Удачи вам

Пустой зал филармонии тонул в густых вечерних сумерках. На сцене, освещённой одинокой лампочкой, страдал рояль, за которым сидел пианист — молодой человек с измученным лицом и пальцами, которые, казалось, жили отдельной, куда более насыщенной жизнью, чем их обладатель. Отрывки звуков взлетали к лепному потолку, бились о пыльные углы и падали вниз, разбиваясь о пустые кресла.

Вдруг в одном из рядов скрипнуло. Пианист вздрогнул, и замер.
Из полумрака, плавно покачиваясь на невидимых волнах житейского моря, выплыла фигура. Это был господин почтенного вида, одетый с той вызывающей элегантностью, которая выдаёт либо крупного дипломата, либо человека, чья биография зафиксирована исключительно в закрытых архивах.
На нём был безупречный двубортный пиджак, белоснежная сорочка без галстука и туфли цвета спелого апельсина, сиявшие так, словно их полировали слезами обманутых вкладчиков.
— Браво, маэстро! — звучным басом произнёс незнакомец, неторопливо приближаясь к сцене. — Чисто! Какая экспрессия! Сам покойный Антон Рубинштейн, будь он жив, безусловно, укусил бы себя за локоть от зависти.

Пианист нервно поправил очки:
— Вы... вы кто? Я на репетиции.
— Я…настройщик человеческих душ, — скромно представился гость, легко, по-юношески взбегая на сцену. — Можете звать меня Семён Семёнович.
Или просто — Барон. В определённых кругах, где ценится глупое косноязычие, высокий полёт фантазии, моё имя произносят с благоговейным придыханием.
Он подошёл к роялю, небрежно отодвинул полу пиджака, продемонстрировав массивную золотую цепь, и уставился на руки музыканта.

— Я наблюдаю за вами последние двадцать пять минут, — Барон вальяжно облокотился на крышку рояля. — И сердце моё, искушённое в битвах с Уголовным кодексом, обливается горючими слезами. Разрешите узнать, сколько вам платит это богоугодное заведение за вечерние пытки глухонемой клавиатуры?
— Сорок рублей за концерт... — пролепетал пианист, гипнотизированный сиянием перстня на пальце гостя.

Барон картинно схватился за сердце, посмотрел на потолок, словно призывая в свидетели всех небесных ангелов.
— Сорок рублей! Боже мой, какая низость, какая пошлость! За эти деньги даже попугай в зоопарке не будет чирикать! Молодой человек, ответьте мне как художник художнику: зачем ты этой ерундой занимаешься с такими золотыми руками?!
— Это, это…музыка... — обиделся пианист, пытаясь распрямить спину. — Бах, Бетховен, Шопен... Великое наследие!

Барон горько усмехнулся, и в его глазах блеснул огонёк истинного задора. — Наследие — это то, что оставляют купцы первой гильдии своим безумным вдовам. А у вас в руках — не просто пальцы. Это же божественный инструмент!
Я смотрел, как вы берёте эти ваши арпеджио. Хватка — феноменальная. Чувствительность подушечек. И вы тратите этот дар на то, чтобы развлекать глухих жён местной номенклатуры?
— Но я учился семнадцать лет... Школа, консерватория...
— Это всё предбанник бедности, — отрезал Барон, взмахнув рукой. — Дорогой мой! Мир полон запертых дверей, замков и несправедливо распределённых материальных благ. Взгляните на свои руки под другим углом.
Это же ключи от рая! Вы понимаете, что с вашим слухом и вашей моторикой вы могли бы слушать шёпот дисковых замков, как любовную серенаду?
Вы бы открывали сейфы с той же лёгкостью, с какой открываете крышку этого несчастного ящика со струнами!

Пианист ошарашенно смотрел на этого гражданина. В его честной, высушенной науками голове начали путаться понятия.
— Вы предлагаете мне... красть? — прошептал он.
— Зачем так грубо? — поморщился Барон. — Я предлагаю вам великую симфонию экспроприации.
Представьте: ночь. Особняк какого-нибудь новоявленного миллионера, заработавшего свой капитал на продаже фальшивого заграничного товара.
Мы входим. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем каминных часов.
Вы подходите к стальному шкафу. Прикасаетесь пальцами к холодному металлу. Вы не просто крутите диск — вы импровизируете! Ловите тончайший щелчок, как фальшивую ноту в оркестре! Один поворот влево — фа-диез, два вправо — ми-бемоль... И — вуаля! Занавес поднимается, публика в моём лице неистово рукоплещет, а внутри нас ждёт гонорар, на который можно купить три консерватории вместе с ректором и буфетом с тётей Клавой!

— Но это же против закона... — уже менее уверенно возразил пианист.
— Дорогой маэстро, — великие комбинаторы не нарушают закон, они играют на его струнах, как вы на своём рояле. Подумайте о масштабе! Что вас ждёт здесь? Ревматизм, зависть коллег  и вечная диета из синих макарон.
А со мной? Ривьера! Бескрайний океан и личный рояль из чёрного дерева на вилле, вы будете играть исключительно для собственного удовольствия, а не ради холодных сосисок в буфете!
Пианист посмотрел на свои пальцы. На мгновение ему показалось, что они действительно рождены для чего-то большего, чем бесконечные этюды.
В воображении промелькнул образ пальм, колышущихся в такт рахманиновскому концерту.

Он поднял глаза на Барона, в которых читалась опасная, романтическая решимость.
— И... что, часто приходится слушать эти... замки?
Барон удовлетворённо улыбнулся, вынул из кармана пиджака дорогой портсигар, щёлкнул крышкой и протянул пианисту сигарету.
— Каждый божий день, мой юный Моцарт. Каждое дело — это премьера.
Но, увы... — Барон вдруг посмотрел на часы и вздохнул с лёгкой грустью артиста, покидающего подмостки. — На сегодня всё. За углом меня заждалось такси с включённым счётчиком, а время, — это деньги, которых у нас пока нет в должном количестве.

Он соскочил со сцены, повернулся и отвесил театральный поклон.
— Храните свои руки, маэстро. Не забивайте их гвоздями быта. И если судьба окончательно прижмёт вас к канифоли — ищите Барона в ресторане «Столичный». Там умеют ценить настоящее искусство.
Яркий пиджак растворился в темноте филармонического выхода. Захлопнулась тяжёлая дубовая дверь.

Пианист остался один под голой лампочкой. Он долго смотрел на клавиши, потом перевёл взгляд на свои «золотые» руки. На секунду замер, а затем с невиданной ранее яростью и блеском обрушил пальцы на клавиатуру, выдав такой пассаж, от которого старый рояль испуганно, но гордо вздохнул всеми своими струнами.

Пророчество Барона сбылось с пугающей точностью ровно через три недели. Директор филармонии, человек с душой амбарного замка и лицом переваренного пельменя, урезал Сергею ставку.
Когда в кармане остались лишь два унылых медяка и контрамарка на дневной концерт ансамбля народных инструментов, ноги сами привели его к сияющим витринам ресторана «Столичный».

Там царил разврат: пахло жареной осетриной, заграничными духами и крупными неприятностями. Барон обнаружился в глубине зала. Он сидел за столиком, уставленным бутылками с затейливыми ярлыками, в окружении девиц томного вида и одного крепкого молодого человека с лицом профессионального боксёра.
— Ба! Кого я вижу! — Барон материализовался из шампанской пены и табачного дыма, раскинув руки для объятий. — Пианист вернулся! Маэстро, бросьте свой унылый футляр на съедение официантам. Садитесь, откушайте рябчика.
И, как видите, места в первом ряду ещё есть!

Девицы были немедленно отправлены «пудрить носики», боксёр растворился в полумраке, а Сергей, багровея от смущения, изложил Барону свою финансовую драму.
Тот выслушал его с выражением глубочайшей скорби, то и дело прикладывая к глазам шёлковый платок.
— Какая несправедливость! — воскликнул он, когда Сергей закончил. — Травить гения голодом — это излюбленная забава отечественной бюрократии.
Но довольно! Судьба сама привела вас под мои знамёна. Сегодня ночью у нас большая премьера. Спектакль  «Укрощение строптивого шкафа».
Вы приглашены на роль первой скрипки.

Ровно в полночь чёрный шикарный лимузин доставил соучастников к особняку гражданина Кийко — председателя закупочного кооператива.
По агентурным данным, тот хранил плоды своих неутомимых трудов не в банке, а в массивном немецком сейфе, вмонтированном в стену библиотеки.
— Объект, — шептал Барон, аккуратно орудуя фомкой у тыльной двери особняка, — человек на редкость безвкусный. Нажил миллионы на поставках гнилой капусты и огурцов для нужд армии, а в доме — ни одной приличной картины.
Наша миссия, Серж, носит сугубо санитарно-эстетический характер.
Мы изымаем излишки золота, чтобы направить их на развитие... ну, хотя бы вашего таланта.
Дверь тихо поддалась. Внутри пахло дорогой кожей.
В библиотеке, замаскированный под невинный шкафчик с портретами классиков, их ждал сейф. Он выглядел монументально, как постамент памятника.
— Вот он, наш капризный рояль, — Барон нежно похлопал стальную дверцу. — Комбинация из четырёх цифр. Мой верный соратник, лом, здесь бессилен — нужен абсолютный слух. Слышите, Серж? Здесь нужна ваша ювелирная работа.
Сергей сглотнул слюну. Сердце его колотилось.
— Я... я не знаю, что делать.
— Вспомните Баха, маэстро! — горячо зашептал Барон, подталкивая его к сейфу. — Представьте, что это настройка инструмента. Закройте глаза.
Слушайте металл. Каждая цифра — это микроскопический зазор.
Когда штифт западает в паз, сталь поёт. Она издает едва уловимый щелчок.
Для обычного человека это тишина. Для вас — нота «до» пятой октавы! Начинайте, Серж.

Пианист замялся, но затем, повинуясь какому-то странному, азартному импульсу, шагнул вперёд. Он снял перчатки. Его «золотые руки», привыкшие к бархатному сопротивлению клавиш, коснулись холодного, бездушного сейфа.
Барон затаил дыхание, вытащив из кармана массивный хронометр.

Сергей закрыл глаза. В комнате воцарилась звенящая тишина.
Первый оборот шёл туго. Сергей крутил его медленно, буквально миллиметр за миллиметром. В ушах шумела кровь, но вдруг сквозь этот шум он поймал звук.
Это был даже не щелчок, а лёгкий, почти призрачный вздох металла.
— Есть, — шепнул Сергей. — На цифре двадцать два. Звук... как будто струна лопнула у пианино.
— Браво! — одними губами выдохнул Барон. — Первая фигура балета исполнена! Продолжайте, ради всех святых!
Сергей вошёл во вкус. Дисциплина, взращённая годами изнурительных репетиций, взяла своё. Он не думал о тюрьме, о милиции, о Кодексе.
Для него сейчас существовала только задача — настроить этот упрямый, глухой инструмент. Диск крутился в обратную сторону.
«Щёлк»
— Сорок один! — скомандовал пианист.
— Поразительно, — бормотал Барон, записывая цифры в блокнотик. —
Настоящий Паганини! Третий диск поддался через три минуты.
Сергей действовал как в трансе. Его пальцы безошибочно ловили микроны зазоров внутри стального чудовища. Оставался последний, четвёртый рубеж.
И тут на улице, прямо под окнами библиотеки, раздался тяжёлый, размеренный шаг ночного сторожа. На стене качнулся луч фонаря.

Барон мгновенно подобрался, рука его скользнула во внутренний карман, где угадывался тяжёлый силуэт «на всякий пожарный случай».
— У нас ровно тридцать секунд, пока этот гений свистка обогнёт клумбу.
У Сергея вспотели руки. Подушечки пальцев скользили по металлу.
Он потерял волну. Крутанул диск — тишина. Ещё раз — ничего.
— Спокойно, маэстро, — голос Барона звучал удивительно ровно и даже убаюкивающе. — Представьте, что это экзамен в консерватории.
В ложе сидит сам Чайковский. Он суров, но справедлив. Возьмите себя в руки. Финальный пассаж!
Сергей выдохнул, вытер пальцы о брюки, снова припал ухом к холодной дверце и резко, уверенно крутанул. Внутри сейфа что-то звонко и чисто звякнуло, словно серебряная ложечка ударилась о хрустальный бокал.
— Пятьдесят семь! — прошептал Сергей.
Барон рванул на себя тяжёлую рукоять. Стальная дверь со вздохом покорности распахнулась.

Внутри, стройными рядами, как ноты на бумаге, лежали пачки новеньких червонцев, золотые монеты и бархатные мешочки с тем, что Барон поэтично называл «лучшими друзьями девушек».
— Финал! — торжествующе объявил Барон, молниеносно сгребая содержимое в сумку. — Чистая победа при полном непротивлении сторон! Сергей, вы превзошли мои самые смелые ожидания. Ваше исполнение было безупречно.
Ни одной фальшивой ноты!

Через десять минут они уже сидели в автомобиле, улетающем в предрассветный туман. Барон, благоухая торжеством, отсчитал из сумки увесистую пачку и протянул Сергею.
— Вот ваш гонорар, маэстро. Здесь ровно три тысячи рублей.
Плюс премия за скорость и железные нервы. Обратите внимание: никаких вычетов за профсоюз и подоходный налог. Чистый продукт свободного искусства!

Сергей держал в руках деньги — сумму, которую в филармонии ему пришлось бы зарабатывать примерно до конца столетия. Руки слегка дрожали, но это был не страх, а трепет победителя.
— И... что теперь? — спросил пианист, глядя на Барона. — Куда мы едем?

Барон весело рассмеялся, похлопав его по плечу.
— Не всё сразу, мой юный Шопен! Сначала мы купим вам лучший фрак в этом полушарии. Затем мы снимем концертный зал в столице.
Вы сыграете своего Рахманинова так, чтобы все критики сошли с ума от восторга. А если они откажутся писать хвалебные рецензии... что ж, у нас теперь есть ключ к их личным сейфам!
Карету мне, карету!