Я робот

                Название я стащил, понятное дело, у Айзека Азимова. В отношение названий я страдаю клептоманией. Просто не могу пройти мимо подходящего. А тут еще вдобавок к идейному смыслу речь пойдет о нашем институтском преподавателе английского, которого звали Айзек Альбертович. Я его про себя называл Айзек Азимович. Он вел немногочисленную группу студентов с хорошим базовым английским.

                Айзек Альбертович вел занятия хорошо, не скучно, мы разбирали, к примеру, тексты песен Битлз, что для 1972 года в Совке выглядело явным прогрессом. Вот только вид он имел какой-то растерянный, словно не уверен где и зачем находится. Мне приходили на ум строки любимого стихотворения Бориса Пастернака «Не тот это город, и полночь не та, и ты заблудился ее вестовой». Особенно странно это смотрелось при его массивной комплекции и росте под метр девяносто. Я приглядывался к нему с симпатией. Видно было, что мужик интеллигентный и неглупый. Лет ему было сорок четыре или сорок пять. Однажды мы вышли из института вместе и разговорились. В процессе разговора мы зашли в какую-то забегаловку на Сумской выпить пива. Кое-что он мне рассказал. Выяснилось, что Айзек Альбертович в разводе. Есть у него дочка, студентка архитектурного факультета. Я спросил нравится ли ему работа. Он ответил, что нет, не нравится, но ему все равно. «Депрессия, что ли?» - удивился я. «Не знаю, может и депрессия» - пожал он плечами. - «Я уже давно перестал понимать что к чему. Впрочем, это неинтересно». «Очень даже интересно» - не согласился я. Мне по молодости все было любопытно и казалось, что я все я могу понять. Именно что казалось. Чем старше становишься, тем меньше понимаешь. А главное и единственное понимание, которое обретаешь, это, что никому ничего нельзя объяснить и лучше всего не объяснять. По-видимому, Айзеку Альбертовичу данная мудрость была хорошо знакома. Он не то, что бы нехотя, а совершенно без эмоций ответил на мои вопросы.

                Отца его расстреляли в 1937 году. Он был начальником отдела в проектном институте. Его с матерью выслали из Харькова и поселились они в маленьком городке Харьковской области, откуда с началом войны сумели эвакуироваться в Сибирь. Альберт был единственный сын. В Сибири жили кое-как, мать часто болела. Альберт тоже здоровьем не блистал. В школе топили плохо. Дров не хватало. Выжили, однако. Им разрешили вернуться в Харьков. Мать работала учительницей математики в старших классах. Она закончила университет еще до революции. Мать знала французский и английский и учила сына с детства, что, впрочем, не афишировала. Она привила Альберту вкус к литературе. Одним словом, не давала ему погрязнуть в быдловатом окружении. Они занимали комнату в общей квартире. Альберт поступил в университет на ин.яз.

                В 1950 году Альберт женился на девушке, которая привлекла его жизнерадостным характером. Ему показалось, что он влюбился. Жили они преимущественно с родителями жены, у которых был небольшой и довольно запущенный частный дом. Отец девушки работал зав. складом, а мать воспитательницей в детском саду. В 1953 году родилась дочка.

                Все эти подробности его жизни я узнал за первой кружкой пива. Как он закончил универ, где работал потом и где жил я излагать не буду, потому что устал и начинаю путаться в показаниях. Это утопание в мелочах и не очень мелочах быта меня доводит до отчаяния. В конце концов я всегда бросаю своего литературного героя на произвол судьбы. Пусть плывет к берегу как хочет.

                Перехожу ко второй кружке пива и передаю слово Айзеку Азимовичу (тьфу, Альбертовичу).
               
                «Очень быстро выяснилось, что я вовсе не влюблен в свою жену. Никаких общих интересов с ней у меня не оказалось. К тому же она обладала властным характером и старалась полностью подчинить меня своей воле. Мне вообще-то было это безразлично. Я уже начал чувствовать, что со мной происходит какая-то внутренняя метаморфоза. Я начал как бы терять ощущение, что я живой человек. Казалось, что меня сконструировали, как машину, тогда еще слова «робот» я, кажется, не знал, для выполнения определенных функций. Сейчас бы сказали - запрограммировали. Большая часть людей по моим наблюдениям борется, срывается, пытается изменить программу хотя бы пьянством и дебошами, но со мной получилось иначе. Я терял способность сопротивляться и даже эмоционально реагировать, застывал и все больше соответствовал программе. Это касалось не только семьи. Учеба, работа, сослуживцы, и прочее, тоже совершенно не соответствовало моим представлениям о должном, которые, главным образом, я получил от матери. Вот она не вкладывала в меня никакие программы, а лишь давала направление. Пока она была жива, я еще как-то понимал, где кончается жизнь и начинается программа. С тех пор как она умерла десять лет назад, я все реже вспоминал себя живого. Дочка подрастала и начинала все больше походить на мать. Я ее любил конечно, но она стала отдаляться от меня, не находя во мне отклика своим представлениям. Я не спорил, кивал головой, соглашался, но этого ей было мало. Я ее понимаю, не чувствовалось во мне живого участия и, главное, отсутствовала материальная поддержка. Вот с материальной поддержкой особенно не выходило. Деньги зарабатывать, точнее делать, я не умел. Кончилось тем, что жена от меня отвернулась окончательно, выразившись в том смысле, что меня легче убить, чем сделать настоящим мужчиной. Настоящий мужчина в ее представлении, да и дочкином тоже, мог быть хоть убийцей, но семью всегда обеспечивал всем необходимым. Что, кстати, классическое понятие из кодекса мафии. Я не обиделся, ибо потерял к тому времени эту человеческую способность, и даже обрадовался. Робот мог спокойно улечься на свалке в ожидании отправки на металлолом. Жена ушла, и дочка выразила желание остаться с ней.»

                Здесь в рассказе получилась пауза после второй кружки. Я третью кружку пить отказался, а робот, то есть мой преподаватель, взял. Учитывая, что по своим габаритам он превосходил меня раза в три, ничего удивительного. Я немного окосел, склонности к алкоголю у меня нет, и я легко пьянею. В этом слегка захмеленном состоянии мне захотелось утешить рассказчика, ласково постучать по его металлической груди. Я еще только вступал в жизнь и мне казалось, что я не робот, никто меня не программировал и никогда не осмелится. Впрочем, это еще не конец рассказа.

                «Последнее время, появилась у меня мечта или даже надежда на возрождение.» Тут Айзек Альбертович испуганно огляделся. Видно было, что алкоголь его взбодрил, голос перестал быть монотонным, приобрел большую живость. «Я решил попробовать эмиграцию. Даже если не выпустят, это попытка, движение. Вдруг я оживу?» Он вопросительно на меня посмотрел. Мне льстило, что человек намного старше со мной советуется. «А куда вы хотите уехать?» - спросил я с искренним интересом. В то время эмиграция являлась самой горячей и обсуждаемой темой. Я не мог и подумать, что и сам окажусь в эмиграции, в Америке, которая тогда виделась другой планетой, такой же далекой, как Марс. «Какая разница?» - махнул он рукой. «Цель ничто, движение все». Я позавидовал его намерению. Мне бы и самому хотелось в мифическую заграницу. Айзек Альбертович оживал, металлический каркас размягчался на глазах. «Только вы никому» - испуганно добавил он. Я поклялся, что нем как сама земля. Клятву скрепили рукопожатием, и мы вместе вышли из забегаловки на улицу. У меня ноги слегка заплетались от пива и от возбуждения.

                Прошло полгода. Айзек Альбертович продолжал вести занятия и со мной больше по душам не говорил. Он вроде бы даже старался не давать повода для воспоминаний о нашем походе. Я недоумевал. Боится он меня, что ли? Однако, постепенно до меня дошло, что не боится, а стыдится. Робот не сумел сменить программу.