Сказ о мальчишке, ужаленном шмелём

Моё раннее детство прошло в Джиликуле, расположенном на берегу стремительного Вахша у самых объятий Памира. От бурной реки ответвлялся канал — арык метра в три шириной, на берегу которого я очень близко познакомился с ужами. Хорошо, что не с кобрами и гюрзами… Это была территория отдельной радиолокационной роты ПВО, где мой отец служил замполитом. Детского сада в гарнизоне не было, и я рос абсолютно свободным «художником».

Природа здесь была масштабной и впечатляющей. В небольшом далеке виднелись горы Памира, а рядом уносилась к границе с Афганистаном мутная вода могучей горной реки. Там наш Вахш сливался с Пянджем, образуя величественную Аму-Дарью.

Когда я видел стрекоз — а там они невероятно крупные — моё детское сердце трепетало от восторга. Эти небесные создания, способные зависать и замирать в воздухе, потом долго снились мне. Со временем я даже научился ловить их за хвост.

Мы, гарнизонные ребятишки от четырёх до шести лет, любили и настоящий экстрим. Осиные гнёзда под козырьками крыш наших домов не имели куполов — ведь в Средней Азии и так тепло. И мы этим пользовались. Кто-то из нас, но чаще автор настоящих строк, брал длинную палку и быстро проводил концом по сотам. В ту же секунду раздавался мощный гул, напоминающий рёв турбовинтовых двигателей стратегического бомбардировщика Ту-95, и мы разлетались в разные стороны. Наши спины почти всегда становились "аэродромами подскока" разъярённых ос, однако нас это не пугало. Адреналин, понимаете ли. И эта закалка лично со мной осталась на всю жизнь: я и сейчас люблю выйти во двор с голым торсом и похлестать себя по спине крапивой. Ощущение, ко говорил Аркадий Райкин, "спицфиское"...

Здесь, в Джиликуле, я соприкоснулся с природой всецело, свободно и жадно вдыхая её ароматы. Ограничений, как я сообщил ранее, в моих прогулках не было. Ведь не случайно же в камышах меня укусила «пиндинка» — опасная москитная муха, после «любезности» которой пугающая язва на правой стороне живота не заживала полгода. Это, кстати, заметил и наш белый алабай. Однако мама его отгоняла от меня, боясь, что волкодав навредит ребёнку. Я же верил своему огромному другу, и когда мы оставались вдвоём, он нежно и преданно мою рану зализывал. И очень быстро зализал. Но шрам от укуса "боевого" насекомого на моём животе остался на всю жизнь.

Когда мне исполнилось шесть лет, отца назначили замполитом радиотехнического батальона в Тахиаташ, в Каракалпакию. Здесь, на берегах Аму-Дарьи, я познакомился со скорпионами, стремительными змеями-стрелами, сусликами, рыбой затона и мальками в голубых бассейнах системы очистки воды.

Наша семья трижды переезжала в этом городе. И когда, наконец, мы осели на улице Ленина в доме номер семнадцать, наши сердца быстро привязались газону, который красовался напротив, ставших родными окон. Там произрастало множество самых разных трав, на которые опускались удивительные разноцветные насекомые. Я так полюбил этот микромир, что однажды решился погладить шмеля. Но шмель был против изъявления мной чувств, и больно ужалил в палец. Однако я не обиделся на него — ведь он просто защищал свою среду обитания.

Как сын матери, поцелованной Богом, который щедро наделил её колоратурным сопрано, я с нежностью относился к каждому растению. Эта музыка души и трепет перед земным естеством проросли во мне стихами давно, но выплеснулись строки на белизну бумаги только тогда, когда я находился уже в зрелом возрасте:

Мак

Я был в те времена беспечно мал,
И жил тогда в объятиях Памира.
Когда земля дрожала – я дрожал,
Но Божья Сила детство сохранила…

А в памяти – обрывки дальних дней:
Мне снится с той поры орел парящий,
И Вахш, с водою мутною своей,
И летний зной, безжалостно палящий.

Но сладких чувств пером не описать,
Которыми душа моя блистала,
Когда снегам вершин далёких вспять
Весна в зелёном платье прилетала.

Когда, несясь куда-то с детворой,
Я вдруг вставал у кручи безмятежной,
Смотрел на мак, что алой головой,
Горел на фоне шапки белоснежной.

Пленяясь алым светом естества,
Я бережно срывал цветок чудесный,
Шептал ему нежнейшие слова,
И нёс домой тропою поднебесной.

Я гордо заходил в свой отчий дом,
И матери дарил цветок прекрасный,
Мне кажется, что это было сном,
А мак – частицей солнечною ясной.
25.01.2006

Прошли десятилетия. Позади остались военно-политические училище и академия с их сложнейшей стереометрией зон поражения зенитных ракетных комплексов, а также суровая, но наполненная глубоким смыслом служба.

Сегодня же за стеной моей квартиры во Всеволожске работает перфоратор, заставляя шестерых моих кошачьих испуганно искать место спасения. Шум цивилизации пытается заглушить внутреннюю тишину. Но первый закон диалектики не дремлет — единство и борьба противоположностей продолжаются. Сегодня, например, я буквально вылетел на улицу наперерез шумящей газонокосилке, и на счастье успел отвоевать у бездушного её ножа маленький островок площадью всего в несколько квадратных метров. Здесь, мне лично на радость, настойчиво расползаются белый и розовый клевера. Если белый клевер всё же вытеснит остальную траву, этот газон больше никогда не будет нуждаться в стрижке. И насекомые будут довольны, и птицы, и мы — созерцатели великого многообразия природы.

А спас я этот островок потому, что спустя почти семь десятилетий, всё ещё остаюсь тем самым мальчишкой, укушенным тахиаташским шмелём. И поэтому я во что бы то ни стало буду защищать его дом.

Фото: На поясе виден сложенный носовой платок. Он скрывает ту самую язву.