Коррида

Хосе откинулся на плетёном стуле — с той нарочитой небрежностью, за которой, если копнуть, скрывалась одна лишь готовность спорить до хрипоты. Поднёс ко рту чашку. Кофе давно простыл.

Мигель сидел напротив, сложив руки домиком — так дети складывают, когда верят, что дом удержит небо. Смотрел не на Хосе, а в пустоту над плечом. Туда, где в полуденном мареве плавился, как старый холст, тореадорский плакат на стене таверны.

— Вот ты скажи, — начал Мигель, не меняя позу, словно боясь разбудить плечи. — Если бы Бог хотел, чтобы бык не умирал, Он бы дал человеку жалость? Или не дал?

Хосе поставил чашку. Звякнуло, как кастаньета. Один раз. И коротко.

— Ты путаешь жалость с моралью. Жалость — это когда тебе лично неприятно смотреть. А мораль — когда ты выдумываешь, что другим должно быть неприятно от того, на что тебе смотреть безразлично. Это разница? По-моему, огромная.

Мигель поднял глаза. Светло-карие, почти жёлтые, как у человека, который много дней сидел на солнце и чего-то ждал. Наверное, когда же наконец стемнеет.

— Моя бабка, — сказал Мигель, — говорила: коррида — таинство. Бык умирает по правилам. Искусство. А искусство, Хосе, не может быть аморальным.

— То есть убийство ради искусства тебя не смущает? — Хосе подался вперёд, и стул под ним скрипнул так жалобно, будто его пытали. — А если на арену вывести человека, привязать ему колокольчики к рогам (если у него есть рога) и велеть толпе радоваться в момент вонзания шпаги? Где бы ты провёл черту? Спроси у бабки.

Мигель подумал. Не театрально, не для зрителя, а тяжело, как перебирают чётки в полной темноте, когда не видишь ни узелков, ни пальцев.

— Мы проецируем на него свою смерть, — сказал он осторожно. — А он просто падает. И в этом падении нет ни мужества, ни подлости. Есть только наше завтрашнее утро. Когда едим хлеб и забываем, как пахнет кровь на песке.

Хосе усмехнулся одними уголками рта — так усмехаются реставраторы, поняв, что холст поддельный.

— Ты только что сам доказал, что коррида аморальна. Потому что настоящее искусство не даёт забыть. А коррида — даёт. Как вино. Как воскресный грех. Выпил, согрешил, проспался — и снова святой. Снова можно завтракать.

Мигель кивнул медленно. В кивке этом была не покорность истине, а усталость спорить с самим собой — занятие, как известно, бесконечное и бесплодное. Он потянулся к своему кофе, но передумал на полпути. Рука повисла в воздухе, как вопрос.

— Знаешь, — сказал он, глядя теперь Хосе прямо в зрачки,  — я видел, как один бык на последней секунде вдруг посмотрел на тореадора не как на врага. А как на сына. Как будто понял, зачем всё это. И если бык может понять — тогда аморальна не коррида. Аморальна наша уверенность, что мы понимаем больше него.

Они замолчали. Солнце за это время сдвинулось, и тень от плаката с тореадором легла поперёк стола — чёрная полоса, похожая на трещину в сухой земле. В которую, если присмотреться, можно провалиться целиком. Вместе со всей моралью, со всей Испанией и с этим никудышним кофе.