На ночь глядя

      
     Ужинали, как давно завелось: беседовали о чём придётся, о дневных делах, которые каждого из них мало касались другого, поэтому вскользь; радио бормотало где-то рядом, но его слушали в пол уха, иногда выхватывали какие-то фразы, обсуждали также вскользь. И вдруг Ольга встрепенулась:
     -- Соседку сегодня встретила. По Яблочной, Лену. Случайно. Говорит, Жорку видела дня три назад. Шёл, видимо, из магазина. С двумя бутылками наперевес. Приехал, интересно, чего? Деда надо бы проведать… Завтра занята, ну, да ладно, разберутся…
     На улице Яблочной стоял дом родителей Ольги. В семье повелось обо всём, что происходило в доме у родителей, так и говорить: «На Яблочной».
     Олег всегда помогал, если у жены бывали проблемы с занятостью на работе.
     Жорка был братом Ольги, жил в краевом центре, но работал, как придётся, нигде долго не задерживался – пил, часто запойно. Потому и не держали. Чего приехал среди зимы? Олег знал, что появление его в доме родителей жены всегда утихомиривало Жорку, даже если тот после выпивки вёл себя, как хозяин всего и вся. Поэтому Деду могло ненароком прилететь совсем неожиданно.
      -- Заеду завтра, посмотрю, как там. Подберу себе работу в том районе, заеду.
     Фёдор Иванович, отец Ольги, после первой внучки стал «Дедом» бесповоротно. Матери не стало давно, Дед жил сам, как мог. Он тоже был с характером, особо, когда «принимал на грудь». Никогда не пил крепко, но любил водочку. Тогда-то «характер» и проявлялся. Однажды под это дело послал всех прочь: «У меня есть дом, меня досмотрят…». У старшей самой с мужем всякое бывало, поэтому она занималась своими «радостями», к Деду перестала совсем ходить, кажется, довольная, что отец сам снял с неё дочернюю обязанность. А у Ольги душа болела. Иногда Ольга наведывалась к Деду, когда выбирала часок от забот о детях и работы. Если приходила, прибирала, готовила ему, или приносила из дому. Это бывало редко, конечно. Но, вот, Жорка приехал. Поживёт? Поухаживает за отцом? Надо заехать…

     Посмотрели «Вести», после новостей стали смотреть новый фильм, но все эти киношные разборки уже навязли в зубах, выключили. День кончался, пора и в постель.
     -- Ложись, Лёк. Не беспокойся за отца, завтра заеду, посмотрю. Если что – наведу порядок. Я почитаю немного. Позже лягу.
     Олег любил почитать перед сном, книг в доме было много, авторов он подбирал сам, иногда даже незнакомых, но у него был нюх на хорошую литературу, очень редко промахивался. А теперь вернулся вдруг к Чехову. Это «вдруг» бывало с ним постоянно. Ещё в шестом классе учительница литературы как-то сказала ему, что есть хороший писатель -- Чехов. Он почитал половину одного рассказа. Тогда ему нравился Жуль Верн, вот это писатель! Все ребята читали, что могли достать, рассказывали, просили друг у друга дать почитать, в очередь записывались. Ещё Майн Рид, Дюма. «Том Сойер» -- зачитывались. Он не запомнил, когда и как случилось с Чеховым. Когда они с Ольгой приехали из первого совместного отпуска, Олег вдруг увидел в букинистическом магазине двенадцать томов Чехова, а на сберкнижке лежала единственная десятка, оставленная перед отпуском «на всякий случай». Да, после отпуска ещё полмесяца до аванса, а цена всех двенадцати томов ровно десятка. Ничего, как-то перебились, теперь уже и не помнится, но Чехов – необъяснимое наслаждение.

     Жена подошла поцеловать Олега перед сном, он отложил книгу, и вдруг зазвонил дверной колокольчик.
     Оба глянули друг на друга: Ольга встревоженно, Олег спокойно, но насторожённо.
     -- Кто бы это? – Олег глянул на жену, -- иди в спальню, я открою.
     -- Осторожно. Спроси сначала. Кто ж это?
     Олег пошёл к двери, понимая, что жена в спальне накидывает халат и прислушивается, не нужна ли помощь?  Он спросил, а потом открыл дверь.
     За дверью стоял Фёдор Иванович, в старой кожаной куртке, в облезлой кое-где ушанке, немного мокрый от дождя. В руках – такая же старая дерматиновая сумка, какую только в музей сдать – их уже сто лет не выпускают.
     -- Фёдор Иванович, здравствуйте. Заходите.   
     Олег ничуть не удивился, увидев тестя: только что говорили о возможных сложностях на улице Яблочной, не удивился и виду его: «Или торопился со сборами, или ждёт, что его пожалеют. И без зонта…».
     Дед осторожно переступил порог будто боялся оступиться. Покрасневшие глаза его были влажные, то ли он плакал, то ли собирался. 
     -- Заходите. Что у вас случилось? Куртку здесь повесьте, пусть просохнет. Оля сейчас выйдет, она уже ложилась.
     Фёдор Иванович бережно опустил сумку на пол, стал снимать куртку и заговорил:
     -- Жорка… -- он начал шмыгать носом, поглядывая на дверь, откуда могла появиться дочь, -- напивается каждый день…
     В этот момент из двери спальни появилась Ольга, и Фёдор Иванович вдруг громко захлюпал носом, стал судорожно дышать и размазывать кулаком слёзы.  Такое поведение тестя было знакомо Олегу, да и Ольге, и оно не вызывало ни сочувствия, ни жалости. Они давно знали, что Фёдор Иванович любит домашний театр, где он в главной роли.
     -- Здравствуй, папа, раздевайся, рассказывай. Ужинать будешь?
     -- Это всё Жорка… загнал меня в погреб… дерётся… -- «Это тебе за маму…», -- а когда я маму трогал?.. всё пьёт, не просыхает… деньги у меня все повытаскивал… -- глаза у Фёдора Ивановича оставались красными, но плакать он перестал, видимо посчитал, что достаточно, чтоб всем стало ясно, как он намучался, и теперь больше поглядывал на кухню. С Жоркой он все дни оставался голодным, это было видно. И с шапки, и с куртки его капала вода. Олег подождал, когда тесть снимет ботинки, подвинул ему тапочки, и всю одежду унёс на лоджию.
     -- Маленький был, а запомнил про маму, -- Ольга бесстрастно, но безжалостно посмотрела на отца, -- я постарше, тоже помню…-- но больше ничего не добавила, хотя по тону было понятно, что есть, что продолжить.
     -- Тапочки надень, -- она пошла на кухню, -- помой руки, там полотенце льняное для рук, найдёшь. И иди кушать.
     Олег, когда на кухне запахло ужином, посчитал свою миссию выполненной и хотел вернуться к Чехову. Но теперь не читалось… «С Дедом, конечно, если не сказать, естественно, беда. Но что делать – непонятно. Сюда Жорка не придёт, тесть поживёт у нас сколько хочет». Не очень удобно, они с женой после того, как разъехались дети, всё сами, да сами. Придётся менять привычки. «Ольге-то проще, хотя, когда это было? Столько лет прошло… Но место есть, скажу Оле -- пусть живёт в детской».      
     Он прислушался: на кухне Ольга чего-то выговаривала отцу. Фёдор Иванович настаивал, и тоже повысил голос.
     Олег прошёл на кухню, почувствовал запах табака. Понятно, отец закурил, Ольга возразила. Сигарету отец уже, правда, погасил.
     -- Фёдр Иваныч, у нас не курят, -- Олег заговорил строго. – Давайте договоримся на дальнейшее: в квартире, в том числе и на лоджии, курить нельзя, в подъезде -- тоже. Закурите в подъезде – оштрафуют. А нам с Ольгой ещё и замечание. Курить -- только на улице. Запомнили?
     Грубовато. Олег чувствовал это. Но откровенно. И сразу, чтоб Дед запомнил, а то потом неудобно будет – всё-таки разница в возрасте, и Олегу всегда, если случалась необходимость, приходилось настраивал себя на жёсткий разговор.
     -- А на лоджии? Там же форточка есть…
     -- Фёдр Иваныч! Ваша дочь не переносит ни табачный дым, ни перегар, ей плохо. Вам понятно? Только на улице!
     -- Там же дождь… и холодно… -- Дед почти захныкал, как ребёнок, стараясь разжалобить хозяев, -- я чуть-чуть, разок курну…
     Он начинал осваиваться, но для Олега сомнений не было:
     -- Если дождь, можно и не покурить.  Или – на улицу!
    Дед обиделся. Спрятал сигарету, которую продолжал крутить в руках, в надежде уговорить зятя сменить гнев, в пачку, не говоря ни слова, поднялся. Ольга дождалась окончания разговора и скомандовала отцу:
     -- Я постелю тебе в детской. Давно мылся? – И, не глядя на смутившегося отца: понятно, что давно, добавила, -- снимай всё, я постираю. Бельё дам, и одежду найдём. Подожди, банное полотенце принесу… Если пойдёшь курить, лучше до душа. Олег! – позвала она мужа, -- дай ключ Деду.

     Так у всех троих началась новая жизнь.
      Дня три Дед отъедался, больше молчал и добрел. Такая жизнь, когда за тобой ухаживают, ему явно нравилась. Дожди кончились, и курить он старательно выходил из подъезда и всегда ожидал, чтоб дверь за ним закрылась. Делать ему всё равно было нечего, он скучал, но помалкивал и ничего не просил. Когда Олег и Ольга возвращались с работы, Дед стал ловить их прямо у двери и заводил разговор про политические новости, отчего стало понятно, что без хозяев он смотрит телевизор. И слава богу -- нашёл себе занятие. Но Олег, которому неудобно было обрывать человека на полуслове, а после работы надо было и переодеться, и помыться, привести себя в домашний вид, старался улизнуть от тестя. А тот бежал следом и продолжал свои рассуждения вслух. Ольга же останавливала Деда решительно, если не сказать -- жёстко: «Ужин пора готовить, не путайся под ногами». Отец не обижался, умолкал, тащился следом за ней на кухню, где освоил один из дальних уголков.
    Все постепенно привыкали жить так вот. И всех это устраивало.
     На четвёртый лень вечером позвонила Тамара. Это была то ли родственница, то ли не родственница Олега. Когда-то она была замужем за его двоюродным братом, даже родила ему двоих детей. Но брат загулял на стороне, и они разошлись. Брат, как считал Олег, был шалопаем, а Тамара, не сказать, чтобы уж монашкой жила, но родственные связи поддерживала со всей семьёй бывшего мужа: с бабушкой, с его родителями, с тётушками, когда те были живы. А теперь и к Олегу обращалась при необходимости. Жила она недалеко от дома Олиных родителей и, конечно, была в курсе всех семейных дел и событий. Позвонив, Тамара потребовала к телефону Олега и слёта стала выговаривать ему:
     -- Фёдор Иванович у вас? Что ж ни ты, ни он не сообщили Жорке об этом? Позвонил мне, лежит, бедный, один, болеет, до магазина дойти не может, говорит: «Хоть бы кто за бутылкой сбегал, легче стало бы…». Человек болеет, нельзя же быть таким бессердечным…
     -- Вот ты, и сбегала бы, -- Олег с Тамарой не церемонился, когда считал нужным. И теперь понял, что та просто не видела Жорку, и не представляет ситуацию. – Дед у нас. Всё у него нормально, а за бутылками я не бегаю, тем более для таких больных! Пока.
    -- Болеет, -- вздохнул Дед, услышав разговор, -- понятно, чем болеет… -- Вроде бы и пожалел, и осудил.
    -- Жоркина болезнь не лечится, сколько не бегай ему за бутылками, -- Олег нисколько не жалел тестя, понимая, откуда эта болезнь. А тот смущался, стыдился, что сын стал таким и всегда оправдывался:
     -- Я ж ему говорил: «Не пей!». Не слушал …
     -- Не говорить надо было, а самому воздерживаться. – Это было безжалостно, но Олег не мог удержаться от реплики.
     Дед промолчал, сделал вид, что не слышит. Да и всё равно теперь уже все разговоры на эту тему для Жорки бессмысленны.
     Тамара позвонила снова через день:
     -- Ты прости меня, я была неправа…
     Она больше ничего не сказала про Жорку, про его просьбу, перевела разговор на детей Олега и Ольги, стала расспрашивать обо всех, какие новости у них, как дела. Олег решил, что Тамара пошла сама к Жорке, посмотрела и пожалела, что напрасно на него набросилась.
     И Ольга, и Олег, несмотря на благостность Деда, которую они видели каждый день, возвращаясь с работы, ждали подвоха. Ожидание это происходило от долгой жизни так или иначе, но рядом с Дедом, от того, что знали его привычки и характер.
     И Дед не заставил себя ждать. У Ольги смена в этот день начиналась только с обеда, а у Олега сложилось так с работой, что он решил заехать домой на обед. Едва открыв дверь, он почувствовал запах сигаретного дыма.  Дверь в детскую была закрыта, хотя они не любили закрывать двери, и теперь закрывали дверь своей спальни только на ночь, чтобы не смущать Деда. Впрочем, и он закрывался на ночь – знал, что иногда храпит, и стеснялся этого -- храп ещё и привычку дружбы с водочкой выдавал.
     Олег, не постучав, открыл дверь в комнату Деда.  Клочья дыма свободно струились от окна, заполняя закоулки поиещения: неожиданный ветерок загонял его в комнату, в которой тесть с наслаждением дымил в открытое окно и не слышал, как зять вошёл. Задумался, видимо, не ожидая никого, и вздрогнул, когда услышал голос:
     -- Фёдр Иваныч! Вы что, не видите, откуда ветер дует? Я же вам объяснял – в квартире курить нельзя! Гасите!
     Дед заметался, не понимая, откуда вдруг появился зять, не находя впопыхах обо что загасить и куда спрятать сигарету, не попадал в карман, потом кое-как вытащил смятую пачку «Примы», загасил о неё окурок, и стал оправдываться, как школьник, которого застали за недостойным занятием.
     -- Я чуть-чуть, я немножко курнул, видишь, специально окно открыл, Оля не скоро придёт, проветрится дым, не почувствует…
     Но Олег вдруг положил руку тестю на плечо и сказал негромко, почти нежно:
     -- Фёдр Иваныч. Я вас предупредил в первый день, в первый час, когда вы здесь появились, и объяснил, почему это надо. Если вас не беспокоит здоровье дочери, сообщаю, что она мать моих детей, и дети на меня обидятся, если я не побеспокоюсь о матери. – И добавил более строго, -- ещё раз увижу, или в квартире почувствую запах дыма, курево отберу, не обижайтесь… Это не из вредности, поймите.
     Дед склонил голову, опечалился, стал разглаживать помятые бока красной пачки, как бы жалея её. Жалел он, впрочем, о том, что становится всё теплее, весна идёт, а лень, всё-таки, выходить на улицу.
     Олег чувствовал, что это неучтиво – так разговаривать со старшим, но знал, что тесть подчиняется только более сильному, понимал, что может дойти и до серьёзной бузы, чего не хотелось бы. Он надеялся…
     Опять воцарилась в доме тишь, гладь и божья благодать. Олег ничего не сказал жене, они вообще старались не обсуждать поведение Деда, живёт и живёт, лишь бы не пришлось «ставить его на место», что могло бы случиться, но обязательно вызвало бы недовольство, что тот изображал всегда, мягко выражаясь, криками, хлопаньем дверей и опрокидыванием стульев. Они в своё время убежали от этого, спасая свои отношения и сына, а здесь ещё и от соседей стыдно.  Как жил Дед в течение дня, они с Ольгой не думали, надеялись, что чужая обстановка станет держать привычки отца и тестя в рамках того порядка, который они создали в своём доме. Хотя теперь Олег знал, что тесть себе на уме.
     Вечерами они ужинали вместе. Дед к столу приходил, когда дочь его звала, в кухне внимательно оглядывал приготовленный стол, потом мрачнел, вздыхал и ел, не поднимая глаз. Был чем-то недоволен, ничего не объяснял, но Олегу и так было понятно. В тот вечер, когда он пришёл к ним жить, Дед сел ужинать, помялся немного, но отважился и спросил:
     -- Олег, -- он помолчал, -- у тебя есть выпить? – и добавил через паузу, -- а то я продрог.
     Это добро у Олега всегда было «в заначке». Дождь лил или сильный ветер, холод не только на стариков действовал, иногда требовалось. И праздники не обходились без чего-нибудь такого. Он достал из серванта початую бутылку водки, налил тестю пол стакана, поставил перед ним.
    Тесть ждал ещё чего-то, не начинал ужинать. Посмотрел на Олега:
     -- Я что? Один?
     -- Я ужинал, и не время, нет причины.
     -- Тогда я тоже не буду, -- Фёдор Иванович чуть-чуть отодвинул от себя стакан.
     Олег улыбнулся про себя: «Ну, игрун! Если я сейчас с ним выпью, -- попросит ещё, да мне такая компания ни к чему». Он вдруг поднялся, сказал: «Ну, хорошо» и выплеснул водку в раковину кухни.
     Фёдор Иванович этого не ожидал, охнул, дёрнулся вслед за стаканом, глубоко вздохнул, опустил низко голову и вдруг торопливо заработал вилкой.  А когда Ольга вернулась в кухню управляться с посудой, Дед буркнул себе под нос: «Спасибо». Было понятно, что настроение его уже и в этом доме было испорчено.
     После ужина Ольга принималась мыть посуду, плиту, перетирала тарелки, что-то ставила в холодильник, а мужчины уходили в зал, смотрели «Время», потом к ним присоединялась Ольга, и они иногда смотрели фильм по первой программе. Дед обычно смотрел фильм до конца, а Олег с женой уходили к себе. Ольга, у которой работа требовала много эмоциональных затрат: она работала фельдшером, ложилась спать, а Олег немного читал на ночь. Чехова он теперь, как появился в доме гость, не брал в руки. Присутствие чужого человека, который чтение называл пустой забавой, он считал оскорбительным для Антона Павловича.
    -- Что ты эту ерунду читаешь? – однажды сказал он, когда застал Олега с книгой, -- вот, послушай, что я тебе расскажу. Мы на выходные…
     И дальше начал рассказ, как он с сослуживцами, договорившись с начальством, уезжали на неделю на охоту, как они стояли у озера на зорьке и, конечно, он, Фёдор Иванович, привозил больше всех уток и прочей птичьей мелочи.  Потом, понимая, что зять его рассказ этот помнит ещё с Яблочной, вдруг предложил:
     -- Садись, а тебя обыграю…
     Так Дед предложил сыграть в шахматы.  Так было иногда и в доме родителей, когда они жили вместе. Теперь Олег принёс доску, они сели в кухне, но Ольга уже пришла управиться с посудой. Мужчины перешли в зал, расставили фигуры. Олег шахматы любил, играл в молодости много, если было время, пытался научить детей. Сын сразу отказался даже учиться, а дочь ещё в четвёртом классе однажды попала «в струю» -- умела немного, но надо было сыграть за класс, и она согласилась. Победила всех соперниц, пришла радостная и довольная победой. С той поры часто просила отца поиграть с ней и действительно стала играть прилично, что радовало Олега. Но теперь она уехала в университет, Олег скучал без игры и был рад поиграть хотя бы с тестем.
     Дед забрал белые, играя, переставлял фигуры, приговаривая и подбадривая себя: «А мы вот так», «А мы сюда!», и когда почувствовал близкий проигрыш, хотя Олег вовсю старался подыгрывать тестю, осерчал не на шутку, чувствуя поддавки, начал кипятиться, «по доминошному» громко стучал фигурами при каждом ходе, уже забывал своё бодрячество и что-то неприязненно бубнил себе под нос.
     Олег после выигрыша похвалил тестя за игру, тщательно «разбирал» эпизоды, особенно, если что-нибудь удалось Деду, указывал на красивые ходы соперника, которые поставили его в тупик, а ему пришлось долго искать выход из «кризиса», ну, вот он «крутился, крутился и выкрутился».
     -- Ну, Фёдр Иваныч! С вами играть – все силы вымотали…
    И Дед успокоился, морщины на лбу его разгладились, он заулыбался: «вот, мол, он какой, всех одолевает!» И ушёл покурить, довольный, что если и проигрывает, то с достоинством, И Олег остался в хорошем настроении: и поиграл хорошо, потому что для него выиграть было легче, чем изобретать незаметный сопернику проигрыш, и мир в его доме не нарушен никакими криками, хотя бы по пустякам.
     В своё время Дед служил офицером, дослужился до майора, а когда ушёл в отставку, строил дом для семьи и при этом считал себя во всех делах «самым-самым». Вот тогда-то, в недостроенном ещё доме, и жили Ольга с мужем, когда появился у них первенец. А это «самый-самый» от отца и потом Деда доставало всех: и жену, и детей, как рассказала Ольга мужу однажды, когда Олег и сам стал этому свидетелем.
    Именно поэтому Олег и прятался теперь от тестя, когда хотел почитать. Не Чехова. Читал что-нибудь другое. Чаще всего -- детективы Агаты Кристи, Честертона, Жоржа Сименона. Они обычно были «ни о чём», занимали время и отвлекали от ненужных тревог. Тревога, как чувствовал Олег, поселилась в их доме, а причиной тревог был всегда чем-то недовольный Дед. И ничего с этим нельзя было поделать. Родственников не выбирают…       
     Молодые насторожённо и с любопытством наблюдали за Дедом: интересно, сколько он выдержит? Они знали, что Дед будет не Дед, если не изобретёт что-нибудь, чтобы жизнь его «стала лучше, жить стало веселее», как говаривал один для «всех народов». Однажды, когда сели за ужин, и уже посуда стала мягко позвякивать, Дед вдруг сорвался с места, буркнул: «Я сейчас» и быстро зашаркал в свою комнату. Через мгновение вернулся, неожиданно сверкнул глазами на Ольгу и стал уплетать ужин. Ольга глянула на Олега, ничего не сказала. Потом стала рассказывать про свой рабочий день, всё, как обычно. Но Дед, и это было заметно, как-то ожил за едой, распрямился, что-то с ним произошло.
    А когда уже попили чаю, и Дед спросил печенья, Ольга, поднимаясь из-за стола, вдруг сказала отцу:
     -- Ты больше так не делай. – Помолчав, добавила, – И за обедом без нас -- тоже. Поссоримся.
     Отец вдруг перестал быть покорным, ничуть не похожим на себя в мрачные для него последние дни:
     -- А я что? Что я? – он повысил голос, демонстрируя возмущение.
     Но Ольга так же спокойно сказала:
     -- Сам знаешь.
     Олегу тоже ситуация была понятна – не выдержал Дед. Он подождал окончания разговора с Ольгой и вставил своё:
     -- Келью свою покажете?
     «Келья» была изобретением Фёдора Ивановича. Дом он строил долго, иногда нанимал мастера, чаще всё делал сам. Для этого приобрёл инструменты, столярный инструмент весь перетащил от отца, столяра-профессионала, и устроил себе мастерскую вдоль стены времянки, поставил временные стенки, накрыл крышей, где всё строгал, пилил, гнул жёлоба и делал прочие строительные работы.  В мастерской стоял верстак, по стенам висели всякие инструменты, можно было тут найти и материал, и инструмент для любого дела. Дед всё умел, правильнее сказать – всему терпеливо учился. Не сказать, что руки у него были совсем уж золотые, не всегда получалось то, что задумывалось. Но всё-таки, дом он построил, а постепенно все родные открыли для себя, что Дед научился прятать в мастерской и бутылочку. Тогда-то мастерская и стала «кельей», местом уединения и «молитвы». Вера Васильевна, жена, приготовив обед во времянке, когда было тепло, и в межсезонье, и летом, звала мужа обедать: он мог заработаться и забыть про обед. На зов он отзывался, «начинал заканчивать» работу ради обеда, собирал инструмент и исподтишка поглядывал на супругу, ожидая, когда та вернётся к кастрюлям. Иногда это продолжалось долго, так как баба Вера тоже потихоньку контролировала мужа. Сколько хватало терпения. Дед всё крутился, перекладывал инструмент туда-сюда, а как только супруга, истощив терпение, скрывалась за дверью кухни, нырял в келью. Догадались про любимую бутылочку очень быстро, посмеивались над дедовой «хитростью», а он делал вид, что совершенно не причастен к выпивке. Ольга как-то рассказала мужу, что в её детстве у отца всегда в буфете стоял графинчик, в котором плавала одна вишенка. Это были «аппетитные капли», и в обед, когда приходил со службы, он принимал эти «капли» перед едой. Обстановка поменялась, отец стал дедом, но привычки остались. Он любил водочку, и странно было, что теперь прятался и строил из себя невинного. Олег видел всё это, когда они с Ольгой жили у родителей. 
     Кто бы сомневался, что Дед умудрится найти место и в чужом доме, где можно спрятать свою радость.
     -- Сейчас только сообразил, думаю, а чего это любезный тесть так бережно пустую сумку ставит на пол? Когда вы пришли… Покажете? – Олег решил не отставать, -- молодец, долго терпели, вижу. Но теперь показывайте.
     Но Дед ведь не из тех, кто позволяет кому-то держать себя за руки, фыркнул и ответил на повышенных тонах:
     -- Какую келью, какую келью? Нет никакой кельи!
     -- Фёдр Иваныч, ваша дочь знает вас лучше меня. Она ж недаром вам сказала не делать так. У нас не принято что-то прятать друг от друга, мы никогда этого не делали, и с детьми тоже. У нас так не бывает!
     -- Нет у меня ничего! – Дед повернулся и заторопился в свою комнату, бурча под нос. Олег не пошёл следом, надеясь на лучшее. А вдруг? Не хотелось бы доводить до скандала.
     Перед сном заговорила об этом Ольга.
     -- Сорвётся ведь… Что за человек? Ухожен, чистый, всё наготовлено… Ну, что ему не хватает? Обязательно в какую-нибудь гадость старается вляпаться. Неужели не понимает, что мы живём по- другому? Что у нас так нельзя?
     Олег обнял жену, погладил по плечу:
     -- Не переживай, Лёк. Пока ведь ничего не случилось…
     -- Сорвётся. Хватит лишнего и выступит. А мне стыдно… Уходили от этого, догнал… -- она сказала нехорошее слово. Она это умела, детство в среде, где рядом было много бывших зэков, сказывалось. С мужем она никогда этого не позволяла, не было причины. Но умела…
     -- Не надо так на отца. Какой-никакой…
     -- Прости. Не знаю, что сделать…
    -- Ладно, пока живём. Там видно будет. Хотя, что тут смотреть…
     «К Жорке отправлять Деда нельзя. Это -- без обсуждения. Но и самим терпеть…».
     Они прожили уже большой кусок жизни и никогда не ругались, хотя и ссорились иногда крепко, чаще  по вопросам воспитания, мнения бывали разные, но объяснялись до понимания. Кто-то уступал, чаще Олег, зная, что эмоции обманывают. Он просто прекращал спор, понимая, что жизнь сама докажет его правоту. Так было с младшей. Она вдруг захотела в школу в шесть лет. Уже читала, решила, что пойдёт в школу, для чего перерешала весь учебник арифметики, и всё это незаметно от родителей: учителей ей хватало – и брат, и сестра… «Пойду в школу, и всё!» И мать вдруг поддержала, вот, мол, какая способная, пусть идёт!.. Олег возразил – вроде бы рановато, хотя сам увидел перед Новым годом, как в садике, где его попросили нарисовать на окне Деда Мороза, дочка читала детям книжку. Воспитательница, занятая какими-то делами, сунула той книжку и попросила: «Почитай.». Дети уселись вокруг его Зайки, а Зайка стала читать сказку. Потом, по дороге домой, Олег спросил: «Ты раньше читала эту книжку?» И очень удивился, заметив: «Молодец. Чисто читаешь, без запинок». Но уже в школу? В шесть лет!  И когда стали спрашивать Зайку, чего это она не хочет подождать ещё год, вдруг выяснилось, что: «Русик пойдёт, его уже записали». Вот так! У младшей уже и друг появился… Родители тогда настояли: «Не пойдёшь, рано». Это отец убедил мать, что девчонке уезжать из дому в самостоятельную жизнь в шестнадцать лет, или в семнадцать: «Есть разница?». Решили, что есть.
     Но как быть со своевольным Дедом?

     Весна, это наслаждение и радость: и день длинный, и света много, солнышко само радостно дарит светом всё вокруг, а если пригревает, сады накидывают белые и розовые кружевные покрывала, аромат струится в улицы, пристаёт к прохожим, напоминает о прелестях сезона. Хороводы пчёл наслаждаются цветом и восторженно жужжат среди ярких лепестков, беззастенчиво целуясь с каждым цветочком. И на работу идёшь в приподнятом настроении, и сбрасываешь лишнюю одёжку, вольготно машешь руками и вспоминаешь, что скоро лето, а лето…
     Март в этом году случился тёплым не по сезону, цветы в палисадниках раскрылись раньше обычного, а в среду у Оли день рождения, и Олег всегда к этому дню подбирал цветы, заранее заглядывая в палисадники, чтобы и самые красивые были, и самые свежие, чтоб радовали подольше, чтоб удлинялся праздник. Уговаривая хозяйку оголить сад, вроде бы случайно рассказывал, что цветы для жены, а живут они вместе уже больше тридцати, и трое детей выросли, тоже будут поздравлять маму. И ни разу не было, чтоб бабаньки, как про себя называл Олег хозяек цветников, ни растрогались такой мужской верностью, и ни собрали «самый-самый» букет.
     Сияющий радостью Олег вошёл в квартиру с цветами, а жена, хоть и знала эту семейную традицию, расцвела навстречу, заулыбалась, поцеловала мужа. Праздник начинался.
     Из детской вышел Дед, недоумённо посмотрел на хозяев, увидел букет, спросил равнодушно:
     -- Что за шум, а драки нет? – пошутил, значит.
     И Ольга как-то сразу потухла, потупила глаза, вздохнула, но решила не портить себе и Олегу праздник, сказала бодро:
     -- Эх, папа-папа. День рождения у меня. – Она надавила голосом на это – «у меня». – Сегодня. Забыл?
     Дед, похоже, действительно оказался озадаченным, сказал невнятно: «А-а-а. Тогда поздравляю…», ушёл в свою комнату.
     А супруги решили не обращать на этот жест внимания, своё недоумение спрятали поглубже, тревога тоже спустилась в какие-то закоулки души у каждого, но надежда-то осталась! Стали вместе готовить праздничный стол, раскладывать по тарелкам снедь, носить в зал посуду и блюда, расставлять рюмки, Олег достал из серванта армянский коньяк: «Занял бутылочку у Черчилля», -- посмеялся.  К Олиному дню он всегда покупал что-нибудь, что они ещё не пробовали. Праздник на то и праздник!


     Дед пришёл за стол слегка торжественный, с расчёсанной бородой, даже рубашку сменил.
     -- Ты извини, -- глянул на дочь, -- я подарок не приготовил…
     -- Садись! Не в подарках дело. Ты сегодня с нами, и это уже подарок!
     Была ли она искренна, и сама не знала. Надеялась этими словами предупредить отца от возможных его резких движений. Но это ужасно – начинать праздник с большой долей гадания: случится или пронесёт?
     Чокнулись за хозяйку, Дед начал хвалить всё подряд, что на столе, а Олег стал вспоминать детей, он знал, что это жене приятно, как они все вместе поздравляли маму, как, будучи маленькими, все сразу облепливали её и хорохорились друг перед другом, кто крепче её обнимет. Мама ласково улыбалась, тискала и каждого, и всех вместе, и они гурьбой смеялись и верещали от счастья. Дети дарили самодельные подарки, рисовали поздравительные открытки, и неважно, если они срисовывали чужие, но делали это искренне, и слова писали от своих детских сердец. И мама благодарила за самоделки и хранила их, выставляла в серванте, на книжных полках, везде, где можно было видеть их, особенно, когда дети разъехались. Подарки-самоделки и теперь стояли всё там же, они и теперь радовали. Вся семья в такой день сидела за столом, дети пили лимонад, чокаясь со всеми, и всем было тепло и весело – праздник. Только семейный праздник  пять раз в каждом году.   
     Олег помнил, что пока дети росли, они приглашали и бабушку с дедом на дни рождения детей, и угощали всю компанию лимонадом. Те приходили дважды. Они с Ольгой точно не знали причину, почему деды не стали откликаться на их приглашения к внукам, но те придумывали всякий раз отговорки. Как говорится, наше дело пригласить, ваше право отказаться… И Олег всякий раз вспоминал своих не доживших до внуков родителей, и жалел, что его дети оказались баз бабушки и дедушки. Будто бы есть?
     По второй, за детей, только налили, как и они, лапочки, все тут как тут. Ольга побежала к телефону, Олег тоже поднялся сказать детям пару слов. Они всегда, видимо, уславливались, звонили в одно время, друг за другом, хотя жили в разных местах: девчонки в Москве в своих квартирах, а сын даже совсем в другом городе. Поздравить маму и папу, поговорить с каждым – для всех них был праздник.
     Родители, возбуждённые разговорами, вернулись за стол, делясь радостью общения с детьми. Дед не спросил, как там дети, и так всё понятно, звонят, значит живы-здоровы.  Подняли за детей. Дед замешкался, смутился, протянул пустую рюмку зятю: «Налей».
     Опять вернулись к разговору, вспоминали детей, какими они были маленькими, какими они выросли разными, но остались ласковыми и родными… День рождения мамы… И дети её навечно, и она для них – всегда мама. Дед вставил пару своих слов, но больше поглядывал на коньяк, иногда, невпопад к разговору, прихваливал его, мол, хорошо пьётся. Олег такие реплики пропускал мимо ушей: он был хозяином в этом доме. Застолье постепенно успокаивалось, пора бы и к десерту перейти. Олег достал из холодильника специально заказанный торт. Ольга освободила от посуды и блюд стол, ушла греть чайник, заваривать чай.
     Дед недоумённо глянул на Олега:
     -- А за отца именинницы? Не выпили!
     -- А за отца – в следующий раз. – Олег твёрдо посмотрел на тестя.
     Тот захлопал глазами, заворчал чуть слышно: «За отца, значит, не надо, отец тут ни причём… ладно…».
     Он поднялся, ушёл в свою комнату – обиделся. Минут через пять, однако, вернулся, сел на своё место, опять поглядел на Олега, скосил глаза на бутылку, поворчал неслышно. Табачищем от него несло за три версты – курил в комнате, успокаивал обиду. То ли Дед забыл про просьбу не курить в квартире, то ли нарочно сделал это, чтоб показать, как он обижен пренебрежением его отцовства, но это случилось. Когда Ольга вошла в зал с чайниками, Дед даже не посмотрел в её сторону, сидел, опустив голову. Для него праздник кончился. Какой торт, когда коньяк ещё есть на столе?
     Ольга поставила чайники на стол, сказала мужу: «Режь торт» и вышла из зала. Олег, чуя неладное, оставил торт нетронутым и вышел вслед за женой.  Она одевалась в уличное, сказала только: «Проветри, пожалуйста, все комнаты, я – на свежий воздух. Не беспокойся…», и захлопнула входную дверь.
     Олег вернулся в зал. Дед, как ни в чём небывало, допил рюмку и демонстративно поставил её перед собой.
     -- Кто там пришёл? Ещё гости? Наливай тогда…
    Олег взял в руки бутылку.
     -- Фёдор Иванович! – сказал укоризненно и убрал бутылку в сервант.
     -- Чаю налить? – нарезал торт, положил на тарелку, подвинул тестю: «Торт…».
     Но тесть будто не слышал, проводил бутылку взглядом:
     -- Какой торт? Я торт не ем! Налей лучше немножко. – Он взялся за рюмку.
     -- Праздник кончился, любезный тестюшка. – съязвил Олег. Он не стал ничего объяснять, куда и почему делась Ольга, стал убирать со стола. Фёдор Иванович посидел минуту, понял, что наливать больше не будут, поднялся, ушёл в свою комнату. Олег знал, что тот будет делать дальше, прошёл следом. Фёдор Иванович, стоял у раскрытого окна с сигаретой во рту, чиркая спичкой. Спичка не зажигалась.
     -- Давайте помогу, -- Олег мягко, без тени недовольства всем предыдущим, взял коробок из рук тестя, сказал: «Я сейчас», и вышел. Через минуту вернулся.
     -- Так они у вас отсырели, Фёдр Иваныч, - глаза его чуть заметно смеялись: коробок весь был мокрым.
     Отдал спички тестю и возвысил голос:
     -- Курить вы в этом доме больше не будете! Сколько вам говорить? Как мальчик, дурака всё валяете! Болеет Ольга от вашего курения, а вам безразлично, вы же всегда главный, остальные – мелочь…! Выбросьте сигареты, они вам не нужны. Мне давайте, -- Олег протянул руку -- Федор Иванович всё ещё держал пачку в руке.
     -- Да кто ты такой! -- вдруг заорал он, -- сигареты ему отдай! Иди отсюда!.. хозяин… -- замотал кулаками, схватил Олега за руку, пытаясь развернуть его к двери. Олег, не теряя спокойствия, понимая, что силы неравные, сказал тихо и грозно:
     -- Фёдр Иваныч! Без рук!
     И Дед струхнул, спрятал пачку в карман, заворчал: «Сигареты отдай…ишь ты!». Гнев его, понятно, что наигранный, угас, он отвернулся от зятя, заметался по комнате, не понимая, куда слить всё то, что бурлило внутри, и что он умело взращивал в своё удовольствие.
     Олег оставил Деда в покое, сказал только: «Не закрывайте окна, пусть проветрится. Если будет холодно спать, скажете». И добавил: «Делайте, как я сказал! Здесь я командую!».
    
     Утром Дед не торопился подняться – всё равно один, хозяева на работе. Привёл себя в порядок после сна, пошёл на кухню, неожиданно увидел Ольгу.
     -- Ты почему дома?
     -- Здравствуй, папа, – сказала та спокойно, будто вчера ничего необычного и не было, -- садись завтракать.  Я – во вторую.   
     Ольга поставила перед отцом тарелки, налила чай, сама отошла, занялась порядком на кухне, тут работы всегда вдоволь для любой хозяйки. Дед ел молча, сказал: «Спасибо», когда закончил, поднялся уходить.  Ольга взяла пустые тарелки со стола.
     -- Присядь.
     Они сели за стол, Дед сложил руки на колени, понурил голову.
     -- Папа-папа! Как мне стыдно было вчера...    
     -- Чего? – отец так же спокойно отреагировал.
     -- Что ты не помнишь, когда у меня день рождения… Мне стыдно, -- она выделила это «мне», помолчала, собираясь с мыслями.  – Ты знаешь, когда мы с Олегом поженились, он в первый мой день рождения пришёл с работы с цветами, с тортом, а я спрашиваю: «Что за праздник?» У нас ведь дома, когда мы все, дети, были маленькие, мама никогда не устраивала нам праздники. Да, и подросли когда… Не Нинке, не мне. И свой тоже не праздновала. Только Жорке маленькому. Знаешь почему? Знаешь, конечно. Потому что тебя за праздничный стол сажать нельзя. Потому что ты человек, как человек, пока не выпьешь. А выпьешь, начинаешь куражиться, начинаешь над мамой… -- она не договорила, -- и нам доставалось. Только Жорку ты никогда не трогал. – Она говорила медленно, но так ровно, будто всё это давно и много раз переговорено, вжилось в неё, стало её болью и обидой, но такой давней, такой далёкой… -- Всё равно, случались какие-то праздники, день победы всегда отмечали, ты, ведь, военный. Вы с мамой тогда в Дом офицеров ходили, это обязательно… Как праздник, так всем достаётся, и всегда – маме. Даже Жорка это запомнил, теперь тебе тумаков даёт.
    Она остановилась. Дед не проронил не слова, опустил голову, тяжело, повинно вздыхал.
     «Зачем я ему это говорю? Пусть живёт, как умеет, как привык… А мы? Он же не сам по себе, он же к нам принёс свои порядки…».
     Отец глубоко вздохнул и негромко сказал, как бы в оправдание:
     -- Ты не помнишь… мы ведь всё для вас делали…
     -- Ну, да. Конечно. Одевали-обували. Кормили. Но теперь, когда мои выросли, я понимаю, чего нам в детстве не хватало – любви вашей. Ты мамой командовал, чтоб она с сына пылинки сдувала, а мы, старшие, на подхвате у мамы с заботами о Жорке. Ты всегда делили нас. Ты и моих детей всегда считал вторым сортом…
     -- Да что ты такое говоришь, чего выдумываешь? Когда это я так считал?
     -- А ты и не будешь помнить… придёшь, вроде к внукам, они – к тебе, а ты: «Включай, что там?» -- телик смотреть будешь. Да ещё ругаешься, если мы не включаем: «Ничем вы не интересуетесь!». А мы интересовались. Детьми. Пока дети не лягут, никакого телевизора. Только по выходным, только детские… Ничего, выросли…
     Ольга замолчала, собиралась с силами.
     -- Но тот случай… Если ты забыл… Уже Фидюнька был, внук твой. Настоящий внук, как ты никогда не забывал подчеркнуть! Как-то пришли с мамой к нам, праздник, наверное, октябрьские, даёшь всем нашим по десятке на мороженое. И тут же говоришь: «А Федюньке я дал двадцать, потому что он мой наследник!» Такое сказать детям!.. И не стыдно было!
     Федюня, Жоркин с Марией сын, был младше брата на год. Славный мальчик, дети его любили. В Дедовых замашках он не был виноват, скорее, он и не знал этого.
     -- Я пошутил тогда! – Дед помнил хорошо тот случай. Сразу понял, что сказал лишнего, промолчал, потому что именно так и думал, но теперь хотелось оправдаться.
     -- Пошутил, когда только сказал. Если сделал, это уже не шутка. А помнишь, как Олег тогда тебе заметил на эту твою глупость? Мол, дети дочери – это точно твоя кровь. А от кого родила невестка, ещё неизвестно. Хотя Федька, как зеркало, твоей породы… Так что, все твои, только ты этого не хочешь. Почему-то.
     Она опять глубоко вздохнула – тяжело было говорить, больно, что вот такой разговор приходится заводить с родным отцом.
     -- Я и за сына ещё раз в обиде. Он ушёл в армию. Первый год, все это знали, самый трудный, молодых больше кулаками учат старослужащие, особенно, если командир слабый. Ты и сам офицер, помнишь, как это бывает. И сынок пишет: «Скажи дедушке, пусть мне напишет». Мне писал, потому что ты на его письма не отвечал… В то же время и Федьку призвали, ему ты, конечно, писал! Я тебе про своего сказала, а ты: «У меня есть, кому писать…». И ещё говоришь, что не делишь… Да что теперь… Только себя успокоить…
     -- Ты неправа, мне тогда некогда было, и Федюнчик, он ведь младше… -- Дед засопел, он не ожидал, что дочь станет укорять его, считал, что этого не заслужил…
     -- Кстати, где теперь твой наследник? В курсе?
     -- Где же ему быть? Наследовать ещё рано, что ты мелешь? Придёт время…
     -- А-а-а, ты не знаешь, наверное. Наследник, может и есть, и имя твоё носит. Захочет ли быть твоим наследником? Дом? Что для него дом, если ему стыдно твою фамилию носить? Из-за отца – алкоголика? Фамилию же он не просто так поменял. Стыдно Федьке. Жоркина Мария давно замуж вышла, и муж у неё хороший, усыновил Федюню, даже метрику заменили. Теперь написано, что муж Марии – отец его, а Жорка твой только «биологический отец»! Вот, не знаю, сменил ли он отчество…
     -- Жорка наш, а не мой! – В горячке Дед заторопился, не сразу сообразил, что сказала Ольга, а когда до него дошёл смысл сказанного, Фёдор Иванович побледнел, похоже было, что задохнулся, воздуху не хватает, замотал руками… Вдруг слёзы сами покатились по его небритым щекам, закапали с бороды на стол.
     -- Ты что, не знал? -- Ольга не думала, что Деда не предупредили, не стала бы «добивать» его такой новостью. Но вспомнила все свои обиды, не за себя, за детей, и тоже заплакала.
     Они сидели за столом, отец плакал тихо-тихо, не утирал слёз и даже, как будто, не дышал, дочь заливалась слезами, громко всхлипывала, и в какой-то момент рыдания всколыхнули её тело, она уже не смогла молчать. Вспоминала о старой обиде, которую не могла простить много лет.
    -- Вы для нас всё… Учиться мне не давали… Если бы не Олег… Мы тогда у вас жили. В медучилище – обязательно очно, приеду на один выходной, только и слышу: «Мне тяжело, бросай учёбу, занимайся сыном». Я помню, как Олег тогда сказал вам, чтоб от меня отстали: «Оля всё равно доучится!». Не знаю, как уж он управлялся, но говорить мне перестали. А как я закончила, мы сразу ушли от вас, от этих разговоров, от ваших бесконечных разборок. Если помнишь, тогда Олег общежитие выпросил, и мы ушли втроём на пятнадцать метров, печка в комнате, дрова… Ночью поднималась топить, чтоб дети не мёрзли… А как Жорка со своими уехал, позвали вы нас в свой пустой дом с газом, отоплением, четыре комнаты, веранда? А нас стало четверо, потом пятеро… И печка из комнаты никуда на ушла…
     Дед перестал плакать, приободрился неожиданно:
     -- Врёшь ты всё про Федьку. Не может он…
     -- У Жорки спросишь. Если осмелишься.
     Ольга перевела дух. Решила, может успокоит сердце, если всё выльет из себя. Новая обида за вчерашнее подстегнула к разговору. Она понимала, что отец не станет другим, что и вспоминать, и каяться теперь ему… зачем? Пусть только не мешает им с мужем жить своей жизнью…
     Она уже не смотрела на отца, она и говорила теперь не с ним, она и маму вспоминала с жалостью и огорчением: «Ну что ж ты бабушка, это же твои «цветочки», как же ты обделила себя и их взаимной любовью…». Сердце сжалось, и слёзы опять застелили глаза.
    -- Не могу без слёз…-- она всхлипнула, -- Олег только уехал на пол года, маленькая заболела. Грудь не берёт, накормить не могу, и дышит еле-еле, а ей ещё годика нет.  Держу её на руках, не знаю, что делать, как спасти… а она уже почти не дышит, и никто не может понять, отчего, что с ней… Чувствую, теряю её, лапочку, прижимаю к себе, разговариваю с ней: «Моя ласточка, моя маленькая, ну, что с тобой, почему не берёшь сисичку, почему не кушаешь?» И сказать не может, моя крошечка, глазки не открывает.… Бросила старших, снова уехала в больницу: «Вы же медики… сделайте что-нибудь… маленькая уходит…» -- Ольга замолчала надолго. Она снова переживала тот ужас, когда сердце разрывается… родной комочек угасает… Как влить в неё свою жизнь? Прижимаешь её к себе, хочешь защитить кровиночку хотя бы руками -- от чего, от кого? А сделать ничего не можешь… Как потом жить?.. -- Слёзы и теперь текли так, словно на руках всё ещё лежит её больной ребёнок, словно всё повторилось… не дай бог…
     -- Хирург один посмотрел в горлышко, вскрыл нарыв… Я держу её, лапочку, мою крошечку, и она задышала… -- Ольга всхлипывала, постепенно успокаиваясь, даже улыбнулась, вспоминая, -- Глазки открыла и заплакала… Как я обрадовалась, что она плачет… Кушать стала, маленькая, золотце моё… Ещё не совсем окрепла, а у меня декрет кончился, на работу выходить надо. К кому мне пойти? – Ольга перестала шмыгать носом, помолчала, приходя в себя. Вздохнула:
     -- Родные бабушка и дедушка есть… Пришла: «Мама, мне бы только по пол дня, одну неделю два дня, другую – три. Только по пол дня». Тогда вы с ней уже сами жили, Жорка с Марией уехали, думали, у них наладится. И что мне родная мама сказала? – Ольга жёстко посмотрела на отца. -- Царство ей небесное. «Родила третьего – бросай работу…». А жить? Вы нас кормить будете? И ты тогда рядом был. «Мы для вас всё…». «Маленькая ещё слабенькая, -- объясняю, -- мне бы только по пол дня…». Заплакала и ушла. «Родная бабушка…». Вот и думай: «Родная?». Соседка помогала, или я старшую на это время брала из садика, чтоб была с маленькой, а ей только четыре с половиной… Бегу со смены, сердце болит, что там дома, как управились? Всё ли в порядке? А вы, родные бабушка и дедушка, всё выясняете, о чём бы поругаться… -- Ольга презрительно посмотрела на отца. -- Скучаете, видно… Так что, спасибо, папа, -- съязвила, -- выросли ваши внуки…
     Дед слушал, и непонятно было, трогает его разговор, или нет. Спокойствие, безразличие и отстранённость от сказанного разгладили морщины на его лице. Он уже достал сигарету, крутил её в пальцах, нюхал табак.
     -- У тебя спички есть, -- спросил негромко, -- а то мои мокрые, крошатся.
     -- Сейчас дам, только курить ты в квартире не будешь! – Голос Ольги зазвенел. – Потом сходишь, погоди ещё немного, потерпи. Я к чему весь этот разговор… Папа! Когда уж ты угомонишься, когда ты поймёшь, что ты не самый главный на земле!? Даже для меня! Ну что тебе у нас не живётся, о чём ты скучаешь здесь? Испортил мне день рождения… Почему ты не веришь, что мне действительно плохо? Задыхаюсь я от дыма. И Олег просил, а ты: «Я… я…». Уважать надо порядки в доме, который не ты построил, но пришёл жить. Прости, что приходится говорить это тебе, старому человеку…
     Она принесла спички. Выговорилась, успокоилась, поняла: говори не говори, всё одно. Надеялась – запомнит. Ей самой хотелось забыть всё. Забыла бы, да напоминает Дед… «Даже называть его отцом язык не поворачивается…».
     -- Я сейчас уйду, перекушу только. Ты обедай, всё приготовлено, подогрей, не ленись. И прошу тебя… -- она не договорила, и так иного сказано, и так понятно.
 
    Работа в этот день задержала Олега, а он и не торопился, знал, что жена тоже придёт позднее. Не хотелось встречаться лишний раз с Дедом с глазу на глаз. Разговоры с ним бесполезны, живёт и пусть живёт, родственник, всё-таки. Тепла от общения с ним немного. В шахматы Дед больше не звал. Даже газет не просил. Находит, чем заняться, и бог с ним. Лишь бы Ольга чувствовала себя хорошо.
     Он зашёл в квартиру и удивился: Дед, который назойливо лез в глаза, когда зять появлялся дома, где-то тихо сидел. «Отходит после вчерашнего?» Телевизор не работал, дверь в комнату Деда была закрыта. Олег не стал его тревожить, решил, что тесть «отмаливает грехи». Стал готовить ужин, ожидая жену.
     Ольга пришла возбуждённая, готовясь ко встрече с отцом: мало ли как он встретит, могло быть по-разному. Ничего не спросила у мужа, ничего не сказала.
     Подошла в двери Дедовой комнаты, постучала:
     -- Папа, иди кушать.
     Тишина. Обычно Дед не торопился, но не заставлял ждать. Ольга открыла дверь – комната была пуста.
     Ужинали молча. Олег не знал о разговоре жены с отцом, Ольга оставила разъяснения «на потом», не желая портить ужин. Убирала посуду, привела стол в порядок после ужина, взялась вымыть плиту. Откладывала разговор, не зная, всё ли говорить. Да и зачем?

     Потом собралась с духом, стала рассказывать, но подробности опустила.
     -- Слёзно просила: «Не кури». Долго, правда, говорила, много чего из его выходок припомнила. Слово это – «выходки» даже неудобно произносить про такого старого человека. Но по-другому не скажу. Вот человек! Пошёл, наверное, домой, к Жорке «любимому», выяснять про Федюню.
     -- А что про Федьку?
     -- Сказала ему про фамилию. А он не знал, видимо, занервничал, а потом решил, что я подкалываю его, что это брехня. Не верит.
     -- Ему и с Жоркой плохо, и у нас не по его. – Ольга рассуждала беспристрастно, холодно, безжалостно. -- Сам старался сделать сына лучше всех. Даже мне с детства было ясно, что получится. Но у отца – Жорка лучше всех, все вокруг дураки, ничего не понимают. Теперь не знает, что делать.
     -- Не огорчайся, Лёк, -- Олег обнял жену, -- свои руки не подложишь. Деда не переделаешь, да и надо ли тратить силы? Завтра заеду, посмотрю, что и как на Яблоневой. Если что, Жорка такой же трус, смогу «убедить».
     -- Понимаешь, Олег, вроде бы нужно было сказать, вроде бы, я права. Это он провоцирует на разборки, играется, скучно ему без этого. А чувствуешь себя гадко, будто выгнала его из дома. Как быть? И не сказать нельзя…
     Помолчали. Думали про Деда. Ольга с огорчением, Олег – в убеждении, что и огорчаться не стоит. Такой уж он, никуда не денешь…
     -- Помнишь, был такой фильм – «А если это любовь»? Я смотрел его, мы с тобой ещё на встретились.
     -- Да, я видела. С Жанной Прохоренко.
     -- Помнишь: дети, и чувства непонятные, пошли в лес погулять. И всё. Даже за ручку взяться постеснялись. А мать девочки разоралась: «Такая-сякая, что позволяешь?» Или, что она там кричала… Я к чему. Тогда я, парень, уже знал: когда будут у меня дети, не «если», а «когда» будут у меня дети, я так поступать не должен. Дети наши выросли, признаюсь, я не всегда справлялся с какими-то своими эмоциями. Но старался, вспоминая ту девочку, ту маму… Ты не обижайся, но Дед, похоже тот фильм не смотрел.  Во всяком случае, таких выводов он не делал.
     -- Что ж, какой есть. Жаль его. -- Жена ушла в спальню,
     Олег взял книжку. Но не читалось. Думал, как завтра появится па Яблочной, что увидит, от этого зависит, что придётся делать.
     Он уже был на Яблочной, видел Жорку. Вернее то, что он сотворил с домом. Ольге, конечно, не рассказывал, да и не стоило: она болезненно воспринимала то, во что превратился братик, забавный, смешливый и ласковый мальчик из её детства. Жорка лежал на диване в одежде, в обуви. Диван не был раскрыт, ковровая подстилка, покрывающая диван, сползла из-под него, наполовину валялась на полу. Тут же на полу стояла и открытая бутылка водки, которую Жорка, похоже, не поднимаясь, доставал рукой. Вокруг стояли, были разбросаны, валялись, наверное, более десятка бутылок разного калибра.  Сам он то ли спал и в полусне, или в полузабытьи, почувствовал, что кто-то вошёл, потому что, не раскрывая глаз, пробормотал: «Это ты, Дед?», и отключился. Зрелище гадкое, не стоило рассказывать Ольге. На кухне столик, за который в лучшие времена садились поесть, был завален грязной посудой, среди которой лежали отломленный кусок засохшего батона и остатки варёнки, которую грызли прямо от целого куска, не отрезая. Запах кислятины гнал прочь отсюда. Никто не мыл посуду, не убирал со стола, не наводил порядок… В пустом холодильнике стояла кастрюля, крышка лежала рядом – остатки чего-то мясного в покрытом плесенью бульоне…  Не было свежих следов, что Жорка что-то ел. Да ему, похоже, и не надо было есть… Об этом тоже Олег не стал рассказывать жене.
     «Лежит ли на Яблочной Жорка, иди очнулся и уехал, что возможно, неважно. Дед увидит это, скорее всего убрать за Жоркой сил у него не хватит. Это сделаю сам, Ольге всё же не стоит заходить туда раньше меня. Когда Дед жил один, и поесть готовил кое-что – много ли ему надо?
     Но теперь, если Жорка там, готовить он не будет, значит Деда надо бы кормить. Кастрюлю нести нельзя, Жорка пьяный залезет, перепортит всё. Наверняка, не будет ставить в холодильник… И Дед опять будет голодный… Что-то разовое: отец поел, и посуду унесла… Три раза ежедневно… не набегаешься… Ладно, посмотрю обстановку, обсудим…».
     Вот тебе и «человек – кузнец своего счастья», как писали в стенгазетах когда-то.
                2026