за городом располагался огромной махиной, и преобресть в нем отдельные стройматериалы, которые были нужны. Квартира большая, в ней пять целых комнат (ведь покупали во время застройки, на стадии котлована, с расчетом тогда ещё, что и мама с отцом Ксюшины тоже будут там жить), и можно было совсем даже в ней и не делать сейчас ничего - в спальне всё равно не живет пока вовсе никто, так зачем доводить до ума то, что всё равно не пригодится сейчас?.. Было стыдно не довести до ума или... ну, как-то не по себе. Ведь должны были там жить их Женечка с Витей. Так что же - теперь о них будто забыли совсем?..
 А вот Люда и Ваня наверное квартиры продали свои здесь и думают в новых теперь городах поселиться - купить жилье в тех местах, где понравится?.. Матвей Саныч об этом спросил чисто чтоб поддержать разговор - и не думая, что поставит тем самым двух молодых людей в неудобное положение. Они как-то, с неким сомнением, переглянулись друг с другом, как будто бы оба уже друг про друга прекраснейше знали, что ни один не имеет жилья, и советовались - говорить или не говорить. Сказать пришлось - как тут будешь отнекиваться, если прямо спросили? Нет - не продали они и купить вряд ли смогут. Надеются только, что если работа найдется хорошая где-то на новом месте - то смогут снимать.
 Тут уж Марья Степановна ахнула, а потом охнула, и всплеснула руками, и головой покачала, и ужаснулась, и удивилась (была она очень чувствительной женщиной) тому, как же так теперь думают они зарабатывать на квартиры в ближайшее время, когда и ходить-то нормально по выписке сразу не смогут?..
 Ну... Люда и Ваня не знали пока сами - как.
 Тогда Марья Степановна, столь же решительным, сколь и не требующим возражений и прочая тоном, всем заявила, что "дети" должны будут остановиться у них - хоть пока, поначалу, когда из больницы отпустят (куда их пока ещё и не забрали) - а то и хоть на совсем, если надо. Ведь жизнь им с "Матвеюшкой" и Ксюшенькой спасли, если можно сказать так, а значит - семья им обязана чем-нибудь в любом случае. Матвей Саныч конечно же возразить не посмел, Ксюшка страшно обрадовалась и скакать начала вокруг, хлопая громко в ладоши, а Люда с Ваней, хотя возражать и попробовали, но в конце концов замолчали на раз, когда Ксюша сказала, в ладоши прихлопывая: "Ну пожа-аа-аалуйста?!. Так получится снова, как будто и мама и папа дома!"
 Приехала скорая. И полиция. И ещё пара-тройка каких-то необходимых здесь служб.
 А пятеро пострадавших уехали с места трех сразу же происшествий в больницу.
 Страховка была, к счастью, действительной у всех, а поэтому выплаты не замедлили появиться и стоимость транспортных средств, как и лечения, полностью ими была покрыта. Поэтому не волнуйтесь за наших героев - у них всё отлично, за исключением того, что как три мушкетера лежали какое-то время в палате одной большой Люда, да Ваня, да Марья Степановна, с тремя кверху поднятыми, как подъемные краны, ногами, а вот Матвей Саныч - наверное Д'Артаньян - с крошкой Ксюшей всё время просиживал здесь, уходя только на ночь, а по утру привозя выздоравливающему трио различные фрукты (путь до больницы лежал через овощной рынок), которым всех больше, всё время счастливая, Ксюшенька радовалась. Один раз принес по желанию её Матвей Саныч большой ананас, и потом вместе думали - как его резать. А хвостик его забрала себе Ксюша, на голову водрузила, и стала играть в попугая и в цирковую лошадку и... в ананас, уж конечно же. В общем - было веселое время. Особенно для малышки. А уж какой же простор для художественного творчества предоставили ей сразу три больших гипса!.. На них она рисовала фломастерами по пол дня, да так полностью и не успела всё разрисовать аж до самой до выписки.
  Зато вот до выписки обсудить здесь успели так много всего, что прожили уже и ещё может быть проживут все участники ДТП, делясь воспоминаниями, мечтами и надеждами (касаясь осторожно, однако, надежд что друг с другом у некоторых были связаны), да и просто болтая о всяких случайных предметах, которые отношения здесь ни к кому не имели, кроме того отношения только, что развлекали и веселили собой всех собравшихся.
 
И настал наконец-то день выписки. И, хотя уезжать все должны были сразу в одно место, а не по разным домам, как и договорились вначале - но всё же момент был действительно трогательным, словно это прощание было. А может быть, что и прощание - ведь со стенами палаты, пожалуй, все трое, а то и все пятеро даже, сроднились воспоминаниями о прошедших здесь днях столь же, как и друг с другом.

- Такое чувство, как будто из  дома сейчас уезжаю... - со сладкою грустью заметила Люда, оглядывая напоследок больничные стены, - Ещё никогда так не чувствовала себя, если честно... А ведь была-то всего здесь немного. Наверное потому что... ну, потому что с хорошими очень людьми. Марья Степановна, Матвей Александрович, Ксюш... Вань... Вы мне как семья уже стали, хотя... вот, знакома всего-ничего с вами. Как будто бы брат у меня появился и, вот, сестренка... - погладила по головке к ней подбежавшую Ксюшу Людмила. Ладошка прошла по волнам гладких, скользких волосиков, заплетенных старательным дедой в косички (он в эти дни всё учился их заплетать, сидя днями в палате, ведь "баба" Марья Степановна, с поврежденной рукой её (хоть и куда менее поврежденной, чем та же нога), теперь выпала из рабочего графика заплетательного на какое-то время). - И... даже... родители... У меня уже очень... уже очень... давно... не было... не было... таких... родителей!.. - закончила Люда, расплакавшись наконец очень счастливо. 

 Марья Степановна тоже, кивая понимающе, плакала радостно, а Матвей Александрович её, улыбаясь (дрожащим лицом), обнимал. 

- И у меня... - улыбнулся и им и Люде задумчиво Ваня. 

 Марья Степановна радостно махнула пару раз перед собою рукой - что, мол, это она так... просто... прежде чем справиться чуточку с эмоциями и прошептать улыбаясь сквозь слезы:

- У нас... тоже... давно уже не было с Матвей Санычем... деток... - и расплакалась дальше, а деда Матвей подтвердил это, кивнув в пол и смахнув нервно с глаз. 

 Ещё несколько секунд все по-разному плакали (я люблю когда плачут в историях у меня люди стоящие от радости - такой уж я автор), пока малышка Ксюша не тронула указательным пальчиком каждой своей маленькой ручки руку каждого из двух молодых людей одновременно, и, задрав кверху голову на новых друзей, не добавила многозначительно и выжидающе:

- А у меня... так давно уже не было мамы и папы?.. - и смотрит, плутовка, на двух новых приятелей, ждет хитренько. Но немножко... Немножко не только уж хитренько. Как-то и по-настоящему тоже.

 Ваня и Люда переглянулись, улыбнувшись. Люда - растерянно оправдываясь как бы, а Ваня - немного более серьёзно и вопросительно. Разок хлопнул губами по воздуху вхолостую - без звука пока - а потом, поискав ещё в Людиных глазах, задумчиво, взволнованно, но немножко шутливо чтоб было не так страшно, проговорил:

- А у меня... ещё никогда в жизни не было раньше... жены?.. 

 Люда аж полу присела на корточки, схватив нижнюю половину лица в ладошку и с выражением "Да-ааа ладно?!." на лице шокированно радостно засмеялась. 

- Ооо-оооооо!.. - Матвей Саныч ободрительно-шутливо выразил этим звуком мысль о том что: "ну надо же - это какая тут тема начинается!.. А ну-ка - давайте, давайте-ка дальше и поподробнее?..", и с Марьей Степановной радостно переглянулся. 

 Люда же даже не верила и переспрашивала всё взглядом изумленным Ваню - ещё и ещё. Ваня же в ответ на это уверенно и задумчиво улыбался. Как она любит его этот вдумчивый и уверенный взгляд! Всегда любила, а уж теперь полюбила в сто раз ещё больше...

- Я... У меня... - Люда стала срываться на более сильный плач, - Никогда... тоже... не было му-ууууу....жа... - сказала всё наконец, расплакавшись совершенно и "жа" договорив уже дрожащим шепотом в руках Ваниных девушка. 

 Молодой человек её обнял радостно, и она засмеялась с плачем вперемешку, обняв его тоже. 

- Урррааа-ааа!.. - улыбалась снизу Ксюша и обняла тоже ноги помолвленных только что, кажется уж, двоих взрослых. - Деда, баба, идите все тоже обниматься? - предложила малышка, и деда с бабой, переглянувшись ласково друг с другом, тоже подошли и обняли детей. 

 Все смеялись и плакали радостно после этого ещё какое-то время (такой уж им автор попался), обсуждая кое-как то, как будут теперь они жить. А потом Марья Степановна смахнула с глаз и подытожила:

- Так что теперь, дорогие мои... семья!.. Знаете ли что? Уж если и ездить куда-нибудь нам на машине - то только всем на одной. Хоть, тогда, если что, меньше транспорта израсходуем все-таки!.. Ведь у нас попадать в ДТП - это, видно, семейное!