Заметка о молчании

Я привык думать, что знаковые русские художники (в широком смысле, сюда относятся в целях этой заметки и писатели) - это, неизменно, про великое и умопомрачительно серьезное. Смысл вопроса, задаваемого поколениям россиян, что же автор имел в виду, не в том, чтобы в лабиринтах символов, на миниатюрных горных хребтах масляной краски или в пустынях пастели, в скрипе волоска из конского хвоста разгадать тайну гармонии и бренности жизни. Цель вопроса - создать ощущение, что вам доверили попытаться почувствовать присутствие музы того рода, которая могла быть рядом с автором в тот самый великий миг (или десятилетия).

Попробуете прислушаться к своему внутреннему чувству и собрать мысли в то, что можно передать другому человеку без особого стыда. Собрали? Готовы? Молчите. Смотрите в глаза собеседнику и молчите. Уж если такой гений, как этот великий русский художник, с трудом эти самые мысли выразил через это полотно (и ещё не очень получилось, так как каждый поперечный задает этот идиотский вопрос - что же, всё таки, автор здесь пытался сказать?), то как вы, жалкий и дрожащий, униженный и оскорбленный, можете хоть чуточку приблизить соображения через свои постные глаголы и протертые в отвратительную кашицу существительные к великой тени мысли великого человека? Правильный ответ в русской культуре только один. Молчать и вздыхать от величия его и низости себя.

И вот, выставка братьев Маковских. Это разные художники, если что, они не писали одну картину вместе, как Ильф-и-Петров (читай: Файнзильберг-и-Катаев) писали фельетоны и романы.

Они братья, Константин (1839-1915) и Владимир (1846-1920). Константин Егорович, старший, писал так, что в клиентах был император и вся аристократия. Можно сказать, что понимал в теории и практике живописи, композиции, был одарён, насмотрен, талантлив и нельзя сказать, что не любил быть в средствах. И вот глядя на его полотна (некоторые очень больших размеров), возникает в мрачной глубине подсознания, где-то под корягой, придавленной дремлющим Ктулху, вопрос. Да, тот самый. И не потому, что на этих квадратных метрах что-то непонятно. Наоборот - всё так понятно, что понятней некуда. Но вопрос, почему-то, возникает.

Владимир Егорович, младшенький, был талантлив не меньше брата, но имел другую оптику. Это, кстати, иллюстрирует ту скромную мысль о том, что люди общих интересов более близки духовно, чем люди, близкие генами. И глядя на картины Владимира такого вопроса не возникает. Появляется желание залезть в поисковик и побольше погуглить про то, что видишь на картинах - снохачество среди крестьянства, освящение публичного дома, первый в Российской империи крах коммерческого банка в 1875, который стал прообразом первых финансовых пирамид, события, связанные с судебной реформой и впервые введенным судом присяжных. Интерес возбуждается, пальцы тянутся за ответом, приходит радость.

Снова перехожу к Константину, старшему. Смотрю на двухметрового Петра Первого. Молчу. Вздыхаю от собственной низости перед великим.