Константин Бальмонт

Константин Дмитриевич Бальмонт внёс в русскую литературу не просто стихи — он внёс дрожание воздуха, символистские тенденции при нём зазвенели, как подвески на люстре во время сквозняка, а его влияние на современников было больше музыкальным, чем учительным; философские и эмоциональные мотивы его лирики — это, в сущности, одна нота, взятая на разных октавах:
 «Солнце! Солнце! Солнце!»
 Родился он в деревне Гумнищи Владимирской губернии, в дворянской семье, начал сочинять рано — и тут же получил от матери разнос, Шуйская гимназия отчислила его за революционные настроения, Владимирская доучила кое-как, а юридический факультет Московского университета продержался один год — студенческие волнения решили за Бальмонта его судьбу; первая публикация в 1885-м, в «Живописном обозрении», дальше — бедность, переводы, попытка самоубийства, падение из окна, год неподвижности в постели, и — о, ironia! — именно этот год оказался для стиха плодоноснее иных десятилетий.
 Расцвет пришёлся на 1890-е: странствия, языки, переводы, сборники один звонче другого — «Под северным небом», «В безбрежности», «Тишина»; после эмиграции 1920 года — Париж, бедность, забытьё и всё тот же голос, который никак не мог поверить, что эхо перестало отвечать.
 И вот, в день рождения этого самовлюблённого соловья Серебряного века, позволю себе легкомысленную роскошь предположить: однажды природа решила создать не поэта, а — как его называют — «Паганини русского стиха», скрипку без футляра, звук без дерева. Бальмонт — стеклянный шар на ёлке русской поэзии: снаружи — праздничная пестрота, блёстки, фальшивый блеск под дорогую позолоту, внутри — пустота, но пустота звонкая; ударишь — зазвенит на все лады, «Солнце, солнце, солнце!» — а осколки так и сыплются рифмами.
Шар вертелся, отражая всех: Брюсова, Гиппиус, даже собственную тень в стакане вина; в кругу общения его место — вечный тамбурин: Брюсов бил в барабан символизма, Белый выписывал зигзаги антропософии, а Бальмонт просто звенел, где придётся.
 Акмеисты его презирали — за фонтанирование жестов, за то, что слишком много красок на один квадратный сантиметр тишины; Ходасевич, современник с острым скальпелем, отрезал точно: «У Бальмонта нет "я" — есть маскарад "я"». Перечитываешь его стихи о солнце — и слышишь только шуршание собственных плюмажей:
 «Я в этот мир пришёл, чтоб видеть солнце» — о, Константин Дмитриевич, вы пришли, чтобы видеть себя на фоне солнца, а это, знаете ли, разные задачи.
 Но — прошу прощения за иронию — день рождения есть день рождения; если бы Бальмонта чествовали боги (те самые, которых он так любил цитировать), они бы подарили ему эхо, потому что лучшая его строчка — не про небо, а про собственный голос:
«Как я люблю в себе самом торжественную тишину». Тишину? У Бальмонта?! Ха — тут даже Врубель не смог бы нарисовать этот оксюморон: сиреневая тишина, которая орёт.
 Человек, в эмиграции нищий и забытый, продолжал твердить:
«Я — изысканность русской медлительной речи» — увы, изысканность оказалась слишком звонкой, чтобы быть глубокой, но спасибо ему за одно: он показал, как далеко можно зайти на одной экзальтации, без дна, без страха, без зеркала — потому что он сам был зеркалом.
 И в его день рождения, снимая шляпу, процитирую:
«Будем как солнце. Забудем о том, кто нас ведёт по пути золотому» — забудем, особенно о том, что солнце светит без перекличек, а Бальмонт без переклички с собственной славой — всего лишь эхо в разбитом шаре.
 С днём рождения, маэстро звонких пустот; шар лопнул — звон остался, а это, согласитесь, уже немало для того, кто всю жизнь играл на одном стекле!