Я остаюсь, чтобы жить

Солнце только-только заглянуло во двор, робкое, июньское, ещё не жаркое. Где-то в кустах сирени проснулся воробей и чихнул от утренней пыльцы. И на скамейке, свернувшись калачиком, дремал рыжий кот Тихон — такая пухлая грелка с полосатым хвостом.

А потом из дверей подъезда вышел Рахматулло, дворник. В руке — метла, на голове — кепка, съехавшая набекрень. А на лице — улыбка. Не простая, а во всё лицо, солнечная, как сам июнь.

— О-о-о, мой Тихон! — пропел он нараспев и опустился на корточки. — Сладко спишь? Сладко, да?

Тихон приоткрыл один глаз, лениво потянулся — лапки врозь, пузо кверху — и вдруг бухнулся обратно, прямо в собранные вчера в кучу листья. Рахматулло засмеялся, тихо, басовито, и погладил кота по шерсти.

— Эх, хороший кот. А где мои малыши?

И точно: из-под старой лавочки вылезли три пушистых комка — чёрный, белый и серый в крапинку. Они только научились ходить, поэтому переваливались, как паровозики с переполненными бочками. Один, беленький, наступил в лужу, испугался собственной лапы и шлёпнулся на бок.

Рахматулло взял его в огромные натруженные ладони и поднёс к лицу. Котёнок пискнул, лизнул дворника в нос — тот зажмурился и заулыбался ещё шире, так, что из глаз брызнули лучики-морщинки.

— Ай, хороший! Ай, молодец! Весь двор охранять будешь, да?

Метла так и осталась стоять, прислонённая к берёзе. Солнце поднялось выше, растопило тени, и весь двор засветился тёплым медовым светом. Тихон потёрся о ногу Рахматулло, котята кубарем покатились за упавшей травинкой, а сам дворник подмёл только один угол — тот, где всегда спотыкалась баба Шура, — и снова сел на корточки.

Просто смотрел, улыбался и шептал:

— Июнь. Тепло. Котики... Наверное, это и есть счастье.

А рядом, в лужице, отражалось белое облачко, похожее на кошачью лапку. Июньское, никуда не спешащее утро. Рахматулло никуда не спешил. Аэропорт был закрыт, как и вчера.