Дауншифтинг или нечистый в деле

Жизнь его разделилась на до и после с того случая как жена предложила заняться дауншифтингом. Профессор не расслышал и поначалу обрадовался, потому что уже за шестьдесят, а еще ни разу; и хотелось, и стыдно. Но зад на всякий случай прикрыл. Принципы. Вообще, он думал, что это про плетки, кожу и соски, а она потащила его в деревню. Хотя до свадьбы казалась нормальной. 

Лариса Петровна по мужу была Зозуля, по отцу – Огурцова, по паспорту – Зозуля-Огурцова, но в деревню ее влекло не это, а наследство в виде дома с огородом и здоровый образ жизни. Мужа. Лариса Петровна была дамой энергичной, хара;ктерной, в ней кровь, молоко и самогонка смешались в равных пропорциях, породив кипящий фонтан необратимого энтузиазма. Она была неудержима, как дикобраз, неукротима как носорог; людьми и мужем она вертела как хотела. В ее присутствии даже дворник втягивал перегар обратно, а выдыхал чистый кислород. С озоном.

Профессор был под стать жене, настоящий боец, мужественный и бескомпромиссный, как Ахилл. Но глубоко внутри. Наружность, в пику неистовому духу, была у него интеллигентная и безответная, как у суслика. Они были даже чем-то похожи. Только профессор – в очках и профессор. Конфликтовал профессор с женой, конечно, часто, но только когда был один. Вдвоем ему не хватало духу.

А в деревню он не хотел. В деревне жили одни уголовники и алкоголики; там царили мрак и безысходность; по утрам там похмелялись, днем – пили, вечером – догонялись, ночью – воровали и дрались с медведями, в остальное время беспробудно работали. Это было все, что профессор знал о сельской жизни, поэтому перед отъездом он поверил в бога и написал завещание.

К месту прибыли в сумерках. Было на удивление тихо, только в отдалении пели надтреснутыми голосами. «Алкаши», - догадался профессор и ускорил шаг. Прошло пять минут, а его так и не попытались ни убить, ни изнасиловать. «Заманивают», - снова догадался профессор и побежал. За Ларису Петровну он не переживал, она была в прекрасной физической форме. Она гирю кидала на расстояние от себя до «о боже мой!» Однажды, она сломала хулигану голос одним взглядом.

Направо, звероватого вида мужики варили что-то черное в большом железном чане. Черная жижа пузырилась и наводила на мысль о бесовском котле. Один из мужиков – самый зверский на вид – обмакнул в жижу деревянное бревно и выставил вертикально в ряд с другими такими же. Профессор вспомнил, что читал об этом ритуале – в старинном трактате, запыленном и запрещенном. Там говорилось, что таким способом можно вызвать древнего демона Прорабуса. Демонюга был злокозненен и бранчлив; он много пил и всех учил, как и что делать, а когда все делали по его науке, немедленно трезвел, ругался, норовил сунуть в рыло и заставлял переделывать, потому что «Какая сволочь тебя так учила?»

Профессор прибавил ход. Бегал он нечасто: только что и в десятом классе, поэтому остаток пути его несла Лариса Петровна. У спортсмена прихватило сердце где-то ближе к старту. А дом ему понравился, ничего, хороший, особенно дверь, на вид – от бомбоубежища. С такой можно не переживать за честь. Больше уж ему ничего не понравилось, потому что от пережитых волнений он заснул, как только присел. Лариса Петровна стала разбирать вещи и приводить жилище в божий вид. Что с нее взять, слабая женщина.

Проснулся профессор от пения алкашей. Концерт, посвященный позднему завершению банкета, давали дед Митя с дядей Вовой. Следом разорались петухи, взволнованные конкуренцией. Это была умопомрачительная симфония недоброго утра. А потом чей-то громоподобный бас на всю деревню объявил, что если Митя, Вова и остальная пернатая дрянь сейчас не заткнется, то никакой Гринпис им не поможет. Инстинкт самосохранения пересилил зов природы и стало тихо.

А профессору не спалось; с ним такое часто бывало – если сон перебьешь, потом бесполезно, глаз не сомкнешь, и он вышел во двор просвежиться. Тишина в деревне была совсем другая, чем в городе. В городе она беспокойная, нервозная, пестрая, пропитанная выхлопными газами и моторным гулом, звенящая; в деревне – ласковая, сочная, насыщенная шелестом и звездным светом, безмятежная. Рассвет еще не занялся, но был где-то близко, казалось, только протяни руку и он возьмется нежным багрянцем. Во всем этом был что-то новое, что-то доселе неизведанное, как будто он попал на другую планету. Главное - никого не резали, не били, медведей не было, что, конечно же, нонсенс и сельский парадокс. Может не так здесь и плохо, как представлялось?

Сомнение только коснулось его неуверенным крылом и тут же вспорхнуло, спугнутое чем-то темным и огромным, что подслеповатый профессор сразу же принял за медведя. Все завещание промелькнуло у него перед глазами; Фонда защиты диких животных в нем не было. «Фиг тебе, а не денежки!», обрадовался профессор.

- Дай сотку, - прохрипел медведь, плеснув звериным перегаром.

«Чего не сделаешь ради природы?» - подумал профессор и дал пятьсот. На мед.

- Должен буду, - буркнул медведь, тяжко вздохнул и, переваливаясь, скрылся во мраке. 

Профессор долго смотрел туда, где только что помещался криминальный элемент. Интересно, что у них за банда? Лесная братва? Бурый медоед? Три гопника? Ему вдруг стало понятно, что если хочешь выжить в деревне, нужен танк. Или Лариса Петровна. Лариса Петровна одним взглядом выбивала две, а то и три объяснительных. Даже со случайных уголовников. Профессор выдавал от четырех до пяти. Это если был ни в чем не виноват. Ему вдруг очень захотелось к жене. А лучше за нее.

Он толкнул дверь туда, где безопасность и уют. И тапочки. Он спросонья забыл обуться и голые ноги зябли. Дверь, презрев его чаяния, не пошевелилась. Профессор вцепился в ручку. Бесполезно. Клятый механизм закрылся и алкал ключа. Профессор мог дать только ненависть. Дверь была равнодушна к человеческим страстям, ей, дряни такой, подавай что-нибудь к замку: отмычки и прочие болгарки. Хотелось кричать и биться, но было нельзя, уголовники услышат. Грабить с него уже нечего, оставалось одно. Но лучше бы сразу добили.

Профессор прижался спиной к стене. Опасность лучше встречать лицом, чем задом. А лучше не встречать. Все вокруг было темно и страшно, под каждым кустом профессору мерещился алкоголик с блудливыми намерениями; зашуршало сбоку, в смородине. Тут-то профессор и показал, что и без надежных женских закорков кое на что способен. Настоящий мужик! Рванул как олимпиец, пища на ультразвуке. Сердце забилось в пятку и оттуда подавало сигналы ускориться. Из смородины выбрался кот, посмотрел вслед беглецу и, решив, что люди все-таки очень странные создания, отправился по своим кошачьим делам.

Спустя пару минут безумной гонки начало перехватывать дыхание. Стали возникать вопросы, вроде: «Куда он бежит?», «Зачем бежит?», «От кого бежит?», «Если хлеб намазать маслом с двух сторон, где будет у него низ?» и когда профессор хотел замедлиться и обдумать, кто-то пребольно вцепился ему в ляжку.

Вообще Тузик был за мир. Он порицал насилие и палочную систему. Но больше всего пес не мог терпеть фетишистов с ногами. Ноги, считал он, нужны для ходьбы, а не для доминирования. Поэтому когда чья-то босая ступня опустилась ему на голову, понуждая к преклонению, Тузик озверел.

Укус обратил профессора в Усейна Болта. Он припустил со всей африканской прытью и вместе с ней грохнулся в ванную с жидким веществом. Он видел такие пока шел домой. Люди топили там коровьи какашки и радовались. Сатанисты, не иначе. Воняло, во всяком случае, дьявольски. Тут бы впору было уже и остановиться, но сзади рычало и гавкало и профессор смрадным вихрем полетел дальше.

Он оббежал половину деревни, чиня вонь и разрушения, пока не притормозил о бельевую веревку, на которой сушились подушки. Веревка лопнула и профессор напрочь запутался в ней и подушках. Дон Кихот так не усердствовал с мельницами, как профессор с этими подушками. Ему мнилось, что он дрался за честь. Во все стороны летели пух и перья, большая часть липла к обидчику. Вскоре он весь был в дерьме и перьях, просвечивались только безумные глаза. Петух, при его виде, осторожно отступил назад и притворился курицей. Даже яйцо снес, чертов оппортунист.

Позади снова зарычало. Профессор обреченно побежал дальше. У него, как у самурая, не было цели, а как у танка – пути. Рассыпая перья и страдания, он сносил все, что попадалось под ногу. Сбил Федьку-плотника, который пил третью неделю, потому что никак не мог сообразить, пьет он уже или еще опохмеляется, и оттого не знал, когда пора останавливаться.

- Так вот ты какая! – ахнул Федька и сел, прижав ладошки к щекам. – Господи спаси, ну и тварина!

Больше Федька уж не потреблял. «Итак, говори, чуть жив остался. Такое страховидло, не высказать! Я только одного, говорит, понять не могу: почто воняло-то так?»

Профессор бежал.

Бабка Нюра, старая ростовщица, преставлялась уже третий день. Родственники устали. Стол был заказан, все ждали тело. Бабка Нюра посмотрела в окно, с намерением в последний раз, да как закричит:

- А вот шиш тебе, проклятый! Вот тебе, а не душа! – и прожила с тех пор еще двадцать лет. Без перерыву, родственникам на радость.

Страх гонял и гонял профессора то туда, то сюда, по дворам и переулкам, пока не загнал в речку. Перья с профессора наполовину облетели, но так был даже хуже, потому что совсем уж ни на что не похоже. Он залетел в воду и от разгоряченного тела повалил пар.

Неподалеку рыбачил Митрич, на лодке. Духом Митрич был крепок, поэтому когда увидел подранного беса в чаду и бешенстве, то кричать не стал, а тихо ушел под воду, вместе с лодкой. Всплыл только к вечеру. Он бы и еще продержался, но кончился самогон.

… Домой профессор возвращался хорошо засветло. Вид он имел совершенно дикий, без всяких признаков цивилизованности: ободранный, грязный, жалкий; голова пушилась пером, а амбре, несмотря на купание, манило мух даже с соседнего райцентра. Всего одна ночь в деревне превратила ухоженного интеллигента в неопрятного бомжа, гибрид человека и алкоголика. Видели бы его коллеги! Зато теперь в пору было расслабиться: хуже быть уже не может. По всем божеским законам за черной полосой должна следовать белая.

Так думал профессор, пока не увидел Ларису Петровну. Она встречала его на крылечке, беленькая, румяная и очень энергичная. В ней бурлил социализм. Она хотела копать и сажать. Орудием труда стал профессор. Одним хлопком по спине Лариса Петровна стряхнула с него остатки перьев и самоуважения и вбила желание урожая и быстрой смерти. И ушла к подружке. Потому что отдыхать надо.
После ночи, полной спортивных достижений, копаться профессор мог только в себе. Душа требовала дивана. Фактор в лице Ларисы Петровны требовал истязать плоть. Вот теперь уж точно хуже не будет.

Позади, знакомый медвежий голос попросил сотку, плеснув звериным перегаром. Это было удивительное дежавю. Вселенная, кажется, задалась целью сделать из профессора мученика. При жизни. Профессор скукожился и повернулся, в надежде вознестись немедля, не дожидаясь картошки, но оказалось, что никакого медведя и в помине не было, а был обычный парень – Петька Носов – сосед через улицу, который по ночному холодку и перепою напялил старый полушубок. Такой Снуп Дог из-под сохи. Петька шмыгал носом и смотрел жалостливо. Профессор оценил ширину плеч нового знакомца, могучие руки, свои десять соток и улыбнулся. Ему пришло на ум волшебное слово. Аутсорсинг.

К вечеру заглянула бабка Зина, принесла картошки на посадку. Показывала профессору как правильно сажать, потому что городской и безголовый. Засадила все десять соток и немного пустыря за огородом. Профессор устал смотреть.

- Вишь какая стала, - сказала бабка, отдуваясь. – Старая, немощная. Жду вот внуков, картошку сажать. Что я там одна сделаю?

Она еще повздыхала, да отправилась восвояси, сиганув через забор.

А по деревне разошелся слух о нечисти. Поговаривали, сам Сатана заявился. В дыму и перьях, страшный, как смертный грех, вонючий, как скотомогильник. За какие грехи он к ним свалился? Тузика до слез довел. Подушки тети Вали все порвал да в дерьме измазал. Митрича чуть не утопил. Федьку, говорили, закодировал. Больной ублюдок. В Нюру только никто не верил, что от смерти уберег, потому что это даже для Сатаны безбожно.

Батюшку потом звали, да тот не поехал, велел проспаться, как следует и о душе подумать, да не трезвонить по пустякам.

Профессор в бесовщину особо-то не верил, но на всякий случай нашел библию. И стал поститься. На первый раз решил, что часа хватит. Потому что оладушки. И вообще, какое нечистому дело до его диеты?

К вечеру явилась Лариса Петровна. Они с профессором уютно устроились на лавочке за забором, и пили чай. Вдалеке пели алкаши. Тихо подвывал Тузик, который никак не мог отойти от пережитого унижения. Митрич снова был на рыбалке, с крестом и самогоном. Направо, мужики снова звали Прорабуса. У них упал забор и самооценка. Какой-то бесноватый бегал вокруг и ругался на чем свет стоит. Наверное, все-таки призвали.

Солнце тихо истлело, и искрящийся прах рассыпался по небесам. Профессор, как старенький ангелочек, сладко посапывал на могучем плече супруги. Рядом с ней его не страшил никакой нечистый.

А Лариса Петровна нет-нет да принюхивалась и никак не могла понять, откуда так тянет сероводородом. Было в этом что-то бесовское.

Она размашисто окрестила мужа и унесла его в дом. От греха.

А сама взялась вычищать подпол. Что с нее взять, слабая женщина.