Татарин из Казахстана

Было начало лета, и мы снова сидели в лесополосе. Уже третью неделю — под открытым небом, от которого я успел отвыкнуть. Раньше, на фермах, над головой был бетон, и это давало странное, почти забытое чувство: будто ты дома, будто над тобой потолок, а не бесконечная пустота, из которой в любую минуту может прилететь смерть. Здесь же приходилось работать под деревьями, и днем это было относительно спокойно: слышишь FPV? Отойди под крону. Она пройдет мимо. А вот по ночам приходилось выносить «птицу» на открытое место и слушать. Слушать так, как не слушаешь ничего в мирной жизни, — кожей, затылком, каждым волоском на руках, ногтями. Человек на войне становится одним большим ухом, и это ухо никогда не спит.

Тот день ничем не отличался от других, а именно такие дни чаще всего и приносят перемены. Ночью мы отлетали, спрятали дрон, мужики легли спать, а я забрался на свою шконку, отгородился шторкой и открыл книгу, лишь изредка отвлекаясь на запросы обстановки по рации. Я перешёл на ночной режим — так проще. Днём всё равно делать нечего, а ночью ты при деле. Война вообще переворачивает всё: день становится ночью, страх — привычкой, а незнакомые люди — почти родственниками.

В пять утра пришёл «Улан». Они возят нам еду, воду, патроны — всё, без чего ты здесь быстро превращаешься в животное. Мы вышли встречать, а заодно прикрыть: я, Дед, Никитос, Нестор — мой новый сапёр. Дед и Никитос из огневой поддержки, им повезло: их отправили копать блиндаж для командования, а командование всё не едет. Так они и живут — в тепле, в сухости, и я рад за них. Радость за другого — редкое чувство на войне, и его надо беречь.

Работа по прикрытию «Улана» была отлажена до винтика. Когда слышишь стрельбу в начале лесополосы — разбегаешься по точкам. Мы с Дедом работали с дороги, Никитос — у окопа, Нестор — позади, у старого дерева, разросшегося буквой Y. Каждый знал, куда бежать и где прятаться. Это и есть наш опыт: не храбрость, не геройство, а просто знание того, что делать через секунду после того, как ты услышал жужжание.
Утро было спокойным. Три или четыре FPV прошли над нами, но все неудачно — ровно над кронами, где ветки мешали прицелиться. Каждая ушедшая «птица» вызывала сдавленный мат. Не потому, что мы рвались в бой, — просто, когда ты уже настроился, когда адреналин ударил в кровь, не хочется останавливаться. Человек так устроен, даже на войне.

— Неудачно как-то, Дед, — сказал я, доставая сигареты и протягивая пачку ему.
Он взял одну, и мы закурили.

— Да не говори, — он сплюнул. — Не то чтобы я прямо хотел их сбивать, но, один хер.

— Мужики! А это что за херня?!

И тут Никитос показал рукой в небо. Hornet. Летит относительно низко. Четыре килограмма взрывчатки. Опасная тварь, но работать можно. Мы вскинули автоматы, и лесополоса наполнилась звуком выстрелов — сухими, звонкими щелчками. Я стрелял короткими очередями, глядя, как трассеры уходят в небо. Несколько дней назад я перезарядил свои два магазина: три обычных патрона, один трассирующий. Теперь я видел, куда летят мои пули, и в этом было что-то успокаивающее.
Странное чувство пришло перед третьей очередью. Так бывает, думаю, у всех людей — не предчувствие, а скорее знание. Как будто тело понимает то, что ещё не осознал мозг. Я нажал на спуск и задержал палец чуть дольше. Две трассы ушли в небо: первая прошла чуть спереди ударника, а вторая вошла ровно в его вытянутое тело. Он дёрнулся, как подбитая птица, и завалился набок.

— Попали! Отсоси, пидрила! — закричал Никитос. Он был молод и ещё не знал, что радость от удачного выстрела — это всего лишь отсрочка. Но я не стал ему об этом говорить. Пусть радуется.

Через четверть часа прибыл «Улан». Мы выгрузили бензин, воду, провизию. Он ушёл дальше, а ещё через двадцать минут промчался обратно, мигая фарами и сигналя. Мы проводили его взглядами до поворота. За ним мы уже помочь ничем не могли, и им оставалось надеяться только на себя да на посты ПВО, которые располагались дальше вдоль дороги.

Я вернулся в блиндаж, разрядил автомат и дозарядил магазин. Можно было спать. Я вытянулся на шконке, задёрнул шторку и уже начал проваливаться в сон, как вбежал Паштет.

— Вставай! Трёхсотый! Мотоциклиста FPV уебала!

Я натянул штаны, сунул ноги в тапочки и выбежал, подхватив аптечку и автомат. На дороге полыхал мотоцикл. Двое тащили третьего к лесополосе. Дед и Никитос были уже там.

— Живой? — спросил я.

— Живой.

Я высыпал содержимое аптечки на землю. Жгут, бинты, обезбол. У Никитоса сильно дрожали руки, он совсем недавно подписал контракт и потом скажет, что это был его "первый трехсотый", но он сделал укол, помассировал место укола, чтобы обезбол разошелся быстрее и написал маркером на лбу время и название препарата. Красавчик. На войне вообще быстро учишься: сегодня ты не знал, как накладывать жгут, завтра — делаешь это с закрытыми глазами. Школа, в которой не бывает выпускного.
Парень был совсем молодой. Лет двадцать, не больше. Серые губы, серое лицо — плохой знак. Стопа вывернута под неправильным углом, чуть выше пятки — рваная дыра. Сухожилие перебито. Я взял его за ногу, приподнял — и почувствовал под пальцами то, что не хотел бы чувствовать никогда. Осколки костей.

— А где его ботинки? — кивнул я на его ноги.

— Шнурки не завязаны были, — сказал Дед. — Слетели.

— Мужики? — парень часто дышал. — Совсем всё плохо?

— Полгодика в аппарате Илизарова — и как новенький, — сказал я. — Считай, отпуск.

Я посмотрел на Деда, а он качает головой. Но я хлопнул парня по плечу. Иногда ложь

— это лекарство. Может быть, самое сильное из всех.

Дед ломал ветки для шины. Я держал ногу и бинтовал. Виток за витком. Мои руки были в крови, и это уже не вызывало никаких чувств. Кровь на войне — просто субстанция. Как вода, как грязь, как машинное масло. Перестаёшь замечать её довольно быстро.
Тут пришла боль. Парень закричал — криком, который ни с чем не спутаешь. Это не крик злости или страха. Это крик тела, которому больше некуда деваться.

— Бляяяядь! Как же больно, сууууукааааа!

— Тише, родной. Сейчас обезбол подействует.

— ****ь! *****! — он задыхался.

— Болит — значит, живой, — сказал я старую фронтовую истину. — Откуда сам?

— Казахстан.

— А позывной?

— Татарин.

Татарин из Казахстана. Ему было двадцать лет. Где-то там, в мирной жизни, у него была девушка, которую он любил, но с которой не встречался. Я заговорил с ним об этом, продолжая бинтовать. Самые простые вещи лучше всего держат человека здесь, на этой стороне. Мечты о будущем — это якорь. Даже если будущее может не наступить.

— Вернёшься, — сказал я. — Ветеран боевых действий. Терминатор, помноженный на вечность. Девушка сразу твоя будет. Свадьба, дети, ипотека. Не ссы.

Он попытался улыбнуться. Это было хорошим знаком.

Подошёл замполит союзников. Мы с ним знакомы — он живёт в соседнем блиндаже, и мы часто перекидываемся парой слов, когда я хожу мимо по делам. Он спросил позывной, состояние, сказал, что эвакуация скоро будет, и предложил перенести парня в соседний пустой блиндаж неподалеку. Мы с Дедом подняли парня и понесли. Дед подхватил его под мышки, а я аккуратно взял под колени. Он был на наших руках — лёгкий, почти невесомый. Иногда я посматривал на бинты, чтобы убедиться, что парень не течёт. Бинты пропитались кровью, но она не капала на землю. Хорошо.
И тут снова стрельба. И этот звук — знакомый, надсадный — заставил меня поднять голову.

Вторая FPV. Они всегда ходят парой. Первая — на поражение, вторая — для контроля, а если нужно, то и для добивания. Как мы этот момент упустили? Все же знают об этом.

Мы с Дедом забились под куст, затащив туда раненого. Я понял, что автоматы остались там, на траве. Я поднял глаза и увидел её. Оператор меня не мог не видеть, и мы смотрели друг на друга через радио-канал. Я перевёл взгляд на Деда, и этого взгляда было достаточно. Мы обхватили друг друга за плечи, встали на колени и склонились над раненым. Мы прижались так крепко, как только могут прижаться люди, которым нечего больше делать. Я чувствовал его щетину плечом, его дыхание — оно клокотало внутри, как у человека, выкурившего на своём веку тысячу уставных сигарет, — чувствовал кислый запах его пота.

Лесополоса снова взрывается выстрелами. Над головой звучит взрыв. Осколки косили листья, ломали сучки, которые сыпались на куст, ставший нашим укрытием. И только тогда я осознал, что стою на коленях в тапочках, голый по пояс, в одних штанах. Повстанец. La Guerra. Меня начинает трясти.

Потом стало тихо. Такая тишина бывает только после близкого разрыва — оглушительная, ватная, когда собственное сердце кажется единственным звуком во вселенной. Мы выбрались. Парень был жив. Мы донесли его до блиндажа.

Я вернулся к себе. Оттёр руки от крови. Поставил кружку на газ, засыпал чай. Варить чифир меня здесь давно уже научили бывшие жулики. Чифир — единственный доступный здесь способ кайфа, и со временем начинаешь понимать, что это не так уж мало. Я сделал глоток чёрной, похожей на нефть горькой жидкости и закурил.
Дрожь постепенно уходила. По телу разливалось тепло.

В этот день никто не погиб. Я не знаю, можно ли назвать это победой. Наверное, можно. Мы привыкли считать победами совсем не то, что считали раньше. Сегодня мы остались живы, и парень из Казахстана тоже остался жив. Иногда это единственное, что имеет значение. Единственное, что вообще имеет значение на войне.
Я докурил и закрыл глаза. Где-то вдалеке снова стреляли. Но это было далеко. А то, что далеко, — почти не считается.