Безличность

                1. Кто стал никем. (Без имени)

     В городе, где дома растут выше облаков, а деньги текут быстрее рек, жил богач Крёз. Всё своё, что можно сосчитать, он сосчитал. Всё, что можно взвесить, взвесил, причем тоже в свою пользу. Но ему было мало.
     Однажды поздним вечером, когда он любовался картиной из золота и драгоценных камней, висевшей на стене, кто-то, пройдя через его охрану, постучал в дверь. На пороге стояла очень красивая женщина в белом, с прекрасными светлыми волосами, с глазами, похожими на два пустых колодца.
     «Меня зовут Мая Морок, - сказала она. - Я покупаю имена. Куплю твоё имя за столько, сколько ты попросишь. Продашь?»
     Крёз засмеялся: «Разве имена покупают? Да их навалом, бери какое хочешь».
     «Я покупаю. И заплачу столько, сколько ты попросишь, - повторила Морок.  «Если тебе не понравится, через месяц я приду и спрошу: "Подтверждаешь ли ты сделку?" Если скажешь "да", имя моё навсегда. Если скажешь "нет", верну имя, но ты отдашь мне всё своё богатство. Золото, дома, корабли, долги, которые должны тебе, и даже кольцо на мизинце. Всё».
     А Крёз подумал: «Если через месяц я откажусь, что вряд ли, разве придется богатство отдать? Да за месяц я спрячу всё. А, захочу, имя другое заведу».
Он не знал, что Морок видит мысли насквозь.
     «Согласен», - сказал Крёз.
     Морок улыбнулась, подышала ему в лицо, и имя вылетело из груди Крёза, как птица из клетки.
     «Теперь ты никто», - сказала Морок и исчезла, а Крёз полетел куда-то вниз.

                Пустошь.

     Свалилось в мир, где было серое марево, которое дышало, текло и никогда не застывало. Здесь не было холода и не было тепла. Было теплохладно: ни грело, ни студило, но кожу сводило. Не было света и не было тьмы. Были сумерки, такие, что глаз напрягался, но не видел ни чётких очертаний, ни глубины. Всё плавало в мутной, грязной дымке, сквозь которую нельзя было разглядеть ничего ясного. Цвета были, но не чистые. Не красный, не синий, не зелёный. Как будто каждый цвет перемешали с глиной и слизью и забыли прополоскать. Свет рассеивался, и полутьма от этого становилась ещё мутнее. Еще и привкус на языке стоял такой, будто сладость скисла и превратилась в тухлятину. И каждый раз, когда сглатывалось, горло делало обратное движение, будто хотело вытолкнуть язык наружу, но не могло.
Твёрдое под ногами вело себя непотребно. Земля, на которую ступалось, то держала, то вдруг становилась полужидкой, но не стекала, а вязла вокруг ступней, как переваренная каша. Ступни утопали в чём-то. И это что-то шевелилось. Не черви, хуже. Просто шевелилось само по себе. А потом испарялась, и нога проваливалась в пустоту, но пустота вдруг снова становилась твёрдой и больно ударяла снизу. Всё кругом проваливалось то вверх, то вниз, а иногда одновременно в обе стороны, и тогда раздиралось пополам.
     Не было ни дали, ни близи. Всё виделось посерёдке. Руку протянешь, кажется, вот оно, а не достать. Смотришь вдаль, а там недаль, а там та же посерёдка, что и перед глазами. Пространство сжималось и растягивалось, но никогда не становилось ни большим, ни маленьким. Оно было как больной сустав: ноет, но не согнёшь и не разогнёшь.
     Воздух дышался плохо. Он то был лёгким, то вдруг густел, становился почти жидким, сквозь него тягостно идти, им трудно дышать. Он обволакивал лицо липкой пеленой, которая не была ни влажной, ни сухой. Входило в лёгкие что-то, но что именно, не понять. Не воздух, не вода, не пыль. Из-за этого дышать хотелось, и не хотелось одновременно. Каждый вздох оставлял внутри осадок, как после глотка стоялой лужи, и он не выдыхался.
      Запахи были такие, что и не описать. Пахло не гнилью и не свежестью. Пахло тем, что никогда не было живым, и тем, что умерло до того, как родилось. Иногда пахло так, будто кто-то дышал в лицо, и дыхание это было давно нечищеным ртом, но рта нигде не было. Иногда, ржавым железом. А иногда ничем, но это ничем пахло так, что тошнило. Запах не удалялся и не приближался. Он был везде посерёдке, как грязный налёт на языке.
     Звуки были странные. Слышалось скрежещущее, чавкающее, лопающееся, свистяще-шипящее. А иногда, только влажное, медленное «цокание» языком о нёбо. Без рта. Без языка. Просто цокание само по себе. Где-то плакали, но плач был сухим, без слёз. Где-то смеялись, но смех был мокрым и чавкал. Звук не приближался и не удалялся. Он был той же посерёдкой, но для слуха. Слышалось всё сразу и ничего отдельно. Собственный крик возвращался обратно через секунду, но перевёрнутым. Что было криком, становилось стоном, что было стоном, сопением.
     В этом мире не было имён и названий. Не существовало нигде и ни у кого имени - единой точки сборки. Поэтому качества и деяния собирались в каком-то теле лишь на короткое время и случайным образом, как обрывки, которые не к чему пришить, но ещё и путались, перемешивались. Да, у каждого здешнего была форма, но она могла меняться каждую секунду. То длинная, то красивая. У каждого были качества, но они рождались и умирали в одном вздохе. Только что существо казалось ласковым, и вдруг впивалось зубами. Только что плакало, и вдруг хохотало, не помня слёз. Каждый находил и терял качества, которых у него и не было. И это здесь было обычным делом, потому что тут терять можно было даже то, чего не было. Деяния были, но они не складывались в поступки. Кого-то толкнули. Кого-то обняли. Кому-то дали по морде, а тот не взял, потому что брать было некому, а давать было некому тоже. Через миг никто не помнил ни удара, ни объятия.
Любое действие здесь висело в воздухе без хозяина. Пыталось собраться что-то вроде «мне». Не получалось. Оседало слизью. Они просто были по отдельности, как рассыпанные детали без целого.
     Здесь было странное чувство радостной горести. Или горестной радости? Будто плачешь и радуешься одновременно, но ни то, ни другое не по-настоящему. И зато было такое, чего никогда не было, но, вот, опять случилось, события повторялись, хотя не происходили ни разу. Память о них приходила раньше, чем они сами. Да и памяти у большинства уже тоже не было.

               Безобщение.

     Из марева выплыли тела. Большинство они тут же разбежались как рыбки в аквариуме, когда стучишь пальцем по его стенке. Но некоторые остались и стояли, глядя в разные стороны и, казалось, разговаривали. Мелькнула надежда, что может быть, здесь всё же можно общаться?
     Послышалось: «С главным в соответствии законом: всё — противоположность своя. Дважды столько, два, сколько понравится равно. Первой не одинакова двойке вторая. Да и двойки это не. Можно умножать не их — умножать нечего. Ммм».
     Все замолчали. Булькнуло: «Мнофлорагустепекондровисклиперцинуа. Но своего сама попробует пусть. Морок та. Не плюй в колодец — вылетит не поймаешь. Трансквентлиомбродуспиклокалификатортье».
     Потом, вдруг, вздохнулось вот о чём: «Мца-мца-ца-ца. Вкусы и цвета при сложении дают разложение, так как если смешать сладкое с зелёным, получится серая слизь в форме порошка, которую надо выдать замуж».
     Точно. Здесь всё так и есть. Потому что сложение, смешение и разделение, построение отношений предполагает, что есть что складывать или смешивать. А здесь по смыслу ничего нет, хотя по форме и качествам есть всё. И столько, сколько захочешь. Мир рождался и умирал каждое мгновение.
     Ударило. Не со зла, в мире без имён нет причин, только импульсы. Просто перемещение чего-то твёрдого в сторону чего-то мягкого. Без имени, без злости, без ударившего.
     Но били больно. Потом перестали бить. И подняли, и погладили, обняли. Всё вперемешку. Гладили чем-то влажным. Липким. И от этого хотелось содрать кожу, но сдирать было некому. Ласка и боль шли рядом, потому что не было того, кто ласкает, и того, кто бьёт. Были только действия без деятелей.

           Боль, которой некому принадлежать.

     Болело всё. Но хуже боли было другое, то, что нельзя назвать. Было страдание, чистое, ничьё. Оно не принадлежало никому. Оно просто было. Как сопли, которые текут сами по себе. Бесконечно. Не вытереть.
     Сначала еще помнилось слово «боль». Потом помнилось только чувство без слова. Потом не помнилось даже чувства, оставалось только сжатие где-то внутри, которое уже нельзя было назвать ни болью, ни чем-либо ещё. Вдруг всплыло: был богатым. Был дом. Золото. Всё это существовало. Но исчез тот, у кого всё это было. Осталась только пустота в форме человека. Или кого-то? Но этой пустоте было очень больно. О-о-о! Хорошо бы избавиться от боли. Но избавиться некому.

         Отчаяние без отчаявшегося и страх, которому нечего терять.

     Шли дни. Или секунды. Появилась тоска без того, по ком тосковать. Пересталось пытаться общаться. Всё меньше хотелось искать. Безразличие р
осло, тоскливое, неспокойное. Радостная горечь превращалась в него, а потом в ничто. В последний раз крикнулось, уже без надежды, что услышится: «Выйти из этого нигде!»
     Снова никто не ответил. Понялось тогда самое страшное: не моглось выбраться. Даже если дверь будет прямо здесь, не моглось бы её открыть, потому что руки есть, но они ничьи. Не моглось принять решение, потому что решение принимает кто-то. А этого кого-то и нет.
     Замерло. Пересталось даже кричать. Просто сопелось без ожиданий и надежды. Ждать и надеяться могло лишь то, у чего есть имя. А имени не было. Значит и не ждалось и не надеялось. Лишь ощущалось как неживое, как камень, как вода, как ветер. Но камень не страдает. А почему-то страдалось, очень-очень страдалось. И это было хуже всего.

                Возвращение.

     Вдруг марево разорвалось. Чья-то рука схватила за плечо и выдернула наверх.
     Увиделась Мая Морок. Красивая, но другая. Вся в чёрном, черноволосая, смуглая. Но это точно была она.
     «Месяц прошёл. Подтверждается ли сделка? Скажешь "да", имя навсегда уйдёт. Скажешь "нет", имя вернётся, но всё богатство достанется мне».
     Тот, кто лежал на полу, не имел имени. Но помнил. Хаос. Невозможность даже захотеть. Открылся рот. Хрип: «Нет!»
     Морок подняла прекрасную, совершенной формы бровь: «Хорошо. Всё богатство мне. Имя возвращается».
     Она выдохнула, и имя влетело в грудь. Тёплое. Живое. Единственное.
     И мир ударил в лицо цветным светом. Синим. Настоящим. Красным, живым, горячим. В ушах зазвенела тишина, чистая, без скрежета. Пахло хлебом. Просто хлебом. Крёз зарыдал от этого запаха.
     У Крёза потекли слёзы. Он лизнул их, и засмеялся. Солёные.
     «Забирай всё,» - сказал он: «Золото, дома, корабли, кольцо. Всё. Спасибо тебе! Я понял. Имя - это дверь. А дверь открывается наружу, в мир, где даже боль своя. Мне нужно только это, быть».
     Морок молчала. Потом сказала: «Если хочешь, можешь вернуть и богатство. Найди человека, который продаст мне имя. Навсегда. Без месяца. Поможешь, получишь всё обратно».
     «А совесть?»
    «Будет тебе мешать, куплю. Расплачусь славой твоего имени, какой захочешь. Через месяц вернусь».
     Морок кивнула, бросила что-то блестящее, забрала всё и исчезла. Крёз остался один. Он обнял себя за плечи, свои, настоящие. И засмеялся вслух.
    «Ты есть. Ты есть. Ты есть!»
    Где-то запела птица. Обычная. Живая. Крёз прикрыл глаза и слушал. Рядом с ним лежала брошенная золотая монета. Блестящая. Твёрдая. Круглая. И имя у неё было: «1 морок», а на обратной стороне изображение профиля очень красивой женщины. Он поднял монету. Тёплую. Сунул в карман. Улыбнулся небу. Но внутри что-то сжалось, тихо, как в Пустоши. Не боль. Так. Напоминание.

                2. Чужое тело.

                Точка невозврата.

     Арсений Лютов ненавидел свою жизнь. Не так, как ненавидят плохую погоду или скучный фильм, а так, как ненавидят собственную кожу, которую невозможно снять. Каждое утро он просыпался с одной мыслью: «Зачем?»
     Таня ушла к Вовке Королёву три недели назад. Арсений видел их в школьном коридоре: она смеялась, запрокинув голову, а Королёв накачанный, вечно улыбающийся отличник, положил руку ей на талию. Боль была такая, будто нож в сердце воткнули.
     «Она просто дура,» - сказал отец, когда Арсений попытался рассказать. Но сразу же добавил: «Хотя чему удивляться? Ты даже уроки нормально сделать не можешь. Тройка по физике. Тройка, Сеня! Кем ты вырастешь?»
     Отец был инженером. Для него оценки были святыми. Для Арсения - пыткой.
     В тот вечер они снова орали друг на друга из-за учёбы. Мать плакала на кухне. Арсений захлопнул дверь комнаты, включил телефон и зашёл в анонимный чат.
     «Все меня достали», - написал он.
     «Знакомо», - ответил кто-то. Потом ещё один. Потом ещё.
     Час спустя кто-то сбросил ссылку: «Тихий дом». Арсений зашёл. Там не было шуток. Не было мемов. Там была боль, упакованная в слова. Люди писали о том, как им плохо. А потом кто-то — никто не знал кто — начал выкладывать «методы». Сухо, технологично, как инструкцию к стиральной машине. Высота. Узел. Время.
     «Если решился, не думай. Просто сделай. Боль пройдёт быстрее, чем ты думаешь. А потом ничего. И это лучшее, что может быть».
     Арсений читал и чувствовал странное облегчение. Как будто ему разрешили. Как будто это был единственный правильный выход.

                Белый шум.

     На следующее утро отец зашёл без стука.
     «Ты где вчера был в десять вечера? Я звонил, ты не отвечал.»
     «В чате сидел.»
     «Опять игры эти?» - отец скривился. - «Сеня, ты в зеркало на себя смотрел? Мешки под глазами, худая рожа, сутулишься. Посмотри на Королёва. Человек занимается, учится, у него будущее есть. А ты?»
     «А ты на себя посмотри!» - заорал Арсений, сам не ожидая. - «Ты кем стал? Инженером в конторе, где тебя за человека не считают! И мать такая же! А меня не надо учить жить, понял?!»
     Отец побелел. Молча развернулся и вышел.
     В школе Таня прошла мимо, даже не взглянув. Королёв что-то сказал ей на ухо, она засмеялась. Арсений сжал кулаки до хруста. «Ничтожество. Ты ничтожество», - пульсировало в висках.
     После школы он зашёл в «Тихий дом». Написал: «Сегодня». Ему ответили трое смайликов и инструкция: «Девятиэтажка за торговым центром. Крыша открыта. Ты не один. Мы с тобой».
     Он шёл туда и чувствовал странное спокойствие. Никакой дрожи. Никакого страха. В голове была только одна мысль: «Уроды, вы ещё пожалеете».
     На крыше было ветрено. Край парапета казался приглашающим. Арсений посмотрел вниз. Машины как спичечные коробки. Сделал шаг. И второй. Сердце вдруг ухнуло, в последнюю секунду тело замерло. Но кто-то невидимый, тот самый «голос из чата», шепнул: «Давай». И он шагнул в пустоту.
     Падения не было. Вместо асфальта мягкое, огромное кресло, утопающее в белой обивке. Арсений открыл глаза. Комната. Ни стен, ни окон. Только белый свет, льющийся из ниоткуда. И напротив — женщина.
     Она была прекрасной так, как прекрасна боль: белые волосы, белая кожа, белое платье. И глаза светло-серые, почти прозрачные, как лёд на зимнем озере. Губы тронула лёгкая улыбка.
     «Меня зовут Мая Морок,» - сказала она. Голос был как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия. «Ты хотел закончить свою несчастную жизнь, Арсений. Я предлагаю иное.»
     Он хотел спросить «как ты меня назвала?», но мозги превратились в кисель. В её присутствии исчезли и злость, и страх, и отчаяние. Осталась только ватная пустота.
     «Ты добровольно отдаёшь мне своё тело и свою жизнь,» - продолжала она. - «А я даю тебе любую другую жизнь. В любом теле, какое выберешь. Хочешь быть красавчиком? Пожалуйста. Хочешь быть богатым? Легко. Хочешь быть хоть самой Таней? Я не спрашиваю, как ты распорядишься.»
     Арсений открыл рот. Слова не шли.
     «Подумать надо,» - выдавил он наконец.
     «У тебя сутки,» - кивнула Мая. - «Завтра за тобой приедут.»
     Щелчок, и он сидит на кухне. Отец орёт. Мать плачет. Арсений смотрит на их лица и не чувствует ничего. «А пусть помучаются, пусть им хуже без меня будет,» - думает он. «Я буду счастлив в другом теле. Например, в теле Вовки Королёва. Или даже Танином. Отомщу всем».
     Всю ночь он не спал. Перебирал варианты. Ворочался. К утру выбрал двоих: Вовка Королёв и отец. Зачем отец? «Хочу изнутри понять, что у него в башке», - усмехнулся про себя Арсений.

.               Ездок в тумане.

     Утром зазвонил телефон. Номер - одни нули. Старческий, но бодрый голос:
     «Я от Маи. Жду внизу.»
     Арсений выбежал, даже не закрыв дверь. У подъезда стояла красная «Феррари» с откинутым верхом. За рулём дед лет семидесяти, даже больше. Но одет как подросток: рубашка узлом на животе, майка-алкоголичка, джинсы с дырками. И пахнет от него так, что голова кружится. Дорогущий парфюм, смешанный с запахом старого тела.
     «Садись, малой.»
     Арсений сел. Дед вдавил педаль в пол. Машина рванула так, что затошнило. Они летели по городу, вписываясь в повороты на грани возможного. И самое странное гаишники на постах вытягивались во фрунт и отдавали честь. Деда, похоже, знали все.
     «Кто вы?» - крикнул Арсений сквозь ветер.
     «Я?» - дед усмехнулся. «А никто. Уже лет пятьдесят как никто. Но ездить умею.»
     За городом вдруг сгустился туман. «Феррари» въехала в молочную стену и мир исчез. Ни машин, ни дороги, ни неба. Только серая муть. Дед, не снижая скорости, вёл уверенно, как по навигатору.
     Потом машина остановилась. Дед ткнул пальцем в никуда:
     «Иди. По этой дороге.»
     «Куда? Как далеко?»
     «Не заблудишься.»
     «Феррари» развернулась и исчезла в тумане. Арсений остался один.

                Между.

     Он пошёл. И сразу понял, что это не его мир. Воздух дышался плохо: то лёгкий, то вдруг густой, как кисель. Ступни то утопали в чём-то мягком и шевелящемся, то проваливались в пустоту, то больно ударялись о твёрдое. Цвета вокруг были — но не чистые. Розовый с грязью, синий со слизью, зелёный с гнильцой. Везде стоял запах: не гнилой, не свежий, а какой-то мертворождённый, будто мир выкинули на помойку ещё до того, как он родился.
     Звуки тоже были неправильными. Кто-то плакал сухим плачем без слёз. Кто-то смеялся мокрым, чавкающим смехом. А иногда слышалось только медленное, влажное цоканье, как если бы кто-то огромный облизывал нёбо у него за спиной. Арсений оборачивался, никого.
     Он шёл неизвестно сколько. Может, час. Может, день. Потом упёрся в дверь.
     Она стояла отдельно, без стен. Дощатая, кривая, щелястая, точь-в-точь туалет в бабушкиной деревне. Арсений дёрнул ручку. Вошёл.
     И оказался в той самой белой комнате.
     В кресле сидела Мая Морок.
     «Что решил?»
     «Согласен,» - выдохнул он.
     «Тогда условия. У тебя месяц. Ты проживёшь десять дней в трёх разных телах, каких выберешь. Потом вернёшься сюда и скажешь, какое хочешь оставить себе навсегда. Какое бы тело и жизнь ты ни выбрал, так и будет. Моё дело исполнять. Твоё выбирать.»
     Арсений кивнул.
     «Тогда называй три тела.»
     «Старик на «Феррари». Потом Вовка Королёв. Потом...» - он замялся.  «Потом мой отец.»
     «Старик мёртв,» - спокойно сказала Мая. - «Я оживила его на время. Ты войдёшь в мёртвое тело, но в нем будут отпечатки памяти и чувств старого хозяина, и ты будешь чувствовать его возраст. Согласен?»
     «Согласен. Он живёт как хочет. Плевать ему на всех.»
     «Да будет так.»

               Старик. Десять дней свободы.

     Он открыл глаза и застонал. Тело было старым. Очень старым. Каждый сустав ныл, каждая кость протестовала против движения. Встать с кровати - подвиг. Дойти до туалета - марафон. Сердце стучало где-то в горле, а лёгкие свистели при каждом вдохе.
     Но в этом теле была свобода.
     Старика, его звали Геннадий Сергеевич, боялись. Арсений быстро понял почему. Геннадий Сергеевич был криминальным авторитетом на покое, раньше держал общак. Его уважали и боялись. Он мог позвонить одному человеку и решить любой вопрос. Он мог не платить в ресторане, официанты бледнели и извинялись. Он мог послать мэра, и мэр делал вид, что так и надо.
     Первые три дня Арсений кайфовал. Он ездил на «Феррари». Это было полегче, чем ходить. Он тратил деньги, он плевал на правила. В ресторане заказал самое дорогое блюдо, и демонстративно вывалил его с тарелки на пол, потому что захотелось. Официант молча убрал.
     «Ты кто вообще такой?» - спросил его кто-то за соседним столиком.
     Арсений повернулся. Хотел ответить резко, как раньше. И не смог. Он забыл, что хотел сказать. Мысли путались. Потом нахлынула тоска, не его, а стариковская, чужая, огромная, как море. Старика не было и его воспоминаний, мыслей тоже не было, но остались следы от них на тех местах в теле, где они были раньше. Еще тёплые следы, отголоски. Их и улавливал Арсений. Геннадий Сергеевич когда-то любил женщину. Она умерла пятьдесят лет назад. И каждый день он просыпался с мыслью: «Как я без неё?» Арсений чувствовал эту боль, как свою. Она накрывала его по ночам.
     Он попытался заглушить её деньгами. Не помогло. Или по старой дедовской привычке вызвал девушек. Они пришли, накрашенные, пахнущие духами. Но тело не реагировало. Оно было мёртвым, и Мая лишь ненадолго вдохнула в него подобие жизни.
     На пятый день Арсений лежал на кровати и смотрел в потолок. В голове было пусто. Ему ничего не хотелось. Совсем ничего. Ни есть, ни пить, ни ездить, ни ругаться. Даже ненависть ушла. Он лежал и думал: «Вот оно, бессмертие. Вечность. И в ней ни одной искры».
     На шестой день в него стреляли, когда он ехал на машине. Пуля пробила стекло в сантиметре от его головы.
«Опять Лёша-Справедливость,» - пронеслось в голове – «его так прозвали потому, что он всё время приговаривал, что справедливость – это цепочка событий и действий окружающих, которые удовлетворяют твоё желание.» Но ни страха, ни возмущения не было. Старику было всё равно.
 Арсений из своего угла смотрел на это, как на фильм, и чувствовал только тошнотворное любопытство: «А если бы попала? Насколько бы было больно?» Он хотел бы испугаться, хотел бы закричать вместо старика, но внутри зияла такая же, как и у старика пустота, в которой не рождалось даже желание жить. И это отсутствие страха было тяжелее любого выстрела.
     «Так что же? Тело лишь для того, чтобы желать получить наслаждение, а получать страдание?» - подумал он.
     На восьмой день он попытался выброситься из окна. Заодно проверить, что будет. Но тело не слушалось. Руки дрожали, ноги подкашивались. Он упал на пол и заплакал. Первый раз за много стариковских лет. Плакал не как подросток, а как старик, у которого ничего не осталось, кроме следов памяти, следов боли и следов страха. Всё ненастоящее.
     На девятый он даже не поднялся с кровати. На десятый день он почувствовал, как огромная холодная рука входит в него, хватает за то, что внутри, и выдёргивает наружу. Миг, и он снова в той же комнате.
     Мая сидела в кресле.
     «Удовлетворён?»
      «Нет,» - прошептал Арсений. Его собственное тело казалось чужим и лёгким. «Там пустота. Абсолютная.»
     «Умрёшь, и ты станешь такой пустотой. Ты этого хотел?»
     Он не ответил.
     «Второе тело. Вовка Королёв.»

            Расколотый. Десять дней борьбы.

     Он открыл глаза, и мир ударил яркостью.
     Тело Королёва было молодым, сильным, быстрым. Арсений вскочил с кровати и сделал десять отжиманий, легко, как не делал никогда. Захотелось. Зеркало показало красивое лицо, накачанные плечи, уверенную улыбку. «Ничего себе,» - подумал он. «Вот это трофей».
     Но первое же движение в сторону двери натолкнулось на сопротивление.
     «Куда?» - спросил кто-то внутри. «Тренировка в восемь, а завтра контрольная по математике. Ты чего?»
     Арсений замер. Голос был его и не его. В отличие от пустого стариковского, в теле Королёва жил сам Королёв, живой, сильный, волевой парень. И он не собирался уступать.
     «Отвали,» - прошипел Арсений вслух.
     «Что значит "отвали"? - удивился Вовка. «Ты кто? Как ты здесь?»
     Началась борьба. Арсений пытался шагнуть влево, Вовка тянул вправо. Арсений хотел сказать грубость однокласснику, Вовка вежливо улыбался и здоровался. На уроке литературы Арсений мечтал послать учительницу, Вовка поднимал руку и отвечал на пятёрку.
     «Ты меня бесишь!» - заорал Арсений в пустоту, но вслух вырвался только кашель.
     Королёв тем временем вёл внутренний допрос: «Ты зачем здесь?»
     «Хочу твою жизнь, урод. Хочу быть тобой.»
      «А я не хочу. Пошёл вон.»
     На третий день Арсений нашёл лазейку. Вовка не мог контролировать тело непрерывно: он уставал, отвлекался, иногда засыпал. В эти моменты Арсений брал управление. И делал гадости.
     На физкультуре, перехватив контроль, он намеренно упал и подвернул ногу. Вовка заорал от боли, но Арсений был доволен. На четвёртый день он сорвал контрольную, написав вместо формул матерные слова. Вовка мучился, Арсений смеялся.
     Но последствия были ужасными. Учителя смотрели на Королёва с недоумением. Родители с тревогой. Друзья с непониманием. Таня, которая была его девушкой, в слезах убежала после того, как «Вовка» сказал ей, что она дура.
     «Ты всё разрушаешь!» - кричал Вовка внутри.
     «А ты разрушил мою жизнь,» - отвечал Арсений. «Ты отбил у меня Таню. Теперь посмотри, каково это.»
     На седьмой день Вовка почти сдался. Он перестал сопротивляться. Арсений взял полный контроль и сделал то, о чём мечтал: при всех ударил Арсения Лютова, то есть своё собственное пустое тело, в котором сейчас сидела Мая Морок.
     Но Мая улыбнулась. Тело Арсения, его тело, даже не пошатнулось. Она посмотрела на «Вовку» глазами, полными льда, и сказала: «Детские игры, мальчик. Ты думаешь, это месть? Это просто глупость.»
     На десятый день рука вытряхнула Арсения из Вовки. Королёв остался один в разорённом теле, с разбитой репутацией и потерянными друзьями. Он долго будет приходить в себя. Если придёт.

          Отец. Десять дней поиска.
 
     Арсений вошёл в тело отца и сразу понял: активность здесь убьёт всё. Он замер. Наблюдал.
     И увидел то, чего никогда не замечал. Отец просыпался в пять утра. Не потому, что хотел, потому что не мог спать. Первое, что он делал, заходил в комнату Арсения. Сын пропал. Вместо него в кровати лежали мятые простыни.
     Отец садился на край кровати и гладил подушку. Потом шёл на кухню, наливал кофе и не пил. Смотрел в окно пустыми глазами. Мать заходила через час и начинала:
     «Это ты виноват. Ты всё время на него кричал. Ты сравнивал его с Королёвым! Ты его довёл!»
     Отец молчал. Арсений чувствовал, как внутри поднимается волна гнева, вины, отчаяния. Но снаружи отец был спокоен. Слишком спокоен. Как человек, который натянул маску и боится её снять.
     Отец ходил в полицию. Дежурный офицер, толстый равнодушный майор, пролистал заявление и сказал:
     «Погодите. Подростки часто убегают. Найдётся.»
     «Вы ничего не делаете!» голос отца сорвался.
     «Делаем, делаем.»
     Отец вышел на улицу и закурил. Он бросил курить десять лет назад. Руки тряслись. Тогда отец сам начал расследование. Арсений смотрел его глазами и поражался. Отец был инженером и искал как инженер. Он взял телефон сына, который остался дома, нашёл историю браузера. Тёмные чаты. Группы. «Тихий дом». Он регистрировался, задавал вопросы, притворялся подростком.
     «Ты гений,» - прошептал Арсений внутри. Отец не слышал, но почувствовал. «Что?» - отец поднял голову: ему показалось, что сын позвал.
     Отец вышел на Вовку Королёва, видимо он всё же чувствовал Арсения. Тот был странным: говорил сам с собой, то агрессивничал, то резко замолкал, прислушивался, или задумывался. Отец прижал его на улице, когда тот возвращался из школы:
     «Ты знаешь, где Арсений?»
     Вовка дёрнулся. Внутри него что-то боролось. Он прошептал:
     «Мая. Женщина в сером. Мне изнутри привиделось, что она забрала его. Я не знаю куда.»
     «Какая Мая?»
     Но Вовка закрыл лицо руками и убежал.
     Отец не спал уже третьи сутки. Он нашёл могилу Геннадия Сергеевича. Видимо, он чуял что-то, о чём знал сын. Старик умер за день до того, как Арсений вселился в него. Отец весь напрягся, пытаясь найти связь этой могилы и сына, и упал лицом на могилу.
     В больничной палате, где лежал без сознания обессиливший отец, на десятый день рука вытряхнула Арсения из отца. Он успел увидеть, как отец открыл глаза. Успел почувствовать, как тот прошептал: «Я найду тебя, сынок. Обещаю.»

                Опять сделка.

      Опять, та же комната. Пустое кресло. И он, Арсений, сидит в этом кресле, но тела нет, Мая сказала, что оно в «шкафу». Он просто сгусток сознания, памяти, боли.
      Мая Морок была в другом теле. Шатенка с карими глазами, в светло-коричневом платье. Но взгляд тот же. Ледяной: «Какое тело выбрал, Арсений?
     «Верни мне моё,» - тихо сказал он.
     «Невозможно. Условия сделки. Твоё тело и твою жизнь я забираю навсегда.»
     «Ты сказала, что какое бы тело и жизнь я ни выбрал, так и будет. Я выбираю своё. Всё своё.»
     Мая замолчала. Впервые за всё время её лицо дрогнуло.
     «Ты внимателен. Это редкое качество. Да, есть противоречие. Я могу его разрешить. Но не бесплатно.»
     «Что ты хочешь?»
     «Ты получишь своё тело и свою жизнь назад, когда найдёшь мне другого. Таков закон. Одна душа вместо другой. Но есть условие: этот другой не должен быть из «Тихого дома». Не должен хотеть смерти. Приведёшь мне живого, полного сил человека, и ты свободен.»
     «Ты - чудовище,» - прошептал Арсений.
     «Я - сделка,» - улыбнулась Мая: «А сделки честны. Всегда. Выбирай, Арсений. Остаться ничем навсегда, или привести мне замену. У тебя месяц.»


             3. Человек без качеств. (Без качеств)

                Теорема.

     Профессор Андрей Векшин уже тридцать лет доказывал недоказуемое.
     Он сидел в своей лаборатории на восемнадцатом этаже своего института, смотрел на формулы, которые почти никто, кроме него, не понимал, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Ему было пятьдесят семь. Сердце барахлило. Пальцы дрожали по утрам. Но работа, его работа, требовала ещё лет десять. Или двадцать. Или вечность.
     Он хотел, очень хотел создать способ получения энергии чистой, бесплатной. Которая спасёт человечество от голода, войн и грязи. Коллеги крутили у виска, твердили о законе сохранения энергии. Фонд, который финансировал его исследования, требовал отчётов. Кто-то злословил, что этот фонд просто отмывал деньги. Ну и пусть. Молодые аспиранты уходили к тем, кто платил больше. Андрей оставался один. Формулы росли. Он чувствовал, что времени становилось всё меньше, а воз и ныне там.
     В одну из ночей, когда он уже не различал букв перед глазами, в окно его лаборатории кто-то постучал. Восемнадцатый этаж, стеклопакет. Но стук был отчётливым, три удара, как в дверь. Андрей поднял голову. За стеклом, на карнизе шириной в ладонь, стояла женщина в малиновом. Ветер трепал её волосы цвета её платья, но она не падала. Не цеплялась. Стояла легко, как будто на полу.
     Он не испугался. Странно, но первым чувством было облегчение. Значит, не сошёл с ума. Значит, формулы верны. Потому что только его формулы могли объяснить такое — стояние на пустоте, игнорирование гравитации, присутствие там, где присутствовать невозможно. Он открыл окно.
     «Здравствуйте, профессор», - женщина вошла в лабораторию. Её голос был как снег, белый, холодный, покрывающий всё без разбора: «Меня зовут Мая Морок. Я знаю, что вы ищете. Я могу вам помочь».
     «Чем?» - спросил он. Голос не дрожал. Только сердце стучало где-то в мозгу.
     «Вы хотите доказать вашу Теорему. То, что вы назвали "Ключом". Источником бесконечной энергии. Я дам вам время и способность её завершить. А вы отдадите мне взамен то, что менее ценно для вас, чем это решение».
     «Что именно?»
     Мая улыбнулась. Улыбка не коснулась её то ли покрасневших, то ли действительно малиновых глаз.
     «Например, ваши качества и связанные с ними чувства, привязанности, профессор. Ваш характер. Они постоянно мешают вам в достижении вашей цели. Я заберу это. Вы останетесь с вашим известным всем именем, сможете продолжать действовать и даже, если захотите, более результативно действовать. Не буксовать, как сейчас. Но вы перестанете быть тем прежним неудачником Андреем Векшиным — тем, кого любят, ненавидят, уважают или презирают. Зато вы сможете решить свою задачу и останетесь в вечности».
     Андрей задумался. Всего на секунду. О жене, которая последние десять лет жила с ним как с соседом. О дочери, которая перестала звонить. О родителях, которых он не навещал годами. Качества… Какие у него качества? Упрямство? Одержимость? Неспособность любить иначе, чем через формулы?
     «Сказка. Но пусть. Согласен», - сказал Андрей.
     «Вы не пожалеете?» - спросила Мая: «Можете подумать денёк».
     «Не надо дня. Я знаю, чего хочу. Теорема будет доказана. Человечество получит энергию. А я… я получу то, что хочу больше всего».
     Мая протянула руку. Холодную, с длинными пальцами. Андрей вложил в неё свою, тёплую, дрожащую, испачканную чернилами.
     «Да будет так», - сказала Мая, положив на стол карточку с номером телефона.
     Андрей почувствовал что-то. Это не было болью. Не было печалью. Это было похоже на звук лопнувшей струны где-то глубоко внутри. Звук прошёл, и пропал. Он не засёк момента, когда всё произошло. Он просто понял, глядя на фото жены на рабочем столе, что внутри нет ничего. Ни тепла. Ни горечи. Ни благодарности. Ни обиды. Гладко. Пусто. Как выскобленная доска. Мая исчезла. Может, опять вышла в окно?
    Он сел за формулы. Решение Теоремы давалось ему с мучительными провалами внимания. Но впервые за долгие тридцать лет он увидел путь решения. Оно сложилось за три дня. Три дня без сна, без еды, без мыслей о чём-либо, кроме уравнений. Главное, что решение было настолько красивым, что его легко можно было реализовать даже на простом макете.
    После сделки Андрей уже не хотел довести установку до конца, интерес к ней пропадал. Он делал работу автоматически и всё чаще бесцельно смотрел на неё. В конце концов он вообще перестал что-то делать. Как-то к нему зашёл директор института, расспросил о работе.
    Андрей рассказывал вяло. Показал, как запускать установку. Директор нажал на кнопку «Запуск» и… О, чудо! Установка загудела. Засветилась. И выдала энергии в тысячу раз больше, чем потребила.
    Векшин сидел и смотрел на приборы. Глаза не защипало. Сердце не ёкнуло. Доделал. Он осчастливил человечество. И не чувствовал ничего.
     «Теперь я свободен. Все свободны от всего», - сказал он вслух. Голос был чужой. Пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель.

                Женщины у одной пустоты.

     Жена, Ирина, заметила не сразу. Он всегда был неразговорчивым, но раньше иногда смотрел на неё по-настоящему. Улыбался. Брал за руку. А теперь даже не замечал.
     «Ты чего?» - она поставила перед ним яичницу с помидорами, как он любил.
     Андрей посмотрел на неё. Взгляд - стекло, за которым ничего нет. Ни узнавания. Ничего.
     «Спасибо», - сказал он, чётко выговаривая буквы.
     Она привыкла оправдывать его. «У него работа», - говорила себе все эти годы. Но сейчас она поняла: работа тут ни при чём. Он просто перестал её видеть. Она рассказывала про соседку, про кота, про дочь и её мужа. Он смотрел сквозь неё, как сквозь окно.
     «Андрей!» - ткнула она его в плечо: «Я здесь!»
     Он поднял голову на три секунды: «Извини. Задумался».
     Она видела, он не задумывался. В его глазах был вакуум. Тот самый, о котором он рассказывал давно, когда ещё любил её. Тогда она не понимала. Теперь поняла: это когда человек рядом, а тебя для него нет.
     «Ты меня любишь?» - спросила она.
     Андрей молчал, глядя сквозь жену. Ирина вышла из кухни. Не плакала. Слёзы кончились за последнее время. Она села на кровать, обняла его подушку, она всё ещё пахла им, и сидела молча.
     Через неделю она собрала чемодан. Стояла у двери, ждала. Хоть шага. Хоть слова. Хоть «не уходи». Дверь не открылась.
     Она вышла на лестничную площадку, прижалась к холодной стене около двери и зарыдала без звука. А за дверью щёлкнул замок, он закрыл её механически. Этот щелчок глухой болью отозвался у неё в груди. Что-то там оборвалось. Тридцать лет, не криком, не скандалом. А тихим щелчком закрывшегося замка.
     В это же время мать позвонила сестре Андрея, Вере, которая жила в другом городе, ночью:
     «Он не пришёл к отцу. Я стояла у постели, держала отца за руку, а он спросил: "Андрей придёт?" Я сказала: "Да". Я соврала, не смогла!»
     Вера примчалась сразу, но отец умер на третий день. После похорон Вера приехала в институт. Андрей сидел среди формул — они обступили его, как чужие на похоронах.
     «Отец умер», - сказала Вера.
     «Я знаю».
     «Ты знаешь?!» - у неё оборвалось что-то последнее, что связывало её с братом: «Он ждал тебя три дня! Каждый раз, когда открывалась дверь, он поворачивал голову. А потом перестал. Он умирал, Андрей! У меня на руках!»
     «Бывает».
     «Оторвался тромб!» - Вера закричала, но крик вышел беззвучным, как в кошмаре: «Бывает?!»
     Андрей посмотрел на неё пустыми глазами. И Вера вдруг увидела себя маленькой. Они бегут по коридору, а он оборачивается и смеётся, тепло смеётся. Теперь тоже обернулся. Не смеётся. Не плачет. Не узнаёт. Не отвечает ничего. Она схватила бумаги со стола и швырнула в стену. Листы разлетелись, как траурные голуби.
     «Его нет!» - закричала она: «Нет человека, который учил тебя плавать! Который покупал тебе любимое мороженое! Нет! А ты говоришь про работу!»
     Он молчал. Сидел с прямой спиной, неподвижно, как человек, который забыл, зачем пришёл. Забыл всех. Кто его знал. Кто его любил.
     На поминках мать сидела перед пустой чашкой и смотрела в стол:
     «Не пришёл».

     Прошло полгода, мать таяла. Вера, оставив её ненадолго, всё же пошла к нему в институт, но её не пустила охрана.
     «Передайте ему, что мама зовёт его, очень зовёт. Она не хочет уйти, не увидевшись».
     Охрана вернулась с ответом:
     «Профессор сказал: "Передайте, что я занят"».
     Вера стояла под окнами. Шёл снег. Белые хлопья падали на её чёрное пальто и не таяли. Она знала — он там, на восемнадцатом этаже. Смотрит вниз. Видит её, маленькую, седеющую, одну.
     Она подняла руку. Не помахать. Просто подняла. На прощание.
     Андрей смотрел в окно и не видел сестру. Она была как часть пейзажа, как дерево или фонарь. А внизу, в снегу, стояла его родная сестра. Стояла, пока не закоченели пальцы. Стояла, пока не поняла: её брата уже нет. Он умер, когда выбрал формулы вместо отца. Она оплакивала его уже полгода. Просто не хотела себе признаться.
     Она развернулась и ушла. Будто её и не было.
     Ирина к тому времени уже не плакала по ночам. Она просто перестала проверять телефон, вдруг он позвонит. Телефон молчал. И она привыкла. К пустоте. К тишине. К тому, что её жизнь, которую она отдала этому человеку, оказалась дешёвой монетой, которую он выбросил, даже не заметив. Или променял на что-то.
     Две женщины, мать и жена, жили в одном городе. Но каждую ночь, перед сном, они смотрели в потолок и думали об одном и том же: «Где ты? Почему ты не пришёл? Что я сделала не так?»
     Ничего не сделала. Просто его, того, кого они любили, больше не было. А этот, в лаборатории на восемнадцатом этаже, даже не вспоминал их имён. Да и других тоже. Не нужно было. Теперь он запирался в лаборатории и «работал», часами не моргая смотрел на белую стену.

                Ключ без замка.

     Теорема Векшина стала сенсацией. «Бесконечная энергия», «прорыв века», «новый мир». Газеты, телевидение, радио, интернет захлебывались восторгом. Андрей получил премию, звание. Его приглашали на все конференции мира. Он принимал награды, пожимал руки, смотрел в камеры. И везде - пустой, ровный, лишённый всякого блеска взгляд.
     «Профессор, как вы себя чувствуете?» - спрашивали журналисты.
     «В порядке», - отвечал он.
     «Что подвигло вас на этот прорыв?»
     «Необходимость».
     «Вы осчастливили человечество!»
     «Возможно».
     Его называли «ледяным человеком», «роботом в очках». Сначала это забавляло. Потом настораживало. Потом, люди перестали приглашать его на интервью. С ним было неприятно говорить. Он не шутил. Не улыбался. Не возмущался. От него невозможно было получить живую реакцию.
     Но источник работал. Чистая энергия потекла в города. Заводы, дата-центры. Цены на электричество упали в разы, ведь её надо было только доставлять и распределять. Имя Андрея боготворили. Но его самого забыли. Без его качеств он был неинтересен. Исчезла личность, исчез и интерес.
     А потом появился он. Его звали Шапиро. Бывший коллега Андрея, который когда-то работал с ним над ранними версиями Теоремы. Шапиро был гением, но гением завистливым, одержимым властью. Андрей забыл о нём. А Шапиро не забыл. Он внимательно следил за работой Андрея. И понял то, чего не понимали другие: Теорема Векшина могла не только давать энергию, но и забирать её. Могла не только питать, но и уничтожать. Всё, что нужно было сделать, это инвертировать коэффициент.
     Шапиро проник в лабораторию. Не физически, через сеть. Он взломал защиту, которая была надёжной, но её забыли обновить. А Андрею не важна была безопасность. Шапиро скачал формулы, чертежи. Инвертировал коэффициент. И создал Уничтожитель.
     Это случилось через полгода после запуска источника. Шапиро спрятался, затаился и попробовал запустить макет своей установки. Но его работу сразу засекли в электросетях.
     Андрея вызвали в серое здание в центре города. И после разговора, когда Андрей монотонно ответил на все вопросы, седая женщина с усталыми глазами спросила: «Вы можете остановить это?»
    «А нужно? Ну могу,» - сказал Андрей: «Для этого надо создать встречную волну. Это займёт два дня».
    «У нас есть только сутки. Мы получили сообщение».
    «Я сказал - два дня».
    «Профессор, поймите…» - она попыталась до него достучаться: «Вы не чувствуете? Это же катастрофа! Мы можем сделать лишь своё, организационное, но не более».
    Андрей посмотрел на неё. Пусто. Гладко. Серо: «Ну и что, что это катастрофа? Я не могу работать быстрее, чем позволяют законы физики».
    «Пожалуйста, попробуйте!»
    «Попробую, если уж вам так нужно», - сказал Андрей.
    И попробовал. Конечно, законов физики не обманешь. Шапиро дал сутки. Видимо, всё просчитал.
    На двадцать третьем часе, когда срочные службы уже эвакуировали нужных в бункеры, а оставшиеся на улицах ждали темноты, Андрей спокойно сидел перед экраном. Но он понимал, что потерял желание работать и само качество работоспособности. Но… Возможно, ему это только показалось. Как будто тот, кто обладал этим присущим ему ранее качеством, пользуясь его телом, стал работать вместо него. Пальцы двигались по клавиатуре сами, как у заводной куклы. Глаза не моргали. Он не чувствовал страха. Не чувствовал ответственности. Не чувствовал ничего. Не человека, который должен спасти мир, а механизма, который должен выдать правильный ответ.
    И как-то выдал.
;;За десять минут до дедлайна формула встречной волны была готова. Сама. Без него. Не нужно было ничего огромного. Андрей просто запустил свой лабораторный генератор. Через минуту сигнал пошёл в сеть. Уничтожитель захлебнулся. И всё. Андрей сидел в лаборатории и смотрел на погасший экран. Внутри тишина. Ни радости. Ни облегчения. Ни гордости. Он всё сделал, и не почувствовал ничего. Или не он?
     В лабораторию вошла та женщина из органов. Посмотрела на него. Хотела что-то сказать, и не сказала. Только покачала головой и вышла.
     Пришла мать. Охрана не решилась её остановить. Она что-то спрашивала. Он что-то отвечал, отдал карточку Маи.
     Через день мать с красным лицом, опухшими глазами сказала ему, что Мая согласилась поговорить, но только с ним одним. Говорила ещё что-то. Он равнодушно соглашался. Потом не соглашался. Потом снова соглашался.

               Обратная сделка.

    Теперь уже он как-то вошёл в окно огромной комнаты. Синее кресло. В кресле Мая Морок. Всё та же, и не та одновременно. В синем сегодня. Спокойная. Холодная. С ледяными голубыми глазами.
    «Профессор,» - сказала она: «Что вы хотите?»
    «Я? Ничего не хочу. Мать мне сказала, что всё уже сказала. Я помню».
    «Что именно вас не устраивает? Вы сами выбрали это,» - напомнила Мая: «Вы хотели найти решение. Нашли. Источник работает. Человечество получило энергию. Да, действительно, за счёт ваших качеств, чувств. Но такова была цена».
    Андрей опустился в кресло напротив. Он был никакой, так пуст, что мог бы слиться с серыми стенами, которые тонули в темноте.
    «Хорошо. Чтобы сделать то, что хочет ваша мать, есть путь. Вы приведёте мне замену. Человека, который добровольно отдаст свои качества. А вы получите свои обратно».
    «Приведу», - сказал. Мог и не говорить, но, вроде, об этом говорила мать. Или не об этом.
    «У вас есть один месяц,» - сказала Мая: «Приведите того, кто согласится. Но есть условие. Тот, кого вы приведёте, не должен быть учёным. Не должен стремиться к славе или открытиям. Он должен быть… простым человеком. С сердцем. С чувствами, качествами. С тем, что вы потеряли. Ищите, месяц достаточный срок. А если не найдёте…» - она развела руками: «Останетесь таким навсегда. Или найдёте другой выход. Но я бы не советовала. Вы куда?»
    «Пошёл. Искать».
    Андрей очнулся на скамейке в городском парке. Мимо шли люди. Смеялись дети. Ворковали голуби. Солнце садилось за крышами. Он посмотрел на свои руки. Постаревшие, испачканные чернилами, дрожащие. Внутри по-прежнему было пусто. В руках был контракт Маи. Мая дала ему готовый документ. Андрею нужно только внести данные человека, который его подпишет, механическое действие. Вспомнил. Она сказала: «Это будет нетрудно. Люди добровольно отдают себя за еду. За деньги. За славу. Даже за формулы».
    Он встал и пошёл. А с крыши института за ним зелёными глазами смотрела женщина в зелёном. И улыбалась. Туман сгустился над городом. И в этом тумане кто-то плакал сухим плачем без слёз.


           4. Эксперимент. (Без деяний.)

                Желание.

    Славий Полунин сидел в комнате-студии. На стене монитор с объявлениями. Славий всегда выбирал путь минимального сопротивления. Сам себя он называл «потребителем дивидендов эволюции». В его тридцать два года идеальным днём считался тот, где не нужно вставать с кресла, а единственным движением, поднести кружку с кофе ко рту. Но для такой жизни нужна была подходящая работа, которую он искал. Объявления он пролистывал с ленцой: «Требуется смотритель за загородным домом. Проживание, питание».
    «Пф-ф-ф. "Присматривать". Это значит, пыль вытирать». Его выгнали из двух таких домов за то, что он после себя разводил плесень в раковине и не заметил, как грабители вынесли проектор из гостиной.
    Другое: «Оператор удалённого доступа. Автоматическая метеостанция-7. Менять батарею раз в двое суток. Контроль из центра».
    «Тоже не вариант». Когда он полгода просидел оператором на РЛС в Дальнем районе, он чуть не спятил от того, что надо было нажимать одну и ту же кнопку каждые четыре часа. У него развился нервный тик. «Со скуки сдохнешь», - вынес он вердикт. И вдруг, красная строка. Жирный шрифт. Без названия компании. «ВЫСОКООПЛАЧИВАЕМЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ. Условия: остров, изолированный, вечное лето. Не нужно делать НИЧЕГО. Безопасность абсолютная. Заболевания исключены. Хищников, паразитов, ядовитых животных нет. Еда, вода, кров - автоматически. Единственное условие: длительность два года. Платим просто за участие. Оплата высокая по результатам собеседования. Количество участников ограничено. Звонить Мае с 10:00 до 22:00 по телефону…»
     Славий перечитал три раза. «Этого не может быть. Это шоколад. Точняк». Позвонил и согласился сразу, без собеседования.

               Остров Морок. 

      Остров встречал его запахом молока и сладкой гнили. Славий сошёл с гидроплана на белый, как мука, песок. Песок был настолько мелким, что скрипел под ногами.
    Мая Морок встретила его в тени надувного купола. Высокая, вроде красивая, но с лицом, которое невозможно запомнить: сразу забываешь черты, остаётся только ощущение гладкости.
    «Славий Полунин?» - её голос был подобен маслу, стекающему по стеклу: «Рады. Вы наш четырнадцатый».
    Она не пожала ему руку. Просто указала на ряд пластиковых кубов на берегу.
    «Вот твой модуль. Под тем куполом видеопанель для экстренной связи. Еда - коричневые блоки. Вода в баках. Остров полностью обеззаражен. Вирусов ноль. Бактерий ноль. Опасных тварей ноль. Даже комаров нет».
    «А…» - Славий запнулся.  «А что делать, что не делать?»
    «Ни-че-го,» - по слогам произнесла Мая: «Именно это мы и тестируем в течение двух лет. Можешь остаться здесь навсегда. По желанию. А так через два года ты выйдешь отсюда и получишь сумму, о которой договорились по телефону. Раньше двух лет покидать остров нельзя. Будет сорван эксперимент, и ты не получишь оговоренную сумму и, наоборот, должен будешь вернуть деньги, потраченные на тебя за время проведения эксперимента».
    «А что, уже кто-то остался?»
    Мая улыбнулась. Улыбка не дошла до глаз, потому что глаз как будто не было, только две серые мутные линзы.
    «Остались. Только они на другом острове. А твои новые товарищи там,» - она махнула рукой вглубь острова, где за рощицей карликовых пальм открывалась лагуна: «Отдыхают».
    «Так, значит, не страшно?»
    «У каждого своё, Славий».

           Первый день. Шоколад.

    Первые двадцать четыре часа были раем. Он проснулся не от будильника. Встал не потому, что надо. Вышел на пляж, вода тёплая, ровно 27 градусов. Пальмы кругом, кокос падает точно в ладонь. Питьё сладкое, с лёгкой кислинкой.
    Вокруг были другие участники: двое мужиков лет за сорок в одних плавках, толстая женщина, которая всё время сидела на песке, и парень с застывшей улыбкой, который постоянно повторял: «Кайф, кайф, кайф». Были и другие. Но почему-то никто друг с другом не разговаривал. Лень было. Славий улыбнулся: «Во, шоколад!»
    Он съел два коричневых блока, вкусно и сытно. Потом повалялся в гамаке. Потом, от скуки, пошёл плавать. В воде было что-то странное. Он отплыл метров на двадцать от берега. Увидел под водой огромную тень - манта, скат-дьявол, метров пять в размахе. Сердце ухнуло в пятки. Но скат резко дёрнулся, как будто налетел на стекло, и ушёл в глубину, волоча за собой шлейф слизи.
    Славий провёл рукой перед собой. В воде не было барьера. Не было стенки. Но скат остановился в метре от его голени, как вкопанный. Словно невидимая плёнка отгораживала «человеческую» воду от «животной».
    Он тогда не придал этому значения. «Технологии», - подумал он: «Обезопасили, и ладно».

          День неизвестно какой. Запах.

    Первые признаки порчи пришли не извне, изнутри. Кожа перестала чесаться. Не было комаров, не было мошек, не было пыли. Грязь просто не образовывалась? Нет, образовывалась. Но смывать её незачем было. Славий перестал мыться.
    «Зачем?» - думал он, глядя на свою серую кожу: «Я никуда не иду. Я ни с кем не сплю. Никого не трогаю».
    К этому дню от него стал пахнуть прогорклым жиром. Смесь старого заплесневелого сыра и пота. Другие участники тоже не мылись. И вот тут случился сдвиг. Запах перестал быть отвратительным. Он стал… нормальным. Фоновым. Когда все вокруг воняют одинаково, нос отключается.
    Славий подошел к толстой женщине, которая постоянно сидела на пляже под пальмой. Её звали Лена. Она сидела в странной позе на песке, от которого пахло мочой. Она не поднималась не потому, что не могла встать, а потому что «не хотелось прерывать бездействие».
    «Ты как?» - спросил Славий.
    «Умиротворение», - прошептала она, не открывая глаз. На её шее, в складках жира, завелась белая масса, то ли грибок, то ли слизь. Но Лену это не беспокоило. На острове не было болезней? Ни бактерий, ни вирусов. Значит, даже если на коже что-то разрасталось, это не было опасно. Но противно. Славий отошёл. Он попробовал завести отношения для тела с девушкой по имени Мила. Мила была красива: спортивная, загорелая, но безразличная. Правда от неё пахло скисшим молоком и немытым телом. Но Славию было всё равно.
    Всё, что он хотел, получил, но, механически, молча. Мила просто лежала и смотрела в небо. Ей тоже было всё равно, лишь бы ничего не делать. Славий даже и не понял, что почувствовал. Он почувствовал даже не удовлетворение, а скучную сытость. Как будто съел резину. Вышел. Кругом валялся мусор. Откуда он тут?

         Какой-то день какого-то месяца. Иерархия грязи.

    Остров перестал быть раем. Он стал банкой. Самолёт с продуктами прилетал раз в трое суток. Сбрасывал коробки с коричневыми блоками и пластиковые канистры воды и напитков, которые оговаривали с участниками при собеседовании. Никто уже не ходил встречать самолёт. Коробки тупо гнили на взлётной полосе, пока кто-то, самый голодный, не полз к ним. Ветер разносил от коробок мусор.
    Славий однажды пошёл проверить модули других участников. Идти было тяжело, не как раньше. Модуль «улыбчивого парня», имя которого он забыл, был заляпан чем-то тёмно-коричневым. Парень не вставал уже очень долго. Он лежал на боку, подогнув колени к животу, и перебирал пальцами в воздухе. На его спине кожа отслаивалась серыми хлопьями, она просто истлевала от постоянного лежания в одном положении. Но кожа не болела. На острове не было болезней, даже пролежни не воспалялись. Они не болели, но становились влажными впадинами, кожа просто исчезала, обнажая мясо, которое не гнило, а медленно высыхало.
    «Эй,» - позвал Славий: «Ты живой?»
    «Ага,» - прошептал парень: «Я думаю. Я тут… ферму особую представляю».
    «Какую ферму?»
    «Червячную. У обычных червяков работа - землю жрать. А у нас - ничего. Мы… главные червяки. Цель эволюции».
    Славий отошёл, сжимая кулаки. Ему захотелось ударить парня. Просто так. От невыносимой скуки. Но рука не поднялась. Зачем?
    В какой-то день они сбились в кучу. Это началось стихийно. Стало прохладно по ночам температура падала до 22 градусов, но влажность поднималась до ста процентов. Кто-то пришел к Миле и не ушел. Потом пришел другой и тоже остался. Они начали жаться друг к другу. Сначала впятером. Потом всемером. Потом, все тринадцать, Славий был четырнадцатым.
    Они лежали перед модулем Милы в центре лагуны. Глина, песок, испражнения. А зачем вставать? Вонь стояла такая, что нормального человека стошнило бы с первого вдоха. Но их носы умерли уже давно.
    Тела стали гладкими. Не от чистоты, от того, что верхний слой кожи сполз. Ногти отросли, скрутились спиралями и обламывались. Волосы слиплись в войлок. Если бы кто-то с нормальным обонянием подошёл к ним, он уловил бы запах ацетона. Но они сами ничего не чувствовали, организм переходил на внутренний жир, хотя еда была. Просто никто не хотел жевать. Жевать - это делать.
    Славий лежал на спине, между Леной, которая пускала слюни, и парнем, которого никто никогда не называл по имени. Он заметил, что злость, единственное, что ещё заставляло его шевелиться, когда другие уже просто лежали.
    Он посмотрел вверх. Небо было почти белым. Пальмы стояли ровно, как в декорациях. «Мы - червяки в банке», вдруг вспомнил он. И понял, что это правда.

          Непонятно какой день. Хватит.

    Самолёт прилетел в полдень. Славий с трудом разлепил веки. Его ресницы склеились гноем. Конъюнктива воспалилась от того, что он тёр грязными пальцами глаза. Но бактерий не было, значит, воспаление было механическим, не инфекционным. Просто соль, песок и грязь.
    Он попытался встать. Тело не слушалось. Мышцы атрофировались. Он полз из человеческой кучи на локтях, оставляя за собой влажную дорожку.
    Самолёт сбросил коробки. Никто не двинулся. Коробки упали на полосу и раскрылись. Коричневые блоки высыпались на песок, и их тут же залило дождём, первый дождь за всё время! Дождь шёл ровно пять минут. Блоки превратились в кашу. Славий подполз к каше и стал её есть. Ртом, прямо с песка, на котором кто-то справлял нужду. Те, кто лежал в куче дольше всех, уже утратили рефлекс голода. Славий ещё сохранил его. Он злился на себя за это, злость заставляла его жевать.
    «Стоп,» - мелькнуло в голове: «Так нельзя. Я же человек». Но рука продолжала загребать кашу в рот. Он оглянулся. Недалеко копошились тела. Их было тринадцать, но Славий насчитал четырнадцать. Тела двигались медленно, с ритмом червей. Они перекатывались друг на друга. Кто-то жевал. А что они там могли жевать? Кто-то просто лежал, раскрыв рот, и мухи… стоп. На острове не было мух. Значит, рот был открыт просто так.
    Одна женщина родила. Да, Славий заметил, точнее услышал это только сейчас. Что-то маленькое, серое, с пуповиной. Ребёнок кричал. Но никто не обращал на него внимания. Потом ребёнок замолчал. Славий не знал, жив ли ещё этот комочек, и не хотел знать. «Господи», - без чувств, просто констатируя факт, подумал Славий. Это был предел. Дно. Черви в банке. Он чувствовал, что ещё держится только потому, что ненавидел эту кучу и себя в ней. Ненависть была последним качеством, которое тоже умирало, а скорее и не ненависть, а отвращение, которое он уже почти тоже не чувствовал.
    Он вспомнил объявление: «Не нужно делать ничего». Они довели это до абсурда. Даже ребёнка рожать — и то не надо делать. Тело само справилось.

                Звонок Мае.

     Славий встал на четвереньки. Постоял. Потом, на колени. Постоял. Потом, на одну ногу. Тяжело держать равновесие. Это заняло около получаса. Шатало. Он не думал. Тело само направилось к видеопанели. Ужас оказался сильнее атрофии. Он пошёл к куполу, где была установлена панель. На ней не было даже пыли, технологичная чистота среди всеобщего разложения. Он нажал вызов.
    На экране появилась Мая. Как всегда, красивая, холёная, гладкая. Ему почудилось, что он ощущает мыло и свежесть, точнее, контраст между её видимой стерильностью и своей собственной вонью был настолько силён, что его вырвало. Он отвернулся, коричневая каша струёй полилась на песок.
    «О, Славий,» - сказала Мая без удивления, хотя всё видела: «Два года ещё не прошли. Но, всё же поздравляю. Ты выдерживаешь».
    «Нет,» - прохрипел он: «Я не выдерживаю. Я хочу уйти. Забери меня отсюда».
    «Хорошо,» - неожиданно легко согласилась Мая: «Ты свободен. Через два часа за тобой придёт катер».
    «Прямо сейчас?»
    «Славий,» - её лицо стало ещё более гладким: «Ты же помнишь контракт? Эксперимент должен продолжаться. Если уходит один, вместо него должен прийти другой».
    «В смысле?»
    «Ты можешь найти себе замену, если хочешь уйти досрочно без последствий. Но никто не заставляет. Найти надо того, кто не захочет возвращаться. Того, кто мечтает о вечном ничегонеделании. Того, кто посмотрит на остров и скажет: "Это шоколад". Он приедет на другой такой же остров, и у него будут такие же стартовые условия, как и у тебя». Мая улыбнулась той самой улыбкой без глаз.» - «Ты ведь знаешь таких, Славий. Ты сам был таким».
    Он хотел возразить. Но его язык заплетался, отвык говорить.
    «Я… я не могу. Это подло».
    «Это честный бизнес,» - поправила Мая: «Ты получил покоя сколько хотел. Ты выжил. Теперь заплати. Одна душа за другую. Или оставайся там дальше. Выбирай».
    Славий оглянулся на кучу тел. Оттуда доносился низкий, влажный звук отрыжки, копошения. Кто-то застонал, или прохрипел в полусне. Он представил, что остаётся здесь ещё хоть на какое-то время и не сможет, или уже и не захочет, вернуться. Останется навсегда. Станет червём.
    «Я…» - голос сорвался: «Я найду».
    «Отлично», - Мая на мгновение прикрыла глаза. Экран погас.
    Славий Полунин упал на песок, посмотрел на свои руки. Ногти были чёрными, пальцы распухшими. Кожа на ладонях слезала, как старая перчатка.
    Катер пришёл через два часа. Славий лежал на берегу, приподнявшись на локтях, голый, дрожащий, вонючий, и смотрел, как чёрная точка растёт на горизонте. За спиной, в лагуне, копошилась серая масса.
    Он знал, что найдёт замену. Он знал таких людей. Тех, кто мечтает о «шоколаде» и даже о «вечном шоколаде». Тех, кто не представит себе и не поверит в червей, пока не ляжет рядом с ними. «Неедяка», — вспомнил он вдруг слово из старой повести, прочитанной в юности. Да. Он привезёт неедяку. Самого настоящего. Который согласится ничего не делать. Навсегда.
    Катер причалил. Славий с трудом поднялся и шагнул в воду. Море было чистым, тёплым, и в нём по-прежнему не водилось ни одной живой твари. Даже водорослей. Только на берегу они недавно появились. Он из последних сил забрался на борт. Упал, не оглядываясь. Позади, в яме, тела продолжали своё медленное, бесконечное копошение. Они уже забыли, кто они. Они знали только одно: не надо делать ничего.

                5. Дом у границы.

                Рутина.

    Её полное имя было Махамайя, коротко Майя, не Мая. Прозвище Морок ей дали ещё на заре творения за то, что она очень хорошо могла морочить живых существ, вводить их в заблуждение. Майя жила на границе. С одной стороны - бездна чистого света, от которого у неподготовленного сознания закипает мозг. С другой - бесконечная Пустошь. У дома не было стен в привычном понимании. Но там были залы, комнаты и даже шкафы. Майя начинала свой день, как всегда — задолго до того, как первое живое существо откроет глаза после рождения в новом теле. Она шла по бесконечному коридору, где слева мерцало тепло, а справа холод. Её пальцы скользили по резным дверцам из чистого времени.
    Первый зал. Шкафы с именами.
    Здесь было тесно. Бесконечное число ячеек, в каждой имя. Не то имя, что мать даёт при рождении, а то, что звучит в сердце до первого вдоха. «Арсений», «Крёз», «Андрей Векшин», «Славий», «Вовка Королёв» … Они лежали на полках, свернутые, как свитки, ожидая часа, когда их развернут в судьбу.
    Майя провела рукой над первой полкой.  Ничего особенного. Только обычная пульсация. Имена пульсировали, хотели жить. Она поправила одно, чуть съехавшее к краю. Всё, как всегда.
    Второй зал. Шкафы с формами, телами.
    Здесь было тяжелее, даже если ты бесконечная энергия. Плоть. Кости. Кожа. Цвет глаз, изгиб уха, длина пальцев, форма черепа. Всё это висело на вешалках, как костюмы перед премьерой. Тонкие тела, грубые тела, больные, здоровые, красивые, уродливые. Майя перебирала их, проверяя, не слиплись ли какие-нибудь после вчерашних рождений.
    Третий зал. Шкафы с качествами.
    Её любимый. Здесь хранилось то, что Он дал каждому. Шесть главных ячеек — божественные достоинства: богатство, сила, слава, красота, мудрость, отречение. Рядом те, что поменьше: терпение, гордость, жадность, сострадание, зависть, гнев, милосердие…
    Майя взяла с полки «ощущение счастья». Оно было тёплым, почти живым. Отложила для кого-то. Потом взяла «чувство вины» — холодное, липкое. Тоже отложила. Сегодня, как обычно, будет много выборов.
    Четвёртый зал. Шкафы с деяниями.
    Самый громоздкий. Причинно-следственные связи. Их следствия. Каждый поступок, каждая мысль, каждое «да» и «нет». Здесь они лежали разложенные по значимости. Майя проверила замки. Всё на месте. Ничего не утекает.
    Она вышла в центральную комнату. Здесь не было мебели. Только зеркальный пол, в котором отражалась она, женщина с тысячью лиц. Иногда красивая, образ которой ей нравился больше всего, и она выбирала его чаще всего, иногда страшная, иногда просто пустота.
    «Начинаем», - сказала она тихо.
    Никто не ответил. Но она знала: Он слышит.
Два берега.
    Майя подошла к окну, которого как бы и не было. За ним кусок Пустоши, за ней река. Это была странная река. Не вода текла в ней, а время. И у этой реки было два берега.
    Высокий берег. Там, где души сходятся с Ним. Где любовь - это единение, сладость, объятия. Там нет страха, нет наказания, нет уроков, река не достаёт туда даже брызгами. Но там есть самое главное.
    Низкий берег. Здесь стоял её дом.
    Майя представляла противоположный берег, где в золотом тумане угадывались очертания покоев, в которые ей не войти. Он ходит там, смеётся, танцует с теми, кто выбрал Его не за страх, как здесь часто, а за любовь.
    «По шерсти - гладить», - прошептала она. «Против шерсти - воспитывать».
    Её служение было трудным и тяжёлым. Она давала уроки не с той стороны, где мягко, а с той, где больно. Не потому, что она жестока. А потому, что Он попросил.
    Она постояла у окна. Задумалась.

                Планы.

    План на Крёза.
    Крёз потерял богатство. Если приведёт замену, вернуть богатство, но урок не засчитывать. Позже поставить его перед тем же выбором, но труднее. Каждую ночь он будет видеть во сне страдания того, кого принёс в жертву. Жертвой станет личность, которая своими прошлыми выборами уже шла в Пустошь, без Крёза. Если откажется от замены, оставить бедным. Из шкафа качеств дать постоянное ощущение счастья, то, о чём он тайно мечтал, не зная, как его найти.
    План на Арсения.
    Арсений теряет тело и жизнь. Если приведёт замену, вернуть тело, но урок не засчитывать. Снова поставить перед похожим, более трудным выбором. Жертву выбрать по тому же правилу. Если откажется, тело не возвращать. Но в будущей жизни дать гораздо лучшее тело, например такое, как у Вовки Королёва. Лучший ум, разум, семью, страну.
    План на Андрея.
    То же правило. Приведёт замену, получит обещанное, но урок не пройден, следующий круг труднее. Откажется, получит дар, который Майя увидит в его мечтах, но позже.
    План на Славия.
    Аналогично. Никаких исключений. Жертва всегда та, кто уже идёт ко дну своей дорогой.
    Майя не вмешивается. Только предлагает. Только смотрит. Только помогает реализовать уже сделанный живым существом выбор.

                Принятие.

    «Ты видишь, Любимый?» - прошептала она в пустоту. «Я делаю, как Ты хочешь».
    Никто не ответил. Она знала, что ответа не будет. Она всегда знала.
    Она любила стоять у этого окна. Прижиматься лбом к холодному стеклу. Оттуда слышалась музыка. Смех. Звон колокольчиков на лодыжках танцующих.
    «Я здесь», - прошептала она. «Я всегда здесь».
    Река не пропускала её. Она знала, что, если перейдёт на другой берег, перестанет быть собой. Взорвётся, превратится в свет, в другую энергию. И тогда кто будет давать эти трудные уроки? Никто.
    Он нежный, мягкий, слишком доверчивый. Если бы не она, каждый своими желаниями, корыстными молитвами разорвал бы Его на куски. Каждый.
    «Я буду жёсткой», - сказала она своему отражению в стекле. «Я буду любой, какой будет нужно. Я возьму на себя весь гнев мира, чтобы Твоему сердцу всегда было тепло и спокойно».
    Она улыбнулась. Её любовь была через вечное «нет». Она никогда не коснётся Его. Никогда не войдёт в те покои. Никогда не услышит, как Он шепчет её имя так, как шепчет другое. Но она чувствовала Его присутствие каждую секунду. Через брешь в своём сердце, которая никогда не закроется. И эта брешь - её бесконечное «почти». Почти рядом, в миллиметре. Этот миллиметр - вся вселенная её эмоций.
Её высота.
    Когда Пустошь затихала, а её обитатели спали тяжёлым сном, в который она иногда подмешивала им сладкие яды надежды. Майя делала то, о чём не знал никто. Даже Он. Ей так казалось.
    Она закрывала глаза. И начинала исчезать вместе со всем вокруг. Сначала вокруг уходили шкафы - эти бесконечные ряды имён, форм, качеств, деяний. Они таяли, как воск, оставляя после себя только привкус, горьковатый, терпкий, похожий на увядшие розы. Потом уходил сам дом. Стены из темноты, пол из отражений, крыша из тишины.
    Майя выдохнула. Исчезало всё, не оставалось ничего, только Он. Сначала как лёгкое тепло, почти незаметное, откуда-то изнутри. Оно разрасталось, поднималось вверх, к глазам, к тем местам, где у всех живых бьётся сердце.
    «Ты здесь», - прошептала она. «Ты всегда здесь».
    Он не отвечал. Он никогда не отвечал. Но она чувствовала, всем телом, которого сейчас не было, всей тьмой, которой она была, всей иллюзией, которую она держала в руках, Его присутствие.
    Это было похоже на то, как если бы слепой вдруг увидел не свет, а сам источник света, не глазами, а каждой клеткой своей слепоты. Это было больно. И сладко. И невыносимо. Она протянула руку — туда, где, она знала, был Он.
    «Я не касаюсь Тебя», - сказала она. «Никогда не коснусь. Но позволь мне быть здесь. Позволь мне чувствовать Твой жар на своей щеке».
    И жар пришёл. Не обжигающий, нет, он был нежным, слишком нежным для неё, для той, кто держит в шкафах даже чужие страдания. Жар коснулся её лица невидимой ладонью, мягче шёлка, нежнее материнского дыхания.
    Майя замерла.
    И в этот момент, в этот единственный, вечный, никогда не повторяющийся момент, она забыла, кто она.
    Она забыла про шкафы. Про планы. Про Крёза, Арсения, Андрея, Славия. Про Пустошь, свой берег Разлуки. Про то, что она тень, сторож, наказание и милость одновременно. Она стала просто той, кто любит. Без причины. Без надежды. Без вчера и завтра.
    «Я люблю Тебя», - сказала она. Не громко. Не шёпотом. А так, как говорит звёздная пыль, падая в чёрную дыру, беззвучно, но навсегда.
    Там, за стеклом, на другом берегу, смех умолк. На мгновение. На то самое мгновение, за которое можно умереть или родиться.
    И в этой тишине Майя услышала то, чего никогда не должна была слышать.

    Его дыхание.

    Оно было рядом. В миллиметре от её губ. Такое живое, такое родное, такое невозможное.
    «Ты дышишь», - прошептала она, и слёзы, настоящие, не для уроков, не для вида, потекли по её лицу. «Ты дышишь, и в этом дыхании я. Вся я».
    Она упала на колени там, где зеркала пола уже не было, только бесконечная нежность.
    «Я никогда не подойду к Тебе», сказала она, теряя дыхание. «Я знаю. Я согласна. Но позволь мне... позволь мне просто быть у Твоего порога. Позволь мне вдыхать пыль из-под Твоих стоп. Позволь мне слышать, как Ты смеёшься, даже с теми, кого я возвращаю Тебе через боль».
    Она прижала ладони к груди, туда, где у неё была брешь. Та самая, через которую каждую секунду сочился Его свет.
    И в этот миг, когда, казалось, ещё чуть-чуть и она взорвётся, превратившись в свет, Он сделал что-то. Не прикоснулся. Не позвал. Не вошёл. Ответил. Стекло, которое разделяло их, чуть-чуть потеплело. Майя прижалась к нему всем, чем она была.
    «Благодарю», - выдохнула она. «Спасибо за этот миллиметр. За эту вечную почти-близость. За то, что Ты выбрал меня, быть Твоей стеной, Твоей цепью, Твоим „нет“».
    Она так и осталась, стоя на коленях в пустоте, прижавшись лбом к потеплевшему стеклу, которое не пускало к Нему. Слёзы капали вниз, туда, где когда-нибудь из них родятся океаны. Океаны слёз живых существ, которых она будет топить и спасать. Ради Него.
    «Я вернусь к шкафам», - сказала она наконец, вытирая лицо. «Завтра. Или через мгновение. Я снова буду давать уроки. Снова буду той, кого боятся. Ведь там, где моё служение, есть страх».
    Она поднялась. Её колени дрожали.
    «Но сейчас... сейчас я просто люблю Тебя».
    Она шагнула обратно в дом, к шкафам, в рутину. Но на губах у неё остался вкус, вкус Его дыхания, Его тепла. Сладкий, как спелый, но запретный для неё плод. Горько-сладкий, как вечная разлука. Совершенный.