Биороботы

Предисловие

продолжая добрую традицию, созданную любимым писателем...

В основе рассказа - история о разбуженном спустя сто лет после криогенного сна человеке, столкнувшемся с изменением чувств и самих людей. Текст сочетает стиль рассказа и интервью, и в «Биороботах» поднято несколько волнующих тем - человечности, настоящих чувств и мыслей людей, и научных фактов, так как мало кто задумывается над тем, что ещё с конца прошлого века несколько человек заключили договор о хранении их тел, и число верящих в возможности науки и «оживления», возвращения к жизни спустя время, постоянно растёт, и организации есть не только за рубежом, но и у нас. И это рассказ о том, как в будущем люди позволили создать из себя самих всего лишь экономический источник, сертифицированных и дипломированных «биороботов», и о том, как оставаться настоящим человеком, мыслящим и чувствующим, с душой и умом, человеколюбивым и созидающим всё новое для жизни и мира, науки и искусства, общества и природы на родной земле под вечным звёздным небом с моральным законом в душе...

Биороботы

«... я никогда не забуду, как я полуголодным студентом явился к вам, и вы приютили меня при кафедре... вы для меня гораздо больше, чем профессор, учитель...»
(Михаил Булгаков, «Собачье сердце»)

...и я всегда в это верила, в человечность и труд с душой и умом

В криогенном хранилище Института биотехнологий был торжественный день. Торжество заключалось в «разморозке» находящихся в криогенном сне людей, ещё с конца двадцатого века заключивших договоры на хранение их тел «до наступления момента, когда с помощью научных знаний их можно будет вернуть к жизни».
И такой момент настал. Сделанное на пороге двадцать второго столетия открытие позволяло вернуть к жизни большую часть подвергшихся обработке низкими температурами в криогене тканей, в том числе, головного мозга, - а многие клетки просто не восстанавливались! И снова живительной силой послужила кровь, в которой жизнь.

И если раньше заключался посмертный договор на погружение тела умершего в криоген и его хранения, так как фактически погружение живого человека являлось бы убийством, то в последующие годы разработали технологию, с помощью которой стало возможным помещать людей в настоящий криогенный сон, как в тех фантастических кинокартинах. Но воздействие минусовых температур всё равно разрушало часть клеток живого организма, и с достоверностью определить, восстановится ли человек и вернётся ли к жизни в здравии – даже учёные не могли, да что учёные – не мог оценить и искусственный интеллект.

При «возвращении к жизни» не проснулся миллиардер Бережковский, отдавший своё состояние НИИ, надеясь, что это обеспечит его возврат к жизни. А, к слову сказать, хранение всем людям стоило миллионов. И желающие жить долго, люди с надеждой на бесконечное и вечное платили деньги за то, что неоценимо и бесценно, за святое - за жизнь.

За это столетие сменилось несколько руководителей, менялись поколения, и сами люди. И после удачных «опытов» было принято решение о «разморозке». И при процедуре к жизни вернулся лишь один учёный профессор, завещавший хранить своё тело родственникам, потомков который на момент «оживления» сотрудники Института уже не нашли. Звали профессора Лев Станиславович Добронравов.
Лев Станиславович проснулся тяжело. Последовали месяцы реабилитации и работы с нейронами. Но могучий мозг учёного сохранил его самого, и с возвращением к жизни показатели интеллектуальных тестов Льва Станиславовича выдавали самый высокий IQ принадлежности к гениям вне времени и уровня знаний людей этой эпохи. Всем понравились результаты. Но профессору Добронравову, однако, увиденное не понравилось.

Прежде всего, это была манера, с которой к нему обращались сотрудники Института. Люди словно были тем представлением в прошлом роботов до создания нейронных сетей. Словно они перестали быть… живыми. Куда-то подевалось человеческое понимание, выражение чувств, и глубина мысли человеческого, природного разума. Всё говорилось и делалось по каким-то правилам, похожим на технические нормы для устройств. А это живые люди. Что… с ними… стало? «Может, это их внутренние нормы делают из людей подобие компьютерной системы прошлого, а в «большой жизни» всё... в порядке?» - надеялся и верил любящий жизнь профессор.

Но нет. Первое, с чем столкнулся Лев Станиславович в своей «продолженной» спустя сто лет жизни - это с поиском нового жилья и места для труда. И в первую очередь учёному нужно было глотнуть столетних знаний, накопившихся с тех времён, чтобы в этом новом для него человеческом мире найти место. И, конечно же, теперь Лев Добронравов, сам профессор биологии и медицины, стал «научным открытием», «достижением науки», и вся жизнь его с этих пор была под наблюдением и контролем тех же учёных и медиков. С этим Лев из научного интереса и важности «опыта» согласился. Но он не мог согласиться с тем, какими люди стали за одно столетие.

Да, уровень жизни и науки был на высоте. Но сами люди... Словно все человеческие, живые чувства отсутствовали, и люди говорили и общались друг с другом по каким-то стандартам и установленным кем-то нормам. И, несмотря на знания и технологии, большинство людей сделались инфантильными.

«Кто-то явно поработал над ними», - беспокоился профессор, - «конечно - такими людьми легче управлять! А они, как я смотрю, даже не задумываются, чего там, даже не понимают этого! Кто-то понял кощунственную идею, что если человека не обучать, не воспитывать, не учить добру, то можно слепить что угодно! И слепили-таки... Но самое главное, что они сделали с языком, ведь язык - основа мышления! А это чехарда какая-то: то иностранное слово, то наше - что сделали с языковым кодом, с самими людьми! А, в прочем, они, надо полагать, сами позволили это сделать над собой, и что страннее, будто рады жить в таких тепличных условиях, созданных какими-то экономическими магнатами, теми, кто кукловодит мировой общественностью»...

Мудрый профессор Добронравов сразу всё понял на свою беду - ум не закрыть шорами. Но кто-то закрыл сами источники знаний, ту информацию, которая мировой человеческой верхушке, являющейся меньшинством, позволяет меж стран и правительств руководить людьми разных народов.

Пока мысли Льва Станиславовича совершали свой жизненный путь в беспокойствах за свою страну, всех людей современного Добронравову Отечества прежде всего интересовало, что будет делать и чем заниматься возвращённый к жизни спустя сто лет профессор медицины. Но, увы, этот интерес не был человеческим волнением за судьбу учёного - для всех это был интерес исследовательский. И все боялись и ходили как няньки за Львом Станиславовичем, на что уважаемый в свои годы академик отвечал благодарностью и вежливым отказом.

Как сердцебиение, давление? А запись сигналов мозга? Анализы крови? Во сколько Вы встаёте утром и ложитесь спать? И так далее, и тем, претендующим на свободную волю профессора, вопросам подобное.

- Что Вы будете делать, профессор?
- Мне нужно воссоздать свой рабочий кабинет и вернуться к частной практике - технологии поменялись, но болезни и недуги человечества остались теми же. Их нужно врачевать.
- Но сначала Вам нужно подтвердить знания и получить сертификат. А также заново обучиться - Ваши дипломы устарели и не котируются.
- Что, и вечные знания науки зависят от моды и «не котируются»? Навряд ли биологическая клетка перестала быть клеткой, а атом перестал быть атомом! Но остался ли человек человеком - вот в чём вопрос!
- Вы какие-то странные вещи говорите, профессор, система не поймёт!
- Какая ещё система?
- Искусственного разума - всё пишется в электронный журнал, Ваш дневник жизни.
- И что, эти записи моих мыслей и действий кто-то читает?
- Нет-нет! Что Вы! Всё сохраняется на сервере и шифруется!
- Что - «всё»?! И, извините, и ваши физиологические нужды тоже «регистрируются»?
- Что Вы подразумеваете?
- Что с вами со всеми здесь! Вы же не механизмы, а живые создания, люди! А коснись дело любви?
- Не понимаем Вас, профессор, о чём Вы говорите?
- Вы что, совсем не имеете чувств?
- Зачем же, и каких ещё чувств?
- Обычных, человеческих чувств! Доброта, понимание, дружба и любовь, гуманность, она же - человеколюбие, наконец! Радость и счастье, сочувствие и сострадание!
- Вы имеете ввиду эмпатию?
Профессор всплеснул руками и стал разъяснять то, что знали все люди оставшегося в прошлом его бывшего настоящего.
- А есть ещё простые чувства жизненных потребностей, голод, например. А, вот видите, хотя бы это чувство Вам знакомо - ведь кушать Вы не забываете, так? О чём я говорю и вопрошаю! Сейчас у ваших роботов и искусственного разума реакции кажутся человечнее, но эти «чувства» прописали через информационный код, а вы одарены природным, настоящим чувством!
- И, профессор, Вас нужно чипировать…
- Что такое?!
- Чипировать. Установить биочип.
- Как вы будете его устанавливать, если я против!
- Раньше никто не был против…
- А я протестую! И как вы собираетесь его устанавливать, если я не согласен? Вживлять под наркозом, что ли, будете?
- Но есть официальное распоряжение…
- Я что, похож на перелётную птицу, чтобы отслеживать мои передвижения, или на кита, которого наблюдает ихтиолог? Поверьте, что и животные, если б могли сказать и защитить себя, против такого насилия.
- Это чтобы идентифицировать Вас, Ваш ID!
- А что, документа уже не хватает? И зачем документ – вот весь я! Есть же биометрия – она и есть наш биологический, жизненный и, притом, природный документ!

И Лев Станиславович отстоял своё право. Но ему поставили условия – жить и трудиться в НИИ. Так профессор Добронравов стал трудиться в лаборатории Института и положил себе продолжить возложенную им самим на себя обязанность просвещения и воспитания «новых» людей. Это было его кредо настоящего человека – дарить знания для совершенствования.

Мышление по стандартам вызывало к борьбе творческое свободное мышление профессора. А один из поступков коллег «согласно правилам» вообще привёл к смерти молодого аспиранта. И это пример Лев Станиславович постоянно напоминал в назидание всем, чьи души и умы стали лишены человеческого чувства и мыслей из-за стандартов, форматов, компетенций и прочих обесчеловечивающих, отнимающих жизнь терминов.

Профессор сделал запрос на поиск сотрудника для помощи в лаборатории, и затем пожалел, что лично не занялся подбором кадров, а доверился «менеджерам», которые отмели кандидатуру одного юноши всего лишь из-за того, что не хватало каких-то пары месяцев для соответствия стажа вакантной должности. «Менеджеры» даже не стали изучать знания и опыт молодого человека, его биографию и обстоятельства жизни, и попросту отказали в работе. Для этого мальчика это был уже не первый случай формального отказа из-за стажа, который так трудно иметь сразу молодым людям, только что вступившим во взрослую жизнь. Работы не было, а экономика беспощадна к жизни, и молодой человек наложил на себя руки… Когда Добронравов узнал о причине такого страшного следствия, он не пощадил самих «менеджеров», уволив их самих. И профессор сам нашёл ценного кадра, и не ошибся ни в его знаниях и уме, ни в его душевных качествах, которые были, как когда-то он в криосне, в спячке, искусственно созданной этим неживым и ничего нового не желающим созидать для развития обществом.

Так в подчинении Льва Станиславовича оказался студент, молодой лаборант, китаец по происхождению, с безупречным знанием русского и английского языков и древней латыни, помимо родного ему китайского. Чан Мэн Фу оказался умным, но как и все люди этого времени, «отформатированным», по выражению современника Льва Добронравова, юношей, что поначалу раздражало даже мудрого, спокойного и доброжелательного профессора, но он видел и знал людей, их дух и ум, и посчитал в отношении Чана Мэна, что «не всё потеряно».

И здесь, даже в отношениях коллег, были роботичные, стандартизированные протоколы - общения! Сколько ограничений - не выразить простого человеческого чувства, и Мэна Фу удивляла, изумляла смелость профессора «Лео», как стал он называть своего наставника из прошлого. И так началось просвещение и воспитание, за которым в Чане открылись те самые человеческие чувства - дружбы и преданности.

А делу «спасения» лаборанта послужил случай. Профессор в буквальном смысле спас мальчика во время работы над опасным вирусом, когда разбилась ампула, и все сотрудники вне лаборантской, вместо спасения двух человек, блокировали помещение, отказавшись открыть дверь! Протокол! Протокол чрезвычайной ситуации. Нужно действовать согласно протоколу! И никто из сотрудников НИИ, этих людей встретившего Добронравова будущего, и не мыслил действовать иначе - согласно уму и сердцу. Но сердце и ум имел Лев Добронравов. И началась борьба за жизнь в «герметическом кубе». Лев, не думая о себе, взял противовирусную сыворотку в расположенной за стеклом колбе и быстро сделал спасительную инъекцию молодому человеку, затем огнетушителем стал бить по бронированному стеклу двери, ведущей в соседнее помещение, до тех пор, пока вся поверхность не пошла трещинами и не образовалось отверстие, позволяющее просунуть руку и открыть дверь с другой стороны, затем ворвался в лабораторный кабинет вместе с поддерживаемым им лаборантом, ища помощи, но оттуда как скатившиеся с нитки разорванного ожерелья бусины уже рассыпались в разные стороны медики и учёные сотрудники Института. И только тогда, бережно опустив задыхавшегося коллегу, профессор сделал инъекцию противовирусной сыворотки и себе. Оба, и профессор и ученик, в поту присели на белоснежный стерильный пол, спиной облокотившись о холодильники с хранившимися в них биологическими образцами, и вдыхали оставшийся воздух, пока в соседнем помещении не заработал газовый распылитель с дезинфектором и не стал поступать кислород.

Отдышавшись, Мэн Фу, явно потрясённый поступком и действиями Добронравова, как на явление воскресшего, глядел на профессора. В глазах молодого человека можно было прочесть саму озарившую его мысль, которая ни ему, ни людям его времени и в голову бы не пришла, не будь профессора Лео из прошлого, как видно, по-другому относившегося к людям, и Чан Мэн понял, что относившегося именно по-настоящему, как должно бы было быть и у них, но почему-то стандарты общения не предусматривали таких поступков.

- Почему Вы не сделали укол сначала себе?

Лев Станиславович, шокированный теперь не произошедшим и поведением коллег, а вопросом молодого человека, был озадачен – что всё-таки с людьми. В своей жизни он и не задумался бы сделать первым инъекцию антидота своему коллеге, и любому нуждающемуся в помощи человеку он не раздумывая помогал. Но вместо ответа профессор лишь с укоризной посмотрел на всех наблюдавших сцену борьбы жизни со смертью лиц, находящихся до самых этих пор за стёклами окон и дверей смежных с лабораторным кабинетом помещений, да ещё и в противогазах.

Но Мэн Фу ждал ответа.
- Что это значит, профессор?
- Вам не знакомо пожертвование своей жизни для спасения жизни человека? – побелевший от катастрофы, Лев Станиславович теперь покраснел от праведного гнева. - О чём с вами всеми можно тогда говорить! И как не только работать, но как просто жить среди вас, если жизнь не является высшей ценностью, как и знания, доступ к которым вы ограничиваете?

Юноша почему-то почувствовал что-то новое, неизведанное, то, что смущало и тяготило его, и это чувство он испытал и за себя, и за коллег. Он читал в одной книге из классической литературы, что это, должно быть, стыд.

С этих пор Чан Мэн познал дружбу. Теперь он ходил в гости к своему старшему другу и учителю, и раньше, как и все люди этой «будущей современности», и не мыслил, что кроме работы и сна может быть жизнь, которую называли в старых книгах по психологии и социологии личной, когда она таковой и являлась, - а какой она ещё могла быть, если не личной, своей. Жизнь может быть только самой собой и нераздельной с её обладателем - воплощённой в нём самом жизнью.

- И что, - рассуждал, учил и учился сам профессор за ужином, - у вас и преступности нет?
- Увы, есть, - Чан Фу с удовольствием ел салат из выращенной дома самим профессором зелени, которую видел только в лаборатории. - До сих пор много биохакеров.
- Кого? - Лев Станиславович резко дёрнулся, вперив взгляд в коллегу. - Воров жизни, получается?
- Ага, их самых, - юноша, словно из голодного края, тем временем положил себе добавку природных витаминов из «маленького огорода» профессора Лео. - Всё началось с 20-х годов двадцать первого века, «лайф-хакинга», после того, как Вы, это самое, «заморозились».
- Сохранился, я бы сказал, - учёный поправил своего лаборанта. - Для чего только? Для жизни - так я думал! Чтоб успеть сделать то, что не дано с технологиями прошлого или не позволяется воплотить самими людьми.
- А с нынешними людьми что? - Чэн Фу жаждал истины после стольких лет жизни информационной изоляции.
- Те же люди, словами моего любимого писателя, но чуть не лившиеся самого главного!
- Это чего?
- А Вы как думаете, уважаемый коллега? Души и ума, самой человечности. Пускай сертификаты, пусть стандарты и протоколы поведения, но знания, опыт и умения не заменить «компетенциями» и этими, как их, «skills». А вы знаете, что созвучно с этим английским словом? Английское же слово «kill». Человеку нельзя позволить убивать человечность, чувства и мысли «компетенциями» и «стандартами» человеческого общения! Кто ещё в мире позаботится о жизни и знаниях для совершенствования? Разве что сама эволюция, и остаётся представить, что звери, четвероногие друзья человека, быстрее обретут человечность - а в них это есть! А вы не цените друг друга, жизни!
Профессор мгновения помолчал, затем без надежды спросил:
-У Вас жена есть?
- Нет... Мы на это иначе смотрим - есть же лаборатории...
- На что - на «это»? И кто эти Ваши «мы»? - профессор жалил скорпионьим характером. - Любовь в лаборатории не сотворишь!
- Любовь?

Профессор аж вилку выронил.
- Вот! Как же вы можете быть человеколюбивыми, если не знаете, что такое любовь! А Вы, юноша, читайте, больше читайте, и думайте, что создавать вам в настоящем. Вы же даже не знаете, куда идёте. И более того - вы не хотите знать, и не можете даже задуматься. Насмотрелся я вашей повседневности - вам некогда задуматься, потому что у вас одна экономика в «жизни». Поэтому и жизни у вас нет, и созидательного порыва, творчества, а оно присуще и науке и искусству - созидательная, творческая деятельность. Вектор жизни!

Во Льве Добронравове заговорил прежний учитель и исследователь жизни.
- Здесь не важны примеры бесчеловечных экспериментов, чтобы показать правду, - достаточно того, что люди сами сделали с собой и друг с другом. Они превратили себя, заметьте, сами, в каких-то биороботов. Но жизнь, живое, остаётся живым, чувствующим и мыслящим одновременно, с душой и умом!
Чан Фу притих, и глубоко задумался. Профессор пожалел коллегу и отвлёк на текущие вопросы исследований. Но мысль в юноше ожила. Не затем ли «ожил» профессор, биолог, учёный в области науки о жизни, чтобы оживить людей ставшего для него настоящим будущего? И ученик спросил своего учителя о его решении, оставаться ли здесь или снова погрузиться в криогенный летаргический сон до нового пробуждения и жизни.

- Так что Вы решили, Лев Станиславович? Вперёд, в будущее? Или назад, в прошлое?
- Ну, в прошлое не вернуться, а будущего, как такового, не существует - мы всегда в настоящем. И меняется не время, - оно – константа, - а меняется материя, сам мир - это и есть скорость изменений, названная человеком временем. Нет уж, я останусь тут - кто знает, что будет ещё через сто, а то и через пятьдесят лет, - и буду «врачевать» умы и души этих несчастных по мере своих человеческих возможностей…

2026, Ксения Мира, исследование «Нейрографика мышления»