Шестнадцать

Здесь поднимали трудами градус выше нуля
В стенах, не знавших тепла и угла,
Хоть каждый гвоздь —
чужая кровавая игла.
Рыжая шерсть здесь трижды спала у стола,
И пес-ровесник на старых досках
Под сенью дерева нес караул,
Веря, что дом устоит на песках.

Здесь ткани, книги, блокноты, тетрадь
Пытались воздух живой удержать,
Связать лоскутья, чтоб не разорвать
Ту плоть, что тянут чужие — опять
Внося грязь, учиняя погром,
Сестрицын голос,
падальщика низкий стон,
Человеческий отказ бить в тот же разлом,
Хаос рядился в благородный дурдом.

Побег впопыхах, в полчаса,
Чтоб никто не узнал
Иначе сорвется план —
Без слов, не смотря в те преданные глаза.
Уже не вернуться туда
Год спустя— равнодушие звонка:
 «Его уже нет,
Сосед не увидел».
Гаснущий свет
Для тех, кто когда-то мурлыкал в ответ.
Здесь холод без печи,
 пуст обогрев,
Жизни уходят, хвосты отогрев
В последнем тепле,
остывая на треть.
Руки чужие, умевшие петь
О жалости к тварям,
жгли и гнобили,
Свято репостили сборы, а этих забыли,
Швыряли, вынося прочь имена,
Тряпье распродав, сжигая тома,
Стирая все то, чем дышала стена.

Никто не простился.
Градус ниже нуля,
Лишь холодный порог
Пыльные плинтуса.
Здесь нечего больше хранить наповал.
Лишь хоронить, но
Не память — мурлыкавший вал,
Пес, не успевший понять,
что пропал,
Только миг, где тепло еще форму держало,
Где казалось уйти означало «в начало».

Прагматик посмотрит:
«Пустяк, ерунда,
Не люди — так, звери, ушли — не беда».
А здесь, в тишине, навсегда,
навсегда
Стоит атмосфера немого суда,
Где градус пытались поднять,
но тогда
Никто не сумел оглянуться туда,
Где жили три рыжих комка, как всегда,
И ждали,
Уже нет их следа.

Нет им замены,
Нигде,
Никогда.
Всегда скитаться по съемным углам —
не туда,
Где воздух держал отпечаток тепла,
помнили доски шаги, как тогда,
Ад был своим, и никто не решался
Сказать: «Это дом».
Но дышалось,
ждалось,
Родного прах
С чужим не смешать никогда.

Чужие замки и ключи,
Вереница порогов, серые лучи,
Можно согреться,
но не различить,
Как сердце пытается все отличить.

Не вышло проститься —
и есть ли вина?
Лишь память,
 Что шрам от чужой тишины
Тот дом был не крепостью
Лишь тонул, как челны,
В грязи криков,
В плесени вечной вины,
Завывал там свой ветер,
И кошки мурлыкали на рассвете,
А пес провожал,
как умеют лишь дети,
И градус тепла был один  —
Сотворенный трудами.

 Куда ни смотри —
Ни старой тропы, ни двери,
ни того ощущенья внутри:
«Вернулись, легли».
Мир съемных углов, безучастной земли,
Где можно прижиться,
Ведь корни слегли,
Все повторится — уже не та теплота,
Не тот, пусть и мрачный, но собственный ад,
Где был единственный приют,
Что не купить, не выстроить тут,
Который в бегах, как святыню, крадут,
А потом теряют за пять минут.

Отныне лишь холод, несущий права
Чужих, равнодушных, твердящих слова:
«Дом там, где не дует».
А дует всегда
Из памяти, где не нашлось волшебства
Ни погладить загривок в прощальный час,
Ни остаться на миг, ни вернуться хоть раз.
И этот сквозняк
Завывает по тем, кто согрел и угас,
Кто не понял: зачем? И куда?
По дому, что рухнул, уйдя в тишину,
По рыжей надежде,
по сердцу всему,
Что билось тогда.
Тепло не сдается в аренду,
 временный приют,
Где градуса нет
Эта память лишь снег