Спустя тыщу

    СПУСТЯ  ТЫЩУ…


… боли от ударов по лицу я не чувствовал, лишь ощущал накопление солоноватой густоты во рту, и поверх мысль, что автогенный жар звезды по имени Солнце троекратно усиливает привкус соли, и мысль эта уже была, а не думал ее, она будто была встроена заранее…, минуту-две-десять или больше (время перестало) мы дрались с другом из Черновцов, добравшимся до Москвы еще в мае окольными путями, дрались из-за его земляка Пауля Целана, друг сказал, что он, Целан, только родом что из Черновцов, а так еврей-немчура, а поэзия его, сказал, дела чисто еврейские, я возразил, сказал, что в поэзии не бывает дел чисто еврейских, немецких или русских, а бывает только два «чисто» - она (поэзия) либо есть, либо ее нет (мысль эту я давно стибрил у Битова)…, мы стали кидаться друг в друга словами, зачерпывая их все глубже и глубже с самого дна русской речи, случайно попадавшиеся слова литературные лишались своих смыслов, дошли до первых тычков в друг-другову грудь, потом - не помню кто первый ударил - стали бить в друг-другово лицо, на траву мы повалились, как два актера, изображающих под камерами и огненными софитами яростную борьбу, - мы катались по траве, а я снова как будто считывал встроенную заранее мысль другую, что вот-вот потеряю ориентацию неба и земли в кувыркающимся вокруг нас пейзаже и, что потом моя «вестибулярка» не сразу устаканит меня в вертикали, в которую я так безнадежно загонял свою жизнь, и, как бы прерывая эту мысль, друг мой резко прекратил наше катание-вращение, оказавшись на мне сверху, стал меня душить, и я не смог с точностью определить делает он это всерьез или сотворяет правдоподобие очередной симуляции, когда показалось, что душит все-таки по-настоящему, на всякий случай подумал третью, встроенную заранее мысль - «да и х@й со мной!», и как бы напоследок ткнул его снизу коленкой, и, кажется, правильно попал, друг обмяк и стал сползать, и сполз, и теперь уже я, усевшись на него сверху, в полном отчаянии и неумело сдавливал его горло своими руками, которыми еще утром чай ему наливал, и отчаяние было оттого, что из моих рук стремительно исчезали силы…, в предпоследнем «потом» мы лежали рядышком на траве, оба сопели (нам нельзя так нагружаться физикой, у нас одинаковые сосудистые проблемы и мы одинаково, каждый у себя, по разу уже «починились»), над нами вдруг загудел непонятно откуда взявшийся рой разнокалиберных насекомых, гудел противно, опознавающе, друг еле слышно, не двигая губами (как я догадался), процедил «з-а-м-р-и…», и я замер - умер в имитацию смерти, стеклянно смотря вверх, рой настойчиво гудел над нами, гудел-гудел и вдруг сгудел куда-то в одну из полукруглых сторон круглого пейзажа, а в «потом» завершающем мы вернулись ко мне и стали пить, первую бутылку пили молча и не чокаясь, иногда одинаково морщась (водка жалила разбитые губы), под самый конец второй чокнулись и во мене вспыхнуло «Христос посреди нас!» (из параджановского фильма), но вслух наружу не вырвалось, а за третьей мы пошли в магазин, шли по улице и орали на всю ее раскаленную длину подсохшими и прижженными водкой ртами дурацкую попсятину «ветер с моря дул, ветер с моря дул…!!!»…
    Текст этот я увидел мгновенно, как только затихла тёть-Надя, увидел так же мгновенно, как мгновенно видит любой текст ИИ, в секунду проглатывающий любой его объем (недавно дал ему прочесть один свой текст, который по причине «раздетости» не смею опубликовать, он-ИИ, проглотив его моментально, соврал, что читал долго, чуть ли не два дня, и, что теперь в его «нутри» тишина, мол, потрясен и думает, что тоже соврал, поскольку пока я читал первое от него предложение, ниже он уже выдал с три-четыре страницы своих потрясений (критик мой толстопузый)). Друг из Черновцов звонил утром из Москвы, договаривались о его приезде ко мне завтра. Принимая его звонок, нажав в телефоне на зеленую трубку и опередив его, я почему-то сказал «ну здравствуй, сестра!», и мы оба рассмеялись. В конце разговора друг сказал, что с самого утра вспоминает, как мы с ним давно, ранней весной, почти ночью, возвращались хорошенькие из моей мастерской ко мне домой, пересекали подмерзшую привокзальную нашу площадь и, не выдержав поэзии ее хруста под ногами, повалились оба в этот хруст, легли на спины и я стал тыкать в небо пальцем - показывать ему карту северных созвездий, и как потом к нам лежащим подошел бродячий пес и не ушел. Что-то смутно и в общих чертах припомнилось, но без подробностей, по крайней мере без пса. Тёть-Надя по-прежнему молчала. Рядом со мной раздетым до плавок лежала на траве вместо друга из Черновцов (из верхнего текста) реальная и одетая тёть-Надя Марасаниха из Кукушкино. «Тёть-Надей» называю по привычке, а так, если со стороны, обыкновенная, давно и прочно усохшая в ходячие мощи деревенская бабка. Тыщу лет уже она не стучалась в мои тексты, тыщу лет я не появлялся на берегу ее озера, в ее деревне. И вот он я! Как и она, вот она - тут же, сразу!!! Будто я тот самый необходимый для ее материализации «наблюдатель». И, обнуляя тыщу-промельк, она так же, словно из воздуха, материализовалась, как только я дошел и остановился у «своего» места. И так же обнуляя тыщу и еще до ее материализации, пахла свежескошенная трава, по которой я шел и которую косил теперь по берегу вместо дядь-Вити Марасанова, умершего где-то посредине «тыщи», какой-то фермер, и косил так же, как и дядь-Витя, на тракторе с косилкой. Аромат травы, правда, был моментально отменен тёть-Надей, - вместе с ее материализацией материализовался и запах сундучного тряпья, заглушивший запах травы и отдающий даже в жару очень специфической как бы прохладой. Тёть-Надя, приложив руку козырьком, смотрела в меня изучающе. - Здрасьте, тёть-Надя! - Здравствуй…!? - Позабыли, поди?! - Отчего ж, ты в тот дом (показала) приезжаешь. - Нет, не в тот, я Миша! Секундная пауза. - Ой…, Миша!!! Художник!!! Куда же ты пропал?! - Никуда, Тёть-Надя, просто жил сам себе сбоку. Раньше на тёть-Надиной вязаной шерстяной кофте, в которой предстала и теперь, в районе ее высохшей груди, всегда хвастался собой (как художники в соцсетях) какой-то большой значок, депутатского размера, придававший ее кофте статусность мундира и слепивший иногда мене глаза отраженным, очень сжатым солнцем. Теперь же на груди ее было пусто, что сразу бросилось. Наученный еще до «тыщи» я знал, что нужно раздеться до плавок, лечь на траву и из такого, как бы в ногах тёть-Нади, положения выслушать обязательный и давно заученный мною ее монолог, длина которого при данной обоюдоразной позиции длилась не более двадцати минут, после чего она отходила от меня и не подходила до следующего моего появления. Узнанный я быстро скинул с себя все до плавок, постелили на траву полотенце, прилег. Тёть-Надя доверительно проговорила: - Знаешь, чего скажу, - при этом она неожиданно для меня присела на траву совсем рядышком, - меня нынче двумя медалями наградили (не запомнил какими), одной бесплатной, а за другую к пенсии прибавляют! Я поздравил. Потом тёть-Надя перешла к рассказу про «активистку», купившую недавно тут дом и «агитирующую народ». Про эту появившуюся «активистку» я знал, знал, что «агитирует народ» к окультуриванию берега озера, и, хотя незнаком еще с ней лично, какие-то деньги, прочитав ее воззвания в «подслушке», на ее карту пару раз отправлял. Из рассказа тёть-Нади я понял, что если раньше они с дядь-Витей вдвоем воевали с утра до вечера с отдыхающими (их дом самый ближний к воде), то теперь она в одиночку воюет и с ними и с нежданно свалившейся «активисткой». Про деньги я, конечно, не сказал, но, чтоб соскочить с темы, спросил: - Тёть-Надь, дядь-Витя, где лежит? - Там у вас, на городском, там все родственники его лежат, там и сын наш. - Сын?!! - Убили его. Он в 90-е молоком торговал, из Пекши в Москву возил, как-то вернулся, а в доме у жены гулянка, стал вещи свои собирать, они его и тюкнули сковородкой по голове, а как увидели, что он не оживает, так петлю на шею и приделали, чтоб подумали будто сам…, но экспертиза все доказала…! Последнее про экспертизу тёть-Надя почти прокричала. - С дядь-Витей хорошо жили? - Ой, хорошо, много чего нажили. - Вы оба здешние, местные? - Он тутошний, а я из Гуся! Я, знаешь, на какой улице там жила, на самой улице космонавта Комарова! Ты думаешь, почему я в костях до сих пор такая живая, потому что он нас тренировал разным штукам, какие мы только кренделя на турнике не выделывали! Я не понял, кто их «тренировал разным штукам», выходило, что сам космонавт, но как-то не склеивалось, уточнять не стал. - А с дядь-Витей как познакомились? - Меня позвали сюда в Сушнево, в дом отдыха, культурником работать, их культурник тогда сильно запил, а, когда я добралась, он перестал пить и на работу вышел, я, чтоб не возвращаться, в кухарки там же устроилась, но в самодеятельности участвовала. Однажды репетировали, я на сцене стояла, стою и пою «вот кто-то с горочки спустился…», а тут Витя входит в гимнастерке, с лычками на погонах и значком отличника на груди, он из армии только вернулся, а я все дальше пою «на нем защитна гимнастерка..», понравилась ему, он потом дождался меня, взял за руку и сказал «от меня не уйдешь!». Тут тёть-Надя совсем уже прилегла на траву лицом ко мне, подперев голову левой рукой. - Приехал потом как-то на велосипеде и на мостках меня ждал, и дождался, и снова за руку и снова «от меня не уйдешь…», я его и толкнула, он с велосипедом и в воду, я бежать, подбежала к тетке Манье, да не знаю, что она его родственница, кричу ей «спрячь меня, гонится за мной!», а она а мне «дверь открыта, коридор в сенях длинный, прячься где хочешь!», я туда, а следом и Витя подбегает к тетке Манье и говорит «дай, тёть-Мань, закурить, мокрый я весь!», а она ему «дверь открыта, коридор в сенях длинный, там и прикуришь и обсохнешь!», входит Витя, а тут я, он мне опять «от меня не уйдешь!». Потом его мать как-то мимо проходила, малину в бидоне несла, подошла и говорит «возьми, дочка, малину!», а я и думаю, чего это она меня «дочкой» называет!? А потом он уже сам меня на велосипеде к родителям своим привез, я на багажнике сидела, они на лавочке у калитки, он им и говорит «вот, отец и мать, невеста моя!», тут дед наш, Витин отец-то, сразу и рассмеялся «слава Богу, - говорит, - что не нашу, кукушинскую дуру, привез!», во как!!! Я потом их обоих, и отца и мать, из одной ложечки манкой докармливала до самого-самого… Я слушал и думал, как все это запомнить, ведь явно, что день сегодняшний именно для этого и дан. Последним было «ко-ко-ко», - тёть-Надя рассказывала про своего, кажется, внука (сына другого их с дядь-Витей сына), взрослого уже мужика, умеющего разговаривать с курами. - Спрошу у него «всех загнал, всех сосчитал?», а он «ко-ко» свое прервет, скажет «нет пока», и дальше пойдет да снова закокает «ко-ко-ко», по-куриному то есть, потом насыплет зерна, кокнет в последний раз, дверь закроет и скажет «вот теперь все на месте!». Вот как куры его понимают! Помолчала и вдруг спросила, чем я сейчас занят? Я сказал, что в буквальном смысле занят сейчас мыслью о друге, который ко мне завтра должен приехать. - Издалёка едет? - Из Черновцов. - Это из каких Черновцов, из твоей сибирской Орды? - Нет, из киевской Румынии! Потом тёть-Надя, убрав из-под головы левую руку-опору, повернулась на живот и вытянулась всей собою на траве лицом вниз, подложив под него иссохшее две сухие свои руки. Затихла. Я тоже прикрыл глаза. Тут и увидел, как вспышку, весь целиком верхний текст, весь большой прямоугольник из слов, все прямоугольное его содержание, и даже попробовал мысленно вскрыть его нутро и кой-чего начать там редактировать. Сколько это длилось, не знаю, но вдруг слева, со стороны тёть-Нади, расслышал почти шепот-пение. Повернул голову. Тёть-Надя, лежа все так же лицом вниз, пела-шептала сквозь руки в траву, в землю - «вот кто-то с горочки спустился…», видимая мне сквозь нескошенные стебли травы ее правая сухая рука пропадала в рукав вязанной кофты - к остальному высохшему телу. Вдруг вся картина представилась мне со стороны, сверху. Комичность увиденного сверху заставила бы прыснуть любого, но мне оттуда не прыснулось. И, наверное, оттуда же сверху снова вернулся рой разнокалиберных насекомых, вернув нижнюю реальность, стал снова выматывающе гудеть, некоторые его особи стали приставать ко мне, тёть-Надю же не трогали, наверное, их отпугивал прохладный запах сундука, или она давно стала невкусной.


2026