Эдгар Аллан По - Ворон

Перевод классического стихотворения, мой лично.

Однажды в тьме полуночной, когда был я измучен и устал,
Корпел над многотомником, знаний позабытых, чудных,
И, чуть задремав, сквозь дрёмы вдруг услышал, кто-то постучал,
Как будто кто-то стучит тихо в двери комнат всех родных.
Я бормотал: «Какой-то гость стучит в дверь комнаты моей,
И только, больше ничего.»

Ах-ах, я помню хорошо, то декабря бессветного привал,
И каждый уголёк свой призрак на полах оставил.
Я с нетерпением ждал завтра; тщетно в книгах я искал
От скорби утешение, печали по Леноре, что утратил,
Одной на свете деве светлой, и ангелы зовут её Ленорой,
Для всех здесь безымянной.

Шёлковый и грустный шелест из пурпура каждой занавеси
Сразил меня, наполнил ужасами грёз, которых прежде я не знал;
Теперь, чтобы чёчётку пульса заглушить, я встал и повторял без спеси:
«Какой-то гость, я, чтобы в комнату впустил его мою, воззвал.
Какой-то запоздалый странник просит в мою комнату впустить его;
И это всё, и больше ничего».

Я тут же осмелел; и, больше не колеблясь, я сказал:
«Сэр, или мадам, я искренне простить меня прошу.
В том дело, что я задремал, и кто-то тихо постучал,
Стучали Вы так слабо в двери комнаты моей, грешу,
Что я едва услышал вас» - тут двери распахнул я настежь:
Там темнота была и больше ничего.

Во тьме стоял я, в равной степени в сомнениях, боясь,
Мечтая о вещах, раньше о коих ни один не смел мечтать.
Но тишина была безмолвной, знаками нисколько не светясь,
«Ленор?», одно смог слово в мир безмолвный прошептать,
И эхо прошептало слово то «Ленор», едва я прошептал его, 
Лишь это, больше ничего.

Вернувшись в комнату, я ощутил, горит как вся моя душа.
И вскоре я услышал снова стук, чуть громче, чем тогда.
- Конечно - говорю – стучало у решетки моего окна, круша;
Проверю-ка, что там, и разгадаю тайну эту навсегда…
Подумал, чувства игнорируя, природу разгадал сего.
То ветер, и больше ничего!

Открыл я ставни, с трепетом тут ворон размахался,
Влетел могучий, как из дней святых, минувших;
Почтения никак не оказал; не замер и не задержался;
Но с видом господина сел над дверью комнаты моей –
На бюст Паллады, что над дверью комнаты моей,
Уселся, всё, и больше ничего.

Тут птица чёрная, смутив воображение, печаль в улыбку обратила
С серьезным миной на лице, суровость придающей,
Я говорю: «Не трус ты, хоть и хохолок твой стригли и обрили,
Ужасный, мрачный, древний Ворон, по ночному берегу идущий,
 Скажи мне, как тебя зовут на тёмном берегу Плутона!»
Ворон прокаркал: «Больше никогда».

Я был поражён тем фактом, что так ясно птица говорила,
Хотя её ответ был малозначимым и мало с темой связан,
Ибо мы нельзя не согласиться с тем, что всем, кто жили,
Ещё не выпадала честь увидеть птицу над дверями комнаты своей,
птицу или зверя на скульптурном бюсте над дверью комнаты своей,
Чьё имя «Больше никогда».

Но ворон, восседавший на безмолвном бюсте, слово лишь одно сказал,
Словно изливал в нём душу свою до глубины.
Больше ничего он не сказал, и даже пёрышком он не махал,
А я едва пробормотал: «Другие улетели до времён стены,
Как мои надежды улетели, завтра он улетит он навсегда».
Тогда сказала птица: «Больше никогда».

Я в шоке был от тишины, нарушенной таким метким ответом
Не сомневаюсь, слово лишь одно он может мне сказать,
Услышанное у хозяина-страдальца, что был Беды сражён приветом,
Она сильнее и сильнее его била, пока и его песни грузом смогли стать,
Похоронили всю его Надежду, стали грузом навсегда,
Вот эти  «Больше никогда».

Но ворон всё ещё обманывал мое воображение, заставлял улыбаться.
Я тут же подкатил мягкое кресло перед птицей с дверью, бюстом.
Затем, как бархат опустился, я решил с фантазией связаться
Про эту злую птицу древности всё думал долго, пусто,
Что эта мрачная, нескладная, ужасная, худая и злая птица
Вложила в фразу «Больше никогда».

Я сидел, гадая, но ни слова птице я не мог сказать,
А её очи из огня теперь сжигали мою грудь.
Об остальном стал с головою над подушкой размышлять,
Что была на бархатной подкладке, озарена ты лампой будь,
Но чей пурпурный бархат, освещённый светом лампы, как всегда,
Она не будет трогать больше никогда!

Затем, мне показалось, воздух загустел, наполнился невидимой курильным дымом.
Его наполнил Серафим, чья поступь по пушистому ковру звенела,
Воскликнул я:  «Несчастный, Бог дарите тебе через тех ангелов, что Он послал,
Покой, и отдых и покой от скорби о Леноре!
Этот испей же добрый ты непент, забудь эту потерянную Ленору!»
 Ворон ответил: «Больше никогда».

Пророк, тварь злобная, но ты пророк, будь дьявол ты или же птица!
Послал тебя ли Искуситель, или же буря бросила тебя сюда ко мне,
Пустого, но неустрашимого, на этой заколдованной пустой землице.
На этом доме, преследуемом ужасом, — скажи мне правду, умоляю,
Есть ли бальзам в Галааде? — скажи мне честно, умоляю!»
Ворон ответил: «Больше никогда ».

Пророк, тварь злобная, но ты пророк, будь дьявол ты или же птица!
Клянусь тем Небом, что склоняется над нами, и Богом, коего мы оба чтим,
Скажи душе, обременённой скорбью, пусть в земле рая далёкой
Обнимет ту святую деву, что ангелы зовут Ленорой,
Обнимет редкую и сияющую деву, что ангелы называют Ленорой.
Ворон ответил: «Больше никогда».

Да будет это слово нашей птицей или демоном! — закричал я стоном
Словно в знак прощанья, вскакивая с места.
— Вернись в ту бурю, берег ночи с тёмным, злым Плутоном!
 Не оставляй ты перьев черноты, которую произнесла твоя душа в безверьи!
Оставь мое одиночество нетронутым! — покинь бюст над моей дверью!
Убери свой клюв из моего сердца и убери свой облик с моей двери!
Ворон ответил: «Больше никогда».

И ворон, не взлетая, всё ещё сидит, сидит он
На бюсте восковом Паллады, что над комнаты двери заслон,
И взор его схож с взором демона, который видит сон,
Свет лампы,  озаряющий его, отбрасывает на пол его тень.
Душа моя из этой тени, что в трепете лежала на полу тогда,
Не поднимется уж больше никогда!