Субботним утром на Удельной продолжение

Субботним утром на Удельной (продолжение)


Чуть меньше года прошло со встречи с Сизым на Удельной. Даже не встречи, а эпизода короткометражки, конец которой утвердил тезис о тесном мире и городе, в котором все, кто долго в нем живет, так или иначе знакомы.

 Падал черемуховый снег. Петербург, омытый дождем, раскрасился яркой палитрой весеннего цветения.

Ожидая сына, я сидел в припаркованной у школы машине. Внезапно слух уловил стремительный поток азиатской речи, за которым последовала русская скороговорка. Это напоминало фольклор, приправленный блатным жаргоном. Интонация показалась знакомой.
 
Пришлось выйти и направиться в сторону соседнего дома. Шум, доносившийся от пункта выдачи Ozon, походил на оживленный, но вполне мирный спор. Вскоре все стихло.

Я узнал его сразу. Зрительная память хорошая. Но как узнал меня Сизый? Тут-то, что он делает? – промелькнуло в голове.

И вот он уже машет рукой.

— Я тебя сразу признал, — кричит, широко улыбаясь, Сизый.

На этот раз почти трезвый, без прежней обреченности, даже помолодевший. Непромокаемая куртка, спортивные штаны, кроссовки – вид вполне опрятный. Лишь легкий спиртовой амбре выдавал в нем, прошлогоднего, чудаковатого маргинала. В толпе я бы наверно его и не узнал. И все же прежний Сизый проглядывался: засохшая белая пена у нижней губы, криво сточенные зубы, улыбка и затуманенный с хитрецой взгляд, как будто что-то знаешь, но помалкиваешь. В общем, посвежевший и опрятный Сизый предстал передо мной, с полтора литровой бутылкой минералки в руках.

 И с хода, как заученная роль:

— Одесса — мама, Ростов— папа…

— А Питер? — вклинился я.

— А… Питер… столица мира… город, построенный на костях, переживший блокаду, — прошепелявил Сизый.

— Хочешь анекдот? Ты же знаешь, как я умею анекдоты рассказывать. Хорошо я рассказываю? А? А улыбаюсь как? Хорошо я улыбаюсь?

— Да помню, анекдот про Ленина в прошлый раз…

— Теперь давай про попугая на Дерибасовской. Только за мимикой моей следи… Мне деньги не нужны… Мне выговориться надо…

— Погоди, — говорю, — ты как тут оказался?

— Так я в ГАИ местное заехал. Здесь, через дорогу… Я ж раньше на Профессора Попова, дом 46, жил и всех в Управлении ГАИ знал. И почти всех районных начальников. Я вообще много чего знаю, но много о чем молчу…

— Попова, 46 — это та легендарная желтая сталинка напротив ГОР ГАИ?

— Она самая, — царапая коросту возле губы, ответил Сизый. — По старой памяти сюда, в Выборгский, к знакомому заехал… Сейчас живу на Художников. Гуляю по старым адресам… Я же сам военный, подполковник… только переломанный весь…

Он потрогал правую штанину, и мне показалось, что она пуста. Кстати, меня Вадик зовут, — представился Сизый.
— Так хочешь анекдот? — не отставал он.

 Я кивнул.

— Ну слушай… Идет по Дерибасовской основатель Одессы Хосе де Рибас… Видит, сидит попугай… на Хазанова похож.

Я задумался. Вернее, провалился в какие-то свои мысли, почти не слушая, что он говорит.
Причем тут Сизый? Что за теснота мира? Почему-то вспомнилась Одесса образца 1990 года, молдавский Тирасполь, промелькнул перестроечный Ленинград, задрипанные автоматы с газировкой, газетные стенды, беляши из металлических ящиков на Невском, фруктовый стаканчик за семь копеек. Вспомнил, как спустя двадцать лет после школы встретил одноклассника Саню Дорохина в аэропорту Рима. Преследует же меня теснота мира. Неужели только со мной так происходит?

 Теснота мира преследует меня даже в Риме… Похоже на какой-то каламбур.

 Чувствую, тянут за рукав.

— Так он значит его спрашивает: «Попугай, ты по-немецки волочешь?» — «ЯЯ», — отвечает попугай. — А по-французски шпрехаешь? (забавно сжимая губы в трубочку, скопировал попугая Вадик) — «УВИ, УВИ», — отвечает попугай.

 «Хорошо, — говорит Хосе де Рибас. — А может, ты сученок, и ивритом владеешь?».

 Попугай отвечает: «Ты, батя, на рубильник мой взгляни…».

— Ну как, хорошо я рассказал? — спросил Вадик, расплываясь в улыбке и все больше мне напоминая улыбающегося Дуримара из «Золотого ключика».

— Отлично! — ответил я, пытаясь прийти в себя.

— Ну как я улыбаюсь? Только выслушай меня… Я от души говорю… Я много чего знаю, много чего не говорю… Кекс и секс — в чем сходство?

— Напомни.

— И там, и там замешаны яйца! — Вот еще анекдот. За мимикой только следи…. Я от души буду говорить… Муравей женился на слонихе… Кстати, до профессора Попова, 46, я жил на Суворовском, — вставил Вадик.

— Что, всех ментов из управления на Суворовском знал? — поддел я.

— Я многих и многое знаю, только многое не говорю,- с интонацией чуть обиженного карманника Кирпича ответил Вадик.

— Так вот, муравей женился на слонихе…

— Уже смешно. Это старый, кажется, анекдот?

— Не новый. Ну ты слушай…. И за мимикой следи. Не отвлекайся. Женился муравей на слонихе. Ночь с ней переспал. А к утру она ноги протянула. Да уж!,—восклицает муравей,—пять минут кайфа и теперь всю жизнь могилу копать.

— А! Нормально?

— Послушай меня, Вадик,— говорю,— ты если и правда на Попова жил, так через Малую Невку гребной клуб «Знамя». Почти напротив твоего дома… И ЛДМ по правую руку… Ты, наверно, гребцов должен знать?

— А… гребцы. Академисты, каноисты, байдарочники,-обрадовался Вадик. Малая Невка кипела от их весел… «Ноги резче, руки быстрее».  Как не знать. С Дружковым Володей знаком.

— Не может быть? Не верю.

— Зуб даю. Компанейский мужик, душа.

— Умер недавно, — говорю я. Жил недалеко отсюда, на Тихорецком.

— Видишь, как тесен мир,-энергично произнес Вадик.

— Знаешь, что Дружков директором «Энергии» был?

— Знаю. Легендарный гребной клуб «Энергия». Раньше «Чайка» назывался. До революции. Теперь на его месте судьи конституционного суда живут. На «Роллсах» некоторые п… ездят. Все, все, все молчу. Не могу многого говорить. Я много чего знаю, много чего не говорю…

— Старик… — заговорщицки улыбаясь, начал Вадик. Выручи по старой памяти… А? чем можешь. Он вытянул руку и подставил ладошку.

— Много не дам. Вот держи все медяки. Все, что есть, — сказал я и выгреб из кошелька мелочь, которая оставалась.

— Спасибо, — поблагодарил Вадик и кошачьим движением спрятал монеты в карман.

— Я коротенько. Про Холмса. От души… Выговориться хочу.

— Что там за ужасный вой, Холмс, собака Баскервилей? — спрашивает Ватсон.
— Элементарно, мой друг, это миссис Бэрримор откармливает сэра Генри…(он сделал паузу и закричал) ГРЕЧКОЙ…

— Давай еще один. Коротенько…

— Ты не устал?

— Нет, я только размялся.  Слушай внимательно…— Ватсон, когда вы перейдете Каменноостровский у «Ленфильма» и пройдете метров двести по Малой Посадской, то получите звездюлей.

— Но Холмс! Почему? Откуда вы это знаете?

— Элементарно, Ватсон. Неделю назад я выеживался там в вашем пиджаке.

 Долго могу про Холмса рассказывать. Часа два, наверно. Как я улыбаюсь? Я хорошо рассказываю?

— Чудесно улыбаешься и хорошо рассказываешь. Знаешь, о чем тебя спросить хотел?

— Ну, спрашивай. Отвечу от души, если смогу.

— Скажи, когда тебе лучше жилось, тогда или сейчас?

— А мне без разницы… что тогда, что сейчас. Улавливаешь мою мысль?

— Сейчас говорят: «Я тебя услышал». Давай иначе спрошу. У нас есть будущее?

— Будущее?  А у нас его никогда и не было. Ни тогда, ни сейчас. Будущее — это наши поделки, изобретения, дела, картины, стихи и всякая другая фигня. Вот, к примеру: было ли будущее у Модильяни? Нет, наверно. Рисовал за еду. Сейчас бы сказали: «за муку».
А будущим, вернее продолжением, стали его картины. Мы живем каждый в отдельности от них… Он показал пальцем вверх… Они в своем мире и сами по себе… мы в своем. Нам бы только не мешали. Твори, делай что можешь и на что сил хватит, не злись ни на кого… Честь тем, кто, на зубах, тянет лямку. Так может только сильный,-закончил мысль Вадик.

— А ты как живешь?

— А я давно придумал свою формулу. В ней и обитаю. Мое будущее — ногами вперед…Хотя… может анекдоты останутся.

 Мне стало холодно. Вспомнил, что стою в одной футболке.

— Ладно, Вадик, давай прощаться. Пора ехать.

— Ну, тогда до новых, как говорится, встреч.

— Теперь уж точно, не сомневаюсь. Будь здоров.

 Я пошел к машине. Открыл дверь, оглянулся.
 Вадик сидел на скамейке, опустив голову. Как снежинки, на него падали лепестки черемухи.






Артем Смирнов.
kbstech.ru