Романтики

Мне было уже за тридцать, и я оставался неисправимым, закоренелым романтиком. В свое время колледж я окончил кое-как, перебиваясь с тройки на четверку по всем предметам, за исключением одного-единственного — литературы. Её я всегда сдавал исключительно на отлично, превращая каждый экзамен в упоительный монолог. Знакомые, редкие приятели и бывшие одноклассники за глаза и в глаза звали меня ПОСЛЕДНИМ РОМАНТИКОМ. И в этом не было насмешки — скорее, констатация факта.
Всю свою жизнь я проводил в зыбком, но прекрасном мире грез. На уроках и лекциях мои мысли неизменно витали где-то в заоблачных высях. Прогуливаясь по оживленным городским улицам, я то и дело оказывался на волосок от гибели, едва не попадая под колеса машин. А уж сколько раз я натыкался на прохожих, путаясь в собственных шагах и пугая их извинениями, было просто не счесть. Я постоянно о чем-то думал, созидая в своей голове невероятные сюжеты и примеряя на себя самые удивительные роли. Я наивно полагал, что до мельчайших нюансов понимаю, что такое истинная любовь, но при этом совершенно не соображал, как люди умудряются делать деньги. Жизнь социума с её вечной погоней за выгодой казалась мне чужой, непонятной игрой.
Пожалуй, я был классическим одиночкой. Да и как могло быть иначе, если я не умел ровным счетом ничего, кроме как мечтать? Моим пристанищем была просторная, тихая квартира, доставшаяся в наследство от бабушки. Родителей я навещал редко, всего раз в год — они уехали жить очень далеко, на другой край страны. Дома у меня существовало всего два подлинных занятия, составлявших смысл моего бытия: читать чужие миры и создавать свои.
Да, я был писателем. Мои романы выходили в небольших издательствах крошечными тиражами. Они никогда не пользовались оглушительной популярностью и не возглавляли списки бестселлеров, но приносили мне скромные средства к существованию. Впрочем, эти деньги я просто не замечал, воспринимая их как некую неизбежную условность. Самым важным для меня оставалась сама книга — тяжелый бумажный том, пахнущий типографской краской, в который я каждый раз бережно вкладывал крошечный кусочек собственной души. Мне всегда казалось, что мои произведения читают исключительно женщины, ведь все страницы были до предела пропитаны романтикой, недосказанностью и светлыми, чистыми чувствами. Наверное, в какой-то из прошлых жизней я и сам должен был родиться женщиной.
В моей квартире не было телевизора, я принципиально не покупал утренних газет с их тревожными новостями. Питался я хаотично, чем придется, искренне считая приготовление еды досадной и пустой тратой драгоценного времени. Зато я мог зайти в любое подвернувшееся кафе, заказать чашку чая, увлечься внезапно вспыхнувшей мыслью или придуманной сценой и просидеть у окна три-четыре часа подряд. В эти минуты я жил по-настоящему: улыбался самому себе, тихонько смеялся, а иногда на моих глазах выступали самые настоящие слезы сострадания к моим же вымышленным героям. В любом встречном человеке я всегда стремился разглядеть его скрытую душу, но если бы меня попросили описать, во что он одет или как выглядят черты его лица, я бы потерпел полное фиаско. Я парил в облаках. Постоянно, безвозвратно, упоительно.
Разумеется, современных женщин я ни капли не интересовал. С прагматичной точки зрения от меня не было абсолютно никакого толку. Я мог на автомате приготовить себе чашку растворимого кофе, а вместо него выпить стакан холодного молока и даже не заметить подмены. Но я был именно таким, изменить этот внутренний код я не мог, а самое главное — совершенно не хотел.
В один из самых обычных дней я, как всегда, вышел на полуденную прогулку. Неподалеку от моего дома раскинулся старый тенистый парк, у входа в который примостился крошечный, утопающий в зелени цветочный киоск. Я безумно любил цветы. Обычная прогулка могла прерваться на целый час, пока я стоял у стеклянной витрины и грезил о том, как однажды подарю самый роскошный букет своей вымышленной, идеальной возлюбленной.
Но сегодня было как-то иначе. Взглянув на улицу сквозь дымку своих мыслей, я вдруг обнаружил, что почти все проходящие мимо девушки и женщины держат в руках цветы. Вернее, моё сознание сначала зафиксировало плывущие по тротуару яркие ароматные пятна, и лишь затем я разглядел тех, кто их нес. Сердце наполнилось тихой, беспричинной радостью за каждую незнакомку, шедшую навстречу с букетом. Поддавшись этому странному порыву и совершенно не понимая, зачем я это делаю, я подошел к киоску и купил маленький, скромный букетик. Отойдя чуть в сторону под сень деревьев, я принялся бережно вдыхать его аромат, рассматривая прожилки на каждом хрупком лепестке. Я даже не отдавал себе отчета в том, как именно называются эти цветы, — для меня они просто выглядели очаровательно.
И тут, разумеется, случилось то, что случалось со мной постоянно: я с размаху столкнулся с кем-то, кто шел навстречу.
Это была девушка. И, в отличие от всех остальных женщин на этой улице, в её руках не было цветов. Не задумываясь ни на секунду, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я просто протянул ей свой свежий букетик. Девушка на мгновение замерла от удивления, затем посмотрела мне прямо в глаза и произнесла удивительно мягким, нежным, словно струящимся голосом:
— Большое спасибо...
Она скользнула мимо и пошла дальше своей дорогой. В моей памяти отпечатался лишь смутный силуэт — она была симпатичной, но это, пожалуй, всё, что мой рассеянный разум смог бы воспроизвести. На душе сделалось невероятно тепло и легко от мысли, что я подарил мгновение радости случайному человеку. Я улыбнулся своему отражению в витрине и пошагал дальше.
Вернувшись домой, я сразу же сел за письменный стол. Строчки нового романа ложились на бумагу на удивление легко и плавно. Дневное воспоминание о случайном букете и ускользающем силуэте незнакомки удивительным образом обострило мои чувства, подстегнув и без того живое воображение. Герои моей книги оживали, обретая новые, неведомые мне самому грани.
На следующий день я снова отправился бродить по тенистым аллеям старого парка, намеренно завершая свой привычный маршрут у того самого цветочного киоска. Я стоял, разглядывая витрину, как вдруг за спиной раздался шорох шагов. Ко мне мягко подошла вчерашняя девушка.
— Спасибо за вчерашние цветы, — негромко произнесла она, и её нежный голос хрустальным колокольчиком отозвался в моей груди. — Знаешь, у них был удивительный аромат... Запах только что выпавшей росы. Наверное, так пахнет лесная поляна ранним утром, когда солнце еще только собирается вставать. Они мне безумно понравились.
Каким-то безошибочным внутренним чутьем я мгновенно узнал её, хотя память по-прежнему отказывалась рисовать четкие черты её лица.
— Прекрасно сказано, — искренне восхитился я, оборачиваясь к ней. — Значит, ты тоже заметила их маленькую тайну? Каждый лепесток у самого основания имел странную, почти тигровую окраску, которая к краям плавно переходила в теплый цвет осеннего заката.
— Они были поистине прекрасны! — набожно прошептала она.
Вдруг девушка приподнялась на цыпочки и, едва коснувшись губами моей щеки, подарила мне мимолетный, невесомый поцелуй.
— Как странно, — я вспыхнул от неожиданности и смутился, словно пойманный на проказе мальчишка. — Я совсем не почувствовал аромата твоих духов... Но вместо них остался какой-то прохладный, свежий запах речного ветра.
— А я никогда не покупаю духи, — весело рассмеялась она, и в её смехе не было ни капли кокетства. — Ни один, даже самый дорогой флакон в мире не способен заменить живой запах первозданной природы.
— Это чистая правда, — я сразу же, без секундных колебаний согласился с ней. — Не хочешь прогуляться по парку? Я провожу здесь очень много времени, слушая шорох крон.
— С огромным удовольствием, мой милый незнакомец... Но, увы, прямо сейчас я очень спешу. Зато ровно в шесть вечера я буду проходить здесь снова.
— В таком случае я не прощаюсь, — улыбнулся я, провожая её взглядом.
Я вернулся в свою пустую квартиру и, ведомый вдохновением, успел написать целую главу. Легкий, едва ощутимый поцелуй этой удивительной девушки унес мою душу куда-то высоко, далеко за пределы облаков. Впрочем, космических глубин он так и не достиг, а просто завис и безмятежно колыхался в воздухе, словно маленькое пуховое голубиное перышко.
Ровно в шесть вечера я уже стоял у цветочного киоска, считая минуты.
— Я здесь! — услышал я тихий голос откуда-то из-за плеча. — Ну что, пойдем в парк?
Я бережно взял её под руку, чувствуя, как сквозь ткань рукава передается её тепло. Мы не спеша дошли до самой дальней, уединенной аллеи, отыскали старую уютную скамейку под раскидистым кленом и сели рядом.
— Можно мне... заглянуть в твои глаза? — непринужденно и мягко спросил я, поворачиваясь к ней.
— Конечно, — просто ответила она.
Она повернулась ко мне всем телом и преданно, безраздельно впилась своим взглядом в мой.
— Какой странный, удивительный цвет, — поразился я, теряясь в глубине её зрачков. — Эта голубизна совершенно необычна. Она больше всего походит на прозрачный цвет неба перед самым закатом — когда солнце еще не успело окончательно сесть, но уже не дарит ту яркую, слепящую безмятежность, что бывает в полдень.

— У тебя тоже очень редкие глаза, — тихо заметила она, не отрывая взгляда. — Глубокий серый цвет. Но вовсе не мышиный, нет... Он, скорее, напоминает благородный и невероятно мягкий мех южноамериканской шиншиллы. А ты когда-нибудь видел настоящего живого тигра?
— Только в далеком детстве, когда родители водили меня в зоопарк, — вспомнил я, и легкая грусть коснулась моего сердца. — Мне тогда было его до слез жалко. Это прекрасное, грациозное и гордое животное, запертое в железной клетке.
— А я никогда не боялась тигров, — тихо отозвалась она, качнув головой. — Мне, наоборот, всегда отчаянно хотелось подойти к этому огромному зверю, крепко обнять его и запустить пальцы в густую, теплую шерсть. А еще — прижаться ухом к сильному боку и слушать, как ровно и мощно бьется его сердце. Он ведь совсем не страшный, правда?
— Абсолютно, — согласился я, завороженный её ходом мыслей. — Страшным и жестоким его делают только люди. Тебе не холодно?
По аллеям парка прошелся легкий вечерний ветерок, заставив затрепетать листву над нашими головами.
— Нет, что ты, мне, наоборот, очень нравится такая погода, — она подставила лицо прохладному потоку воздуха. — Я люблю мгновения, когда вокруг не холодно и не жарко — словно мир замер в идеальном равновесии. А ты... ты любишь настоящий, дикий лес?
— Как его можно не любить? — искренне удивился я. — Если хочешь, в грядущую субботу или воскресенье мы могли бы вместе съездить за город.
— Это было бы просто прекрасно! — её глаза радостно блеснули. — Знаешь, бродить по лесу в одиночку порой бывает немного скучно. Не в самом начале, конечно. А вот потом, когда уже до самого края надышишься этой хвойной свежестью и вдоволь налюбуешься неземной, чистой красотой... Можешь обнять меня за плечи? Так нам обоим будет гораздо уютней.
Я осторожно, боясь спугнуть это хрупкое мгновение, протянул руку и нежно обнял её. Затем повернулся и принялся пристально всматриваться в её лицо. Я делал это лишь с одной целью — попытаться отпечатать её черты в своей памяти, которая так часто меня подводила.
— Ты меня так странно, так внимательно рассматриваешь, — она тепло улыбнулась, чуть прищурив глаза. — Словно я какое-то диковинное существо, прилетевшее с совершенно другой, неизведанной планеты.
— Извини меня, — я смущенно отвел взгляд. — У меня с самого детства ужасно плохая память на человеческие лица. И сейчас я чувствую себя как-то глупо, растерянно... Но мне безумно понравились твои глаза. Если ты когда-нибудь разрешишь, я бы очень хотел сфотографировать их крупным планом. На память.
— А я тогда сфотографирую твои, — легко согласилась она. — Скажи, а ты собираешь в этом парке опавшие листья, когда наступает золотая осень?
— Иногда собираю, — признался я. — Но только если вдруг натыкаюсь на тропинке на что-то по-настоящему редкое и необычное.
— Но ведь они все без исключения необычны! — она наклонилась и аккуратно подняла с земли одинокий листок. Сейчас стояло разгар лета, и сорванных листьев на траве почти не было. — Посмотри на него внимательно. Он зеленый, кажется абсолютно одноцветным, но взгляни, как причудливо и тонко разбегаются по нему живые капиллярные линии. А вот здесь, у самого черешка, природа вывела неповторимый, сложный узор. Если бы я умела писать картины, я бы черпала все свои зарисовки и идеи исключительно у природы. Ведь только она способна подарить миру такое безграничное, ошеломляющее разнообразие цветов, форм и текстур.
— Действительно... — я с удивлением разглядывал листок в её изящных пальцах. — Мне всегда казалось, будто все зеленые листья на деревьях совершенно одинаковы. А ты любишь читать, книга для тебя много значит?
— Книги — это, пожалуй, моя единственная подлинная отрада в четырех стенах, — тихо произнесла она. — Ну и, конечно, эти редкие побеги на природу. Мы ведь ведь правда поедем в эту субботу в лесную глушь? Ты не передумаешь?
— Обязательно поедем. Слово романтика. Вот только у меня совершенно нет собственной машины. Я слишком рассеян и витаю в облаках, за рулем я обязательно в кого-нибудь врежусь в первые же пять минут.
— У меня автомобиля тоже нет, — Линду ничуть не расстроил мой ответ. — Но ведь мир велик, мы можем запросто поехать на пригородном поезде или рейсовом автобусе. Это ведь так романтично, правда, милый?
— Можно... можно я тоже поцелую тебя в щеку? — робко спросил я, чувствуя, как бьется в горле пульс. — Мне кажется, что у тебя должна быть невероятно нежная кожа. Ведь ты — девушка.
— А почему ты спрашиваешь разрешения? — искренне удивилась она, чуть повернув ко мне лицо.
Я наклонился и запечатлел легкий поцелуй на её щеке. Её кожа действительно оказалась поразительно мягкой, шелковистой и прохладной, словно у младенца.
— Знаешь, сейчас я почувствовал тебя, — признался я, ощущая, как кружится голова. — Ощутил твою девичью хрупкость уже как-то физически, осязаемо. У нас, у мужчин, кожа грубая, плотная, словно слоновья броня. А у тебя... как лепесток. И мне безумно понравилось, что она абсолютно натуральная, без капли химических кремов или пудры. Всё естественное восхищает меня, какую бы форму оно ни принимало.
— Ну, значит, и твоя кожа, даже если ты так несправедливо обозвал её слоновьей, тоже по-своему должна восхищать, — Шарон тихонько рассмеялась, прижимаясь к моему плечу. — Я, кстати, с самого детства мечтаю когда-нибудь побывать в далекой Африке. Маленькие дикие слонята, судя по фильмам, такие забавные и смешные! Они обожают резвиться и без конца играть с водой.
— А мне всегда казалось, — задумчиво протянул я, глядя на темнеющую аллею, — что если человек заходит плавать в тихое лесное озеро, он тем самым грубо нарушает его первозданный, вековой покой.
— Какое же это прекрасное, глубокое слово — покой... — тихо вздохнула она и доверчиво положила голову мне на плечо. — Наверное, сильнее всего я ощущаю его, когда в полной темноте смотрю на ночное небо. Днем, конечно, тоже можно вглядываться в высь, но от яркого света быстро устают глаза. А вот ночью... Ночью на небе можно прочесть столько удивительных историй! Например, подглядеть, как падают звезды. Хотя от этого мне всегда становится немного грустно. Вот жила-была на свете маленькая, хрупкая звездочка, никому не мешала, светила себе потихоньку... И вдруг почему-то сорвалась, полетела вниз и навсегда пропала в темноте.
— Но на её месте в бескрайней вселенной обязательно взойдет новая, еще более яркая. Поверь мне, — тихо ответил я, согревая её ладонь в своей.
Сгустился тихий летний вечер, а мы всё так же сидели вдвоем на старой скамейке, задрав головы и вглядываясь в мерцающую бездну. На душе у меня было невыразимо хорошо. В эти минуты я искренне мечтал не ложиться сегодня спать вовсе, а вернуться домой и на одном дыхании написать еще одну, самую лучшую главу своего романа. А еще больше мне хотелось, чтобы эта удивительная девушка никогда никуда от меня не уходила.
— Моя дорогая... — негромко произнес я, прижимая её к себе. — Мне бы очень хотелось после нашей лесной прогулки съездить с тобой далеко в горы. Ты любишь горы?
— Конечно, милый, — она чуть приподняла голову. — Только чур те, куда никогда не ходят толпы туристов и где нет унылых асфальтовых дорог. С тобой я бы, наверное, решилась подняться на самую высокую и неприступную вершину в мире. Только чтобы там не было холодного снега. Я с огромным удовольствием поеду с тобой. А после гор мы отправимся к морю?
— Лучше на какой-нибудь совершенно пустынный, затерянный в океане остров, — подхватил я её фантазию. — Представь: там изумительно прозрачная, чистая вода глубокого изумрудного оттенка. И дикие пальмы прямо у кромки прибоя. Давай сбежим туда?
Она безмолвно кивнула и прижалась ко мне еще теснее. Мы еще очень долго разговаривали в ту ночь, созидая и переплетая безумные планы, которых нам двоим хватило бы, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь. А где-то далеко за полночь, убаюканные шелестом кленовых крон, мы просто безмятежно заснули, обнявшись.
Проснулись мы ранним утром от пронзительной рассветной прохлады.
— Как это прекрасно! — лицо моей спутницы озарилось чистой, детской радостью, едва она открыла глаза. — Только подумай: проспать целую ночь в старом парке, прямо под звездами! Спасибо тебе за это чудо. Можно... можно ты обнимешь меня еще крепче?
— Я просто боюсь не рассчитать силы и ненароком задушить тебя в объятиях, — улыбнулся я, но послушно прижал её хрупкое тело к своей груди. — Я абсолютно, окончательно очарован тобой.
— Спасибо, милый...
— Совсем скоро в городе откроются первые маленькие кафе, и мы сможем зайти туда, чтобы согреться и выпить по чашке горячего кофе.
— Это было бы чудесно. Хотя, знаешь, рядом с тобой мне уже становится гораздо теплее. Мы ведь сегодня еще увидимся, правда?
— С огромным удовольствием. Наверное, днем ты будешь сильно занята какими-то своими делами?
— К сожалению, да, — грустно вздохнула она. — Иначе я бы с радостью просидела вот так с тобой целые сутки напролет. Но зато завтра наступит долгожданная суббота, и мы наконец-то поедем в наш лес!
Мы поднялись со скамейки, стряхивая капли утренней росы, и не торопясь направились к выходу из парка, в сторону ближайшего кофейного заведения.
— Я никогда в жизни не пью кофе с молоком, — призналась она, пока мы ждали наш заказ у стойки. — Мне всегда кажется, будто благородный черный кофе изначально жутко недоволен тем, что его бесцеремонно заливают горячей водой. А уж если в него после этого добавить еще и молоко — он, бедняга, просто начинает втихую сердиться.
— Некоторые люди вообще умудряются бросать туда шарик холодного мороженого, — весело подмигнул я ей. — Наверное, от такого святотатства кофейные зерна приходят в неописуемую ярость.
На проспекте за окнами уже вовсю зашумел проснувшийся поток спешащих на работу людей. Город возвращался к своей суетливой, прагматичной жизни.
— Ну всё, мне пора бежать, — с налетом искренней грусти произнесла она.
Она потянулась ко мне и нежно поцеловала в щеку. Я ответил ей тем же, чувствуя, как внутри разливается тепло.
Придя в свою тихую квартиру, я сразу же прилег на диван, всё еще мысленно прокручивая в голове детали нашей волшебной ночи, и мгновенно уснул глубоким сном. Поднялся я уже далеко за полдень, чувствуя колоссальный прилив творческих сил, и сразу же взялся за рукопись. Строчки моего нового романа ложились на бумагу так гладко, легко и певуче, как не ложились еще никогда в жизни. А на самом дне моего сердца прочно поселилась щемящая, невыразимая сладость от присутствия этой удивительной девушки в моей судьбе.
Я то и дело с замиранием сердца посматривал на настенные часы и в итоге вышел из дома гораздо раньше обычного. Подойдя к нашему цветочному киоску, я добрых полчаса завороженно выбирал букет. Обычные композиции в шуршащей обертке казались мне грубыми и ненастоящими. В конце концов, я отказался от огромных охапок и купил всего одну-единственную розу. Но это был поистине безупречный цветок — идеальный по своей строгой, хрупкой красоте и источающий тончайший, пьянящий аромат.
— Привет, мой милый! — услышал я её знакомый, хрустальный голос, донесшийся, как и всегда, именно с той стороны, с которой я меньше всего ожидал его услышать.
Я стремительно повернулся и в то же мгновение почувствовал мимолетное, теплое прикосновение её губ к своей щеке. Не раздумывая, я бережно обнял её за плечи и в ответ легонько поцеловал в самый кончик носа. Он, как выяснилось при столь близком рассмотрении, был очаровательно остреньким и чуть-чуть вздернутым. Она чистосердечно, заливисто рассмеялась, и этот звук показался мне прекраснее любой музыки.
— А ведь и правда, почему все люди вокруг привыкли целовать друг друга исключительно в щеки или в губы? — лукаво спросила она, не разжимая объятий. — Чем, скажи на милость, лоб, подбородок или кончик носа хуже?
— Для меня важен не сам поцелуй, — я тепло улыбнулся, глядя в её удивительные глаза. — И уж точно не то место, которого касаются губы. Куда важнее то скрытое послание, то невидимое чувство, которое человек в этот миг несет другому.
— А что... что сейчас несешь мне ты? — она посмотрела на меня с внезапной, пронзительной серьезностью.
— Тихое чувство безграничной радости. Наверное, это и есть любовь, просто я пока не умею облекать её в правильные слова. И еще я принес тебе вот эту розу. А что несешь ты?
Она на мгновение задумалась, бережно принимая цветок из моих рук. Она долго рассматривала хрупкие лепестки, вдыхая их пьянящий аромат, а затем тихо произнесла:
— Я несу тебе в ответ океан благодарности. И, кажется, тоже любовь. Тебе приятно слышать это, милый?
— Знаешь, слово «приятно» здесь слишком мелкое, оно совсем не подходит, — шепнул я.
Я просто еще крепче прижал её к себе, и мы медленно пошли по знакомой тропинке вглубь засыпающего парка.
— Мне кажется, я сегодня ночью вообще не смогу уснуть, — призналась она, едва мы опустились на нашу скамейку. Она сразу же уютно прижалась к моему боку. — Одна только мысль о завтрашнем лесе будоражит меня так, как ничто прежде. Да еще и твоя прекрасная, волшебная роза...
— А я... я почему-то очень волнуюсь, — честно признался я, перебирая её тонкие пальцы. — Ловлю себя на глупом трепете и даже не могу толком объяснить, из-за чего именно.
— Не переживай. Кстати, я всё разузнала: совсем недалеко отсюда останавливается пригородный автобус, который идет до какого-то далекого лесного поселка. Он как раз проезжает сквозь самую чащу. Мы сможем сойти с ним в любом месте, где нам просто понравится пейзаж.
— Выбирать место будешь исключительно ты, — улыбнулся я. — Я обязательно возьму с собой старую фотокамеру. Правда, фотограф из меня никудышный, умею только нажимать на круглую кнопку.
— Этого более чем достаточно, — она тревожно заглянула мне в лицо. — Скажи мне, милый, а мы ведь правда поедем туда завтра? В совершенно любую погоду?
— В самую любую, обещаю тебе. Даже если синоптики объявят штормовое предупреждение или в городе начнется самое настоящее землетрясение.
— А если оно и правда случится? — её глаза взволнованно округлились. — Мы ведь сможем вместе обойти все опасные трещины в асфальте и не упасть? Я буду крепко держать и страховать тебя, а ты — меня. Может быть, нам стоит взять с собой прочную веревку?
— А что? Было бы забавно заглянуть в самый центр земли, — задумчиво протянул я, уносясь мыслями в очередную фантазию. — Мне почему-то кажется, что в глубине нашей планеты, в этих таинственных разломах, тоже скрывается своя, никому не ведомая красота.
— Одной мне там точно было бы страшновато, — созналась она, зябко поводя плечами. — Но вот с тобой — совсем другое дело. Поскорее бы уже наступило завтра... Боже, ну как природа умудрилась сотворить такое невероятное чудо? — она снова перевела восторженный взгляд на цветок в своих руках. — Ведь эта роза — истинный шедевр.
Она доверчиво положила голову мне на плечо и вдруг легко, почти невесомо поцеловала меня в шею, чуть выше воротника рубашки.
— Слушай... А зачем люди вообще целуются? Какой в этом смысл?
— А зачем ты сама меня только что поцеловала? — с улыбкой переспросил я, чувствуя, как по коже пробежала крупная приятная дрожь.
— Просто... мне в эту секунду отчаянно захотелось физически ощутить, что ты рядом, что ты настоящий. У меня от этого прикосновения даже сердце забилось вдвое сильнее. Знаешь, я бы, наверное, вообще могла просто прижаться к тебе губами и замереть так на неопределенный срок, забыв про всё на свете.
— У меня внутри сердце тоже едва не выпрыгнуло из груди, — тихо признался я, вдыхая запах её волос. — Ты сама чем-то неуловимо похожа на эту розу. Именно поэтому среди сотен других цветов я выбрал для тебя именно её.
— Да? И чем же мы с ней похожи?
— Наверное, своей абсолютной, пронзительной неповторимостью, — задумался я, подбирая точные слова. — И этим удивительным, чистым ароматом свободы.
— А знаешь, я сегодня днем вдруг вспомнила об одной очень важной вещи, которую мы почему-то напрочь забыли включить в наши грандиозные планы на будущую жизнь, — неожиданно оживилась она, всплеснув руками. — Полет на огромном воздушном шаре! Скажи, тебе бы понравилась такая безумная затея?
— Это не просто затея, это моя давняя, сокровенная мечта, — уверенно заявил я. — И мы её с тобой обязательно осуществим при первой же возможности.
— Договорились! Только ты, пожалуйста, обещай крепко держать меня за ноги, когда мы взлетим высоко под облака. А то я ведь запросто могу засмотреться на неземную красоту внизу, потерять бдительность и случайно выпасть из корзины.
— Ну уж нет, — весело покачал я головой. — Мы поступим гораздо умнее: мы просто привяжем друг друга друг к другу одной прочной альпинистской веревкой. Тогда из этой корзины гарантированно не выпадет никто.
Мы еще очень долго мечтали в ту ночь, совершенно не заметив, как к парковым аллеям бесшумно подкралась полночь. Теперь всё наше внимание без остатка занимало чистое, глубокое звездное небо.
— Какую бы звезду ты выбрал специально для нас двоих? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от мерцающей бездны.
Я принялся долго, сосредоточенно изучать созвездия и наконец остановился на одной неприметной точке.
— Наверное, вон ту, видишь? — я осторожно поднял руку, указывая пальцем в высь. — Она совсем небольшая, но посмотри, как причудливо переливается её свет: из нежно-голубого в глубокий синий и обратно. А какую выбрала бы ты?
— А я бы выбрала ту, на которой в этот момент будешь находиться ты, — даже не взглянув на небо, мгновенно ответила она.
— Ну так совсем нечестно! — шутливо возмутился я. — Это ведь был мой тайный ответ, ты сейчас занимаешься самым настоящим плагиатом.
Вместо дальнейших споров я просто прижал её к себе еще сильнее и мягко, бережно приложил свои губы к её губам.
— Пожалуйста, не убирай... — прошептала она, едва касаясь меня. — Но и не прижимай сильнее, иначе это превратится в обычный поцелуй.
— А сейчас это, по-твоему, что?
— Это наше чудесное, тайное соприкосновение. Мы едва касемся друг друга губами и одновременно умудряемся разговаривать. Скажи, разве мы с тобой не хитрые?
— Еще какие хитрые, — выдохнул я в её губы. — Мы просто обманываем скучные и глупые законы человечества.
В таком удивительном положении, перешептываясь и ловя дыхание друг друга, мы провели около получаса, пока у обоих окончательно не затекла шея. Затем мы со смехом отстранились и просто крепко обнялись. Я закрыл глаза, вдыхая её родной запах и чувствуя идущее от неё тепло, и веки мои стали медленно, безвозвратно закрываться.
Очнулись мы от забытья опять на утренней рассветной зорьке.
— Боже мой, какая же вокруг красота! — искренне обрадовалась она, стряхивая остатки сна. — Только подумай: наша вторая ночь в старом парке, прямо под бледной луной!
— Обвей меня руками всего, как плющ, — предложил я, чувствуя, как она слегка дрожит. — И ты сразу же согреешься.
Она так и сделала, доверчиво спрятав лицо у меня на груди. В таком уютном коконе мы неподвижно просидели еще целый час, наблюдая, как просыпается город.
— Знаешь что, иди пока потихоньку в наше кафе, — предложил я, поднимаясь со скамьи. — А я быстро сбегаю домой, заберу фотокамеру, и мы наконец-то отправимся в путь. В наш лес.
— Чудесно! — просияла она.
Я быстренько добежал до своей квартиры, схватил сумку с аппаратом и вскоре уже сидел напротив неё за столиком, наслаждаясь горячим напитком. А затем мы действительно сели на пригородный автобус. Обнявшись на заднем сиденье, мы неотрывно смотрели в широкое боковое стекло, за которым унылые городские коробки постепенно сменялись первыми зелеными деревьями. Вскоре вокруг нас стеной встал настоящий, дремучий лес.
— Скажите, пожалуйста, здесь есть где-нибудь поблизости официальная остановка? — осторожно поинтересовался я, подойдя к водителю.
— Вообще-то в этих местах останавливаться не положено, — добродушно буркнул шофёр, поглядывая в зеркало заднего вида на мою спутницу в легком платье. — Но ради такой красивой пары я, так и быть, сделаю исключение и высажу вас прямо у обочины.
Автобус со свистом затормозил. Мы вышли на пыльную дорогу, крепко взялись за руки и, не сговариваясь, со всех ног бросились в густую лесную чащу. Лес в этом месте оказался не слишком высоким, диким и отчаянно кололся острыми ветками кустарников. Но мы не обращали на это никакого внимания, пока наконец не выскочили на залитую солнцем изумрудную поляну. От избытка чувств я подхватил её на руки и принялся неистово кружить по траве, а она радостно, заливисто смеялась, закинув голову к небу.
Когда силы окончательно покинули меня, я бережно опустил её на землю и сам без сил рухнул на мягкую зеленую траву. Она с веселым писком упала сверху прямо на меня, а затем легла рядышком, тяжело и счастливо дыша.
— Ох, ты меня совсем закружил! — радовалась она, раскинув руки в стороны. — Но какой же здесь потрясающий запах! А какая мягкая травка! Смотри, — она стремительно перевернулась на живот, упираясь локтями в землю и вглядываясь в стебли. — Вон там, по листку, ползет крошечный жучок. Видишь, какие у него забавные, длинные усики с крошечными бусинками на самых кончиках? Ну точно как маленькие живые антенны!
— Как ты думаешь, — улыбнулся я, поворачивая голову к ней, — он сейчас спешит к себе домой или, наоборот, только-только ушел из дома по делам?
— Конечно же, он спешит домой! — уверенно заявила она. — Посмотри, с какой невероятной скоростью он перебирает своими лапками. Я вот точно так же всегда изо всех сил спешу к тебе по вечерам.
— А я к тебе никогда не спешу, — признался я, аккуратно убирая застрявшую в её волосах травинку. — Я просто выхожу из дома намного заранее. И стою у киоска, бесконечно жду тебя. С самым огромным, нетерпеливым трепетом в груди.
— А может быть, этот крошечный странник просто изо всех сил спешит на свидание к своей любимой девушке? — выдвинула она новую, еще более романтичную версию.
— А может, этот жучок и есть сама девушка, — с улыбкой возразил я.
Наш шутливый спор сам собой прекратился, едва маленькое насекомое окончательно исчезло из виду в густых зарослях клевера. Полуденное солнце мягко укутало поляну ласковой, теплой пленкой. Я неторопливо снял свой пиджак, а она сбросила легкую ветровку, оставаясь в тонком сарафане.
— Пожалуйста, не смотри долго на слепящее солнце, — я перевернулся на бок и поймал её взгляд. — Давай лучше ляжем рядышком и будем бесконечно смотреть друг на друга.
Мы так и сделали. Мир вокруг сузился до размеров нашей залитой светом поляны. Примерно через полчаса мы придвинулись друг к другу настолько близко, что легли лоб в лоб, и даже самые кончики наших носов едва ощутимо соприкасались. От такой невероятной близости всё вокруг поплыло, очертания деревьев расплылись в акварельные пятна, и мы синхронно закрыли глаза, растворяясь в одном лишь этом чистом соприкосновении. Еще через полчаса мы уже лежали в крепких, безраздельных объятиях. Это было безгранично, невыразимо приятно — мы словно соприкасались самыми потаенными струнами своего существа. Баюкаемые стрекотом невидимых кузнечиков и ароматом нагретой травы, мы сами не заметили, как погрузились в глубокий, безмятежный сон.
Когда мы проснулись, солнце стояло в самом зените. Мы лениво разбрелись в разные концы поляны, словно первооткрыватели. Каждый из нас высматривал в траве свои маленькие лесные чудеса — необычный узор на коре, изогнутый стебель или каплю смолы — и радовался этому искренне, как ребенок. Вдруг из-за кустов прибежала она и с разбегу уткнулась лицом мне в плечо.
— Я ужасно соскучилась, — просто объяснила она свой порыв. — Вокруг столько всего интересного и сказочного, но без тебя мне во всем этом мире отчаянно не хватает главного кусочка.
— А я тебя здесь уже целую вечность жду, — признался я, зарываясь пальцами в её вьющиеся волосы. — Ну что, поваляемся еще немного?
Мы со смехом повалились на мягкий зеленый ковер и, крепко обнявшись, принялись беззаботно перекатываться по всей поляне, собирая на одежду сухие травинки. Это было невероятно забавно. В те минуты я по-настоящему чувствовал себя маленьким мальчиком, укравшим у строгой реальности кусочек безоблачного детства. И еще я отчетливо ощущал, что прямо сейчас со мной рядом находится что-то невыразимо сладкое, нежное — как воздушное ванильное мороженое или дорогие шоколадные конфеты из красивой коробки. Мне до безумия, до дрожи захотелось попробовать эту сладость на вкус. Накатившая волна нежности затопила разум: я крепко прижал её к своей груди и впервые в жизни осознанно, жадно впился в её губы.
Конечно, на этот раз это был самый настоящий, классический человеческий поцелуй. Восхитительная, хмельная гонка, в которой два розовых упрямых язычка отчаянно гоняются друг за другом в лабиринте нежности и никак не могут настигнуть. Наконец, совершенно запыхавшись и переведя дыхание, мы продолжили эту упоительную погоню.
— А знаешь... Обычные люди на этой планете, оказывается, тоже далеко не дураки, — негромко произнесла она, когда мы, обессиленные, просто легли навзничь, глядя на плывущие облака. — Всё это так банально, так просто... Но жутко, невероятно приятно.
Мы покинули нашу волшебную поляну только тогда, когда багровое солнце начало лениво клониться к закату, окрашивая верхушки деревьев в золото. Поймав на пустой трассе тот самый пригородный автобус, мы в полудреме вернулись в шумный город. Пришло время расставаться на ночь, но обоим этого отчаянно, до боли не хотелось. Мы засыпали друг друга глупыми вопросами, цеплялись за случайные темы — каждый из нас всеми силами пытался растянуть эти ускользающие минуты на тротуаре.
— Дорогая моя... Мы ведь обязательно увидимся с тобой завтра? — с робкой, затаенной надеждой спросил я, заглядывая в её глаза.
— Да я готова вернуться к тебе хоть сегодняшней ночью! — она счастливо, лучезарно улыбнулась. — Моя душа до сих пор до самого края полна звенящими воспоминаниями об этом лесе. И о тебе.
— Тогда... завтра в полдень? На нашем месте?
Она кивнула. Мы долго, неистово расцеловались на прощание и наконец разошлись.
Переступив порог своей пустой квартиры, я долго сидел в прихожей, никак не в силах осмыслить то, что со мной произошло. Я поймал себя на пугающей и одновременно прекрасной мысли: я хочу эту удивительную девушку каждую земную минуту. Просто для того, чтобы она физически дышала где-то рядом со мной. Самое странное заключалось в том, что ни один из нас до сих пор ничего не знал о социальном укладе другого — мы не спрашивали ни про имена, ни про работу, ни про прошлое. И я вдруг с абсолютной четкостью осознал, что для меня вся эта казенная шелуха не имеет ровным счетом никакого значения.
Кое-как перекусив какими-то остатками еды, я даже не стал расправлять постель. Я просто рухнул на диван прямо в уличной одежде и замер, упиваясь нахлынувшими ощущениями и фантомным запахом речного ветра, который до сих пор хранила моя кожа. Откуда она вообще взялась в моей серой жизни? С этой мыслью я и уснул. Однако среди ночи я внезапно проснулся как от толчка. Внутри бушевал настоящий творческий пожар. Я сел за стол и принялся исступленно писать главу за главой, остановив полет пера только тогда, когда за окнами разгорелся золотистый восход нового дня.
Ровно в полдень я уже стоял у входа в парк, сжимая в руке единственный цветок. Но минуты шли, а она всё не появлялась. Автобусы привозили новых людей, толпа текла мимо, но её силуэта нигде не было видно. Я покорно подождал еще полчаса. В груди начала разливаться глухая, леденящая паника, а внутренний голос уже шептал, что сказка окончена. Опустив голову, я медленно повернулся, собираясь уходить, как вдруг замер посреди тротуара. Я явственно услышал, вернее, даже физически, каждой клеточкой кожи почувствовал за своей спиной её прерывистое, родное и такое теплое дыхание.
Мы крепко, отчаянно обнялись прямо посреди многолюдного тротуара. Я чувствовал, как часто и тяжело вздымается её грудь.
— Ты что... бежала? — удивленно спросил я, приглаживая её растрепавшиеся от быстрого бега волосы.
— Да, милый... — она виновато опустила голову, пряча взгляд. — Я бежала прямо от самого дома. Именно поэтому я так сильно опоздала. Извини меня.
— Но почему? А как же пригородный автобус? — не понял я.
— Ничего, всё в порядке, — грустно, едва слышно выдавила она. — Самое главное — это то, что ты меня всё-таки дождался.
Я мягко коснулся ладонью её подбородка, пытаясь повернуть её лицо к себе, но она упрямо опускала глаза, словно стыдилась чего-то.
— У меня... у меня просто не оказалось с собой денег на проезд, — наконец тихо созналась она и в изнеможении положила голову мне на грудь.
Эти простые слова стали первым, по-настоящему жестоким ударом по нашему иллюзорному, воздушному миру. Хочешь ты того или нет, но помимо возвышенной романтики, стихов и чистых чувств на этой планете всегда присутствует нечто материальное, грубое. И это нечто обладает страшной силой — оно способно легко поставить человека на колени. Я никогда не был практичным мужчиной. Я понятия не имел, сколько именно денег лежит в моих карманах, сколько я зарабатываю на своих скромных тиражах и сколько трачу на редкую еду. До сих пор мне просто фантастически везло: презренное материальное оставляло мою жизнь в абсолютном покое, не требуя внимания. Но сейчас я отчетливо осознал, что эта слепая земная сила, умело используя мои слабости, в любой момент может нанести сокрушительный удар. Например, если мои книги вдруг перестанут покупать. И тогда я не смогу защитить то, что мне дорого.
Я снова приподнял её голову и со щемящей болью увидел, что в её прекрасных вечерних глазах блестят крупные, горькие слезы.
— Ты... ты будешь жить со мной? — неожиданно для самого себя, повинуясь лишь голосу сердца, спросил я.
Она безмолвно потупила взор, не говоря ни слова. Я по-писательски чутко понял, что её душа сейчас слишком изранена и ей совсем не до долгих объяснений. Я бережно приобнял её за плечи и повел вглубь нашего парка, подальше от шумной толпы.
— Дорогая моя, я официально предлагаю тебе переехать ко мне и жить вместе, — мягко, но очень уверенно произнес я, когда мы поравнялись со скамейкой. — Лично я этого отчаянно, всей душой хочу. И пожалуйста, умоляю, не обращай никакого внимания на эти временные материальные трудности. Всё в этом мире приходит и уходит, поверь мне.
Но она продолжала упорно молчать, лишь крепче пряча лицо у меня на плече. Понимая, что слова здесь больше не помогут, я решительно поднялся со скамьи и протянул ей руку.
— Пойдем.
Я повел её к своему дому, и она безропотно, как потерявшийся ребенок, пошагала рядом, доверчиво вложив свои тонкие пальцы в мою ладонь. Вскоре мы уже переступили порог моей квартиры. Я закрыл дверь, отсекая суету внешнего мира, и бережно помог ей снять легкий плащ.
— Извини меня, дорогая, но у меня здесь самый настоящий сумасшедший дом, — виновато улыбнулся я, обводя руками прихожую. — Я сам очень часто понятия не имею, где у меня что лежит, и могу по часу искать кошелек или чистую тетрадь. Вот, посмотри: направо — моя спальня, а вторая комната, напротив, теперь будет твоей. Насколько я помню, она абсолютно пустая, но ты пойди проверь. Если вдруг найдешь там какие-нибудь старые бабушкины вещи — безжалостно выбрасывай всё в окно.
Но она так и осталась неподвижно стоять в коридоре, словно завороженная тишиной этого дома.
— Что с тобой, маленькая моя? — заволновался я, снова заглядывая в её затуманенные глаза.
Не услышав ответа, я просто нежно обнял её, изо всех сил прижал к своей груди и трепетно поцеловал в прохладные губы. Неожиданно она ласково отстранилась, доверчиво посмотрела на меня и тихим, надломленным голосом произнесла:
— Спасибо тебе... Спасибо за тот волшебный лес. Только... пожалуйста, никогда не жалей меня, ладно? Я этого не вынесу.
— О чем ты сейчас думаешь? Что тебя так сильно тревожит? — спросил я, согревая её лицо в своих ладонях.
— Я думаю о том, как же это невыносимо трудно — выбирать между двумя абсолютно разными, великими понятиями, — она грустно улыбнулась. — Там, в старом полуразрушенном доме, где я жила до сегодняшнего дня, есть огромная плоская крыша. Если взобраться на неё ночью, можно бесконечно долго рассматривать бескрайнее звездное небо. А здесь, в твоих четырех стенах, неба совсем нет... Но зато здесь есть ты.
— Это чистая, абсолютная правда, — я грустно улыбнулся, глядя на её тонкий силуэт. — Настоящего неба у меня нет ни в одной комнате. Но ведь мир не ограничивается этими стенами, мы в любой момент можем за руки выйти в наш старый парк. Ты всё еще не выбрала? Подумай. Я никуда тебя не тороплю.
Оставив её наедине со своими мыслями в тишине коридора, я неторопливо прошел к себе в кабинет и сел за рабочий стол. Спустя некоторое время я кожей почувствовал на себе чей-то пристальный, затаенный взгляд. Обернувшись, я увидел её — она тихо стояла в дверном проеме.
— Я выбрала, — её голос внезапно зазвучал куда более весело и звонко, и от этого звука у меня на душе мгновенно посветлело. — Я выбираю тебя. И наш парк.
— Моя дорогая... — я поднялся ей навстречу. — Ты, случайно, еще не заглядывала в мой холодильник? Может быть, нам стоит одеться, дойти до магазина и купить чего-нибудь к ужину?
— Заглядывала, — она лукаво прищурилась. — Он у тебя замечательный, чистый и почти что новый. Ах, так ты насчет еды? Что ж, признаться, там негусто, но выжить сегодня при огромном желании можно.
— Ну уж нет, выживать мы не будем, — я весело рассмеялся, накинул куртку и помог ей продеть рукава в плащ.
Мы не спеша спустились по лестнице и дошагали до ближайшего маленького гастронома на углу.
— Дорогая, у тебя наверняка чутье на правильные вещи развито куда лучше моего, — я протянул ей пластиковую корзину. — Купи всё, что посчитаешь нужным, а я просто постою в сторонке и понаблюдаю, как красиво ты это делаешь.
Она послушно взяла корзину и плавно, словно в танце, пошла между торговыми рядами. И надо было видеть, как именно она выбирала продукты! Это была настоящая магия. Я-то всегда привык хватать с полки первое, на что натыкался мой рассеянный взгляд, и тут же бежать к кассе. Она же рассматривала каждую баночку, словно редкий лесной листок. Наконец, корзина наполнилась до самых краев. Я молча расплатился, забрал у неё тяжелые сумки, и мы вернулись в наше прибежище.
Оставив её хозяйничать на кухне, я сразу же вернулся в свой кабинет. Одно лишь осознание того, что эта удивительная девушка теперь навсегда находится в моей квартире, действовало на меня хлеще любого допинга. Вдохновение захлестнуло меня с головой, я писал строчку за строчкой, страница за страницей, совершенно не в силах остановиться. Не знаю, сколько именно прошло времени, но в какой-то момент в дверях снова возник её силуэт.
— Извини меня, милый, — она смущенно улыбнулась, поправляя выбившийся локон. — Хозяйка из меня, честно говоря, довольно никудышная, но кое-что я всё-таки умудрилась соорудить. Не боишься ненароком отравиться моим кулинарным искусством?
Боже мой, когда я зашел на кухню, мой скромный обеденный стол был буквально заставлен тарелками. Это был не просто ужин, это был какой-то изысканный, сказочный банкет! Мы оба, проголодавшись, с невероятным аппетитом налегли на еду, и вскоре от этого изобилия осталась едва ли половина.
— Спасибо тебе, — я нежно обнял её прямо у стола. — Я, кажется, еще ни разу в жизни так вкусно не обедал. Или не ужинал... Я уже окончательно потерял счет времени. Кстати, а ты свою спальню успела рассмотреть?
— Пока еще нет, — она доверчиво прижалась к моему плечу. — Я ведь тогда, в прихожей, еще окончательно не сделала свой выбор. Но знаешь, эта комната мне заранее очень нравится. Там, в моем прежнем жилище, — она неопределенно махнула рукой куда-то в сторону окна, — остались кое-какие мои личные вещи... Может быть, пока не стоит их забирать? Давай я лучше помогу тебе в чем-нибудь? По дому или по твоим книгам?
Я на секунду глубоко задумался, глядя на её изящные, длинные пальцы, а затем решительно поднялся со стула.
— Вот, держи, — я протянул ей стопку чистых белых листов и свою лучшую перьевую ручку. — В твоей новой спальне как раз есть удобный письменный стол у окна. Скажи, Шарон, ты не посчитаешь мою просьбу слишком глупой или странной? Я бы очень хотел, чтобы ты попыталась записать на этих листах абсолютно всё, что происходило в твоей голове и в твоем сердце с самой первой секунды нашей встречи у цветочного киоска и до сегодняшнего дня.
— Но милый... — она растерянно посмотрела на бумагу. — Я ведь совершенно не умею писать красиво, как это делаешь ты в своих знаменитых книгах.
— Мне как раз и не нужен книжный глянец, — горячо возразил я. — Напиши всё это от себя. Так, как ты чувствуешь. Ладно?
Она бережно прижала пачку листов к груди и послушно ушла в свою комнату. Я вернулся к прерванной рукописи. Часа три из её спальни не доносилось ни единого звука, а затем она тихонько приоткрыла дверь моем кабинета и робко попросила еще бумаги. Я с радостью протянул ей целую пачку.
Закончив очередную важную главу, я тут же, не отрываясь, перешел к следующей. В принципе, полкниги уже были полностью готовы, строчки летели из-под пера, подгоняемые звенящей тишиной дома. Но в какой-то момент, сморенный сытным ужином и бессонной лесной ночью, я почувствовал непреодолимую тягу к спячке. Как это часто со мной бывало в минуты крайнего утомления, я просто бессильно уронил голову на сложенные руки прямо поверх исписанных страниц и мгновенно уснул.
Проспал я, судя по всему, очень долго. Когда я открыл глаза, за окнами кабинета уже вовсю сгущались густые фиолетовые сумерки. Я поднялся, разминая затекшее тело, и на цыпочках заглянул в полуоткрытую дверь спальни Шарон. В комнате царил полумрак, но девушка продолжала писать. Нет, она не просто писала — она исступленно, стремительно строчила строчку за строчкой, почти без помарок, точным движением откладывая в сторону один готовый лист за другим. Рядом с её локтем уже образовалась внушительная, плотная пачка исписанной бумаги.
Почувствовав мое присутствие, она на мгновение замерла и, даже не отрывая взгляда от строчек, тихо, с затаенной надеждой спросила:
— Мы... мы пойдем сегодня вечером в наш парк?
— Конечно, пойдем, — я мягко улыбнулся, глядя на её озаренное сумерками лицо. — Но скажи, как ты вообще умудрилась услышать мои шаги? Я ведь шел на цыпочках.
— Я тебя не услышала, милый... Я тебя почувствовала, — она подняла на меня свои прозрачные глаза. — Знаешь, после того волшебного леса у меня, кажется, появился этот странный дар. Пожалуйста, дай мне еще буквально полчаса, и я всё закончу.
Она снова склонилась над столом, а я тихонько прошелся по комнатам и поймал себя на поразительном ощущении: я решительно не узнавал собственную квартиру. Вроде бы вокруг находились всё те же привычные, знакомые мне до боли вещи, но сама атмосфера дома неуловимо, кардинально изменилась. Причем этот невидимый воздух становился тем плотнее и теплее, чем ближе я подходил к спальне, где исступленно строчила девушка. А по мере отдаления от её двери мир снова становился прежним, будничным и казенным. Её вдохновение буквально перекраивало пространство вокруг.
Наконец, Шарон бережно сложила листы и вынесла мне внушительную, плотную пачку исписанной бумаги. Я завороженно принял её из рук в руки. Такой феноменальной способности писать я еще никогда в жизни не встречал среди коллег — на такой объем текста у меня самого ушла бы как минимум неделя изнурительного труда.
— Какая же ты у меня умница... — искренне восхитился я и крепко обнял её.
— Но ведь ты еще не прочитал ни единой строчки, вдруг там полная глупость? — она лукаво отстранилась и тут же снова доверчиво прижалась своими губами к моим. — У меня на эти страницы ушло слишком много внутренних сил... Но зато теперь я точно знаю секретное место, где можно мгновенно подзарядить мою душевную энергию, — весело рассмеялась она.
Вскоре мы уже привычно сидели на нашей скамейке в ночном парке. Но сегодня Шарон не была такой безмятежно-веселой, как прежде. В её голосе и жестах то и дело проскакивали едва заметные, хрупкие искорки глубокой, затаенной печали.
— Милая моя, пожалуйста, забудь обо всех тревогах, — я нежно привлек её к своему плечу. — Мы ведь теперь навсегда вместе. Мы как настоящая двойная звезда. Ты когда-нибудь видела такие на ночном небе?
— Видела, и не раз, — она мечтательно устремила взгляд вверх. — А мы и правда на них похожи?
— Один в один, — уверенно подтвердил я. — Только они находятся бесконечно далеко от Земли, и люди не могут как следует рассмотреть их сияние. Впрочем, сами эти звезды нас тоже разглядеть не способны, так что мы с ними квиты.
— Мне иногда кажется, — тихо прошептала она, — что наши души сдвоились уже так давно, целую вечность назад... А у тех звезд это произошло так же?
— Думаю, у них это случилось еще давнее. И посмотри — они ведь никогда не расходятся в стороны. Значит, им там, в ледяной бездне, вдвоем невыразимо хорошо.
— Мне с тобой тоже... очень хорошо, — она сжалась в моих объятиях, пряча нос у меня на шее. — Мы ведь... мы опять уснем сегодня здесь, на скамейке?
— Да какая разница, где именно встречать рассвет? Самое главное — как и с кем ты это делаешь.
— В следующий раз, когда мы снова поедем в наш дикий лес, мы обязательно уснем прямо под огромной луной, на мягкой траве. И обязательно крепко-крепко обнявшись, — мечтательно протянула она.
— Но мы ведь, кажется, собирались после леса отправиться далеко в горы? — спросил я и в ту же секунду горько пожалел о своих словах.
Шарон при упоминании гор мгновенно замкнулась, погрустнела и безмолвно опустила голову. Это было странно. На часах было уже далеко за полночь, но мне совершенно не хотелось спать. Зато моя спутница, измотанная дневным творчеством, вскоре тихонько посапывала. Я аккуратно, боясь пошевелиться, переложил её голову к себе на колени и принялся бережно, едва касаясь, гладить её шелковистые волосы, словно убаюкивал маленького ребенка. Сквозь подушечки пальцев я физически ощущал трепет её тела и глубину её души, и в эти ночные минуты они казались мне неповторимо, божественно прекрасными.
Проснулись мы, по нашему новому обыкновению, первыми часами утра — от пронзительного предрассветного холода.
— Милый мой, спасибо тебе за эту ночь, — она плавно поднялась, потянулась и нежно поцеловала меня в лоб. — Скажи... ты ведь не передумал?
— Насчет чего? Жить вместе, прямо как те далекие сдвоенные звездочки? — я тепло улыбнулся ей навстречу. — Конечно же, нет. Никогда.
— Тогда мне нужно будет уйти сегодня на несколько часов к себе, — она виновато отвела глаза. — Заберу свои самые необходимые вещи и окончательно вернусь к тебе. Ты точно... точно не передумаешь, пока меня не будет рядом?
Вместо ответа я поспешно полез в карманы куртки и выудил оттуда кучу каких-то скомканных, случайных бумажных купюр. Как истинный романтик, я никогда толком не знал, сколько именно денег у меня с собой в наличии. Я попытался вложить их в её ладонь.
— Не надо! Пожалуйста, не нужно, — она испуганно отпрянула и категорически запротестовала, пряча руки за спину. — Я... я прекрасно дойду до своего дома пешком. Здесь не так уж и далеко.
— А я просто хочу увидеть тебя на пороге своего дома как можно быстрее, — тихо и честно признался я, глядя ей в самое сердце. — Пожалуйста, дорогая. Можно, я оплачу твою скорость?
Она молча потянулась к моей руке, аккуратно выудила одну-единственную бумажную купюру и крепко скомкала её в своем крошечном кулачке.
— Я обязательно всё тебе верну, пообещала она, преданно заглядывая мне в глаза.
— Ты просто вернись сама, — я тепло улыбнулся ей в ответ. — Для моего сердца это будет гораздо более ценный и приятный возврат.
Я довел её до остановки, бережно посадил на нужный автобус и не торопясь зашагал обратно к дому. Стоило мне переступить порог, как я ощутил легкий укол разочарования: без её присутствия квартира вмиг утратила ту волшебную ауру и снова сделалась совершенно обычной, скучной и пустой.
Первым делом я прошел в кабинет, сел за стол и принялся читать её рукопись. С первых же строчек я был не просто увлечен — я был искренне, до глубины души очарован тем, как поразительно, тонко и глубоко видит те же самые вещи, наш парк и наш лес чуткая женщина. В моей голове мгновенно созрел безумный план. Взяв большие канцелярские ножницы, я принялся безжалостно кромсать её листики на отдельные абзацы и предложения. Затем, повинуясь какому-то внутреннему наитию, я стал бережно вклеивать эти фрагменты в разные места своей собственной рукописи. Строчка к строчке, мысль к мысли... Наконец, на моем столе не осталось ни одного чистого обрезка её бумаги. Зато моя книга была полностью готова. Мне потребовалось всего каких-то полчаса, чтобы вывести финальные аккорды и поставить жирную точку.
Еще через час я уже уверенно переступал порог издательства, в которое из года в год неизменно носил все свои новые рукописи.
— Знаете, это... очень странная, ни на что не похожая книга, — честно предупредил я старого редактора, опуская тяжелую папку на его стол. — Она абсолютно непредсказуема. Точно так же, как и поведение влюбленной женщины.
Получив в кассе аванс в виде чека, я отправился на поиски банка. Я всегда ужасно путался во всех этих финансовых учреждениях — на мой рассеянный взгляд, все они были абсолютно одинаковыми, серыми и совершенно никому не нужными. Наконец, обменяв бумагу на наличные и получив увесистую пачку денег, я просто не глядя засунул её поглубже в карман куртки, даже не поинтересовавшись, какую именно сумму мне выписали.
Всю обратную дорогу мои мысли были заняты исключительно нашей книгой. Это было подлинное, ментальное слияние двух далеких звезд, и меня до дрожи волновало только одно: что же в конечном итоге из этого выйдет? Но я точно знал, что готовый том появится на прилавках магазинов уже недели через две-три.
По пути я ненадолго заглянул в парк и присел на нашу уединенную скамейку. Мне явственно показалось, что дерево до сих пор бережно сохраняло тепло наших тел, и от этого ощущения мне стало невероятно уютно. Затем я вернулся домой и принялся хаотично ходить по комнатам, кое-где судорожно переставляя мебель и вещи. Мне до безумия хотелось к её официальному приезду сделать квартиру хоть чуточку уютнее и опрятнее. Но, оглядев плоды своих трудов еще раз, я с грустной усмешкой понял, что из одного привычного бардака я всего лишь умудрился сотворить другой, еще более масштабный. Махнув на всё рукой, я просто завалился спать.
Ровно в шесть часов вечера я уже послушно стоял у цветочного киоска, сжимая в руке роскошный, благоухающий букет. Должен же я был хоть как-то отблагодарить мою музу за это грядущее космическое слияние наших душ? И вот, наконец, я кожей почувствовал её знакомый, затаенный взгляд. Она стремительно спешила ко мне, бережно неся в руке всего один крошечный чемоданчик. Не сдержав порыва, я подхватил её на руки прямо посреди оживленного тротуара и принялся неистово кружить. Прохожие удивленно оборачивались, кто-то неодобрительно качал головой, но нам двоим было абсолютно всё равно на этот мир. Мы исступленно целовали друг друга в щеки, в нос, в губы. Наконец я вовремя вспомнил про цветы и её ношу, и мы молча совершили быстрый обмен.
— Спасибо тебе, мой милый... — она с нежностью прижала ароматные бутоны к своей груди, вдыхая запах. — Но знаешь, этот наш обмен выглядит глубоко неравноценным. Весь мой чемодан со всеми вещами не стоит сейчас ни одного лепестка из твоего волшебного букета.
— Это он только для тебя не стоит, — мягко возразил я, перехватывая ручку чемодана. И мы счастливые направились к дому.
Мне безумно понравилось то, с какой естественной легкостью она освоилась в моей квартире. Она сразу же принялась быстро, уверенно разбирать свои скромные пожитки, даже не подумав прикрыть дверь в спальню.
— Ну что ты стоишь в дверях? Проходи, — улыбнулась она, заметив меня. — Это ведь я теперь у тебя дома.
Я робко осмотрелся вокруг и поймал себя на мысли, что совершенно не узнаю эту комнату. По правде говоря, раньше я заходил сюда крайне редко, и то лишь в тех случаях, когда пытался отыскать какую-то потерявшуюся вещь.
— Когда две звезды окончательно сливаются в одну, у них в этой вселенной автоматически появляется один общий дом, — почему-то очень серьезно произнес я, присаживаясь на край.
— Кстати, милый, вот твоя скомканная бумажка, держи, — она с улыбкой протянула мне ту самую купюру. — Мне сегодня на старом месте как раз выдали все остатки. Всё честно.
И мы тихо, обнявшись, сели на её кровать.
— Дорогая... — виновато произнес я, оглядывая комнату. — Ты уж прости меня за весь этот первозданный бардак. Мне, конечно, ужасно неловко тебя просить, но не могла бы ты помочь мне наконец-то во всем этом разобраться? Я честно пытался навести уют сам, но, как видишь, у меня решительно ничего не выходит. И кстати... если тебя не затруднит, забери, пожалуйста, под свой контроль все эти странные бумажки.
Я торопливо вытащил из кармана ту самую увесистую, хаотично скомканную пачку купюр, которую мне только что выдали в банке, и бережно переложил в её ладони.
— Подобные свертки у меня могут быть раскиданы где угодно, по самым потаенным углам. Я постоянно забываю, куда именно их засовываю в творческом порыве. В общем... будь здесь полноправной хозяйкой, ладно? Конечно, если тебе это не в тягость. А я обещаю беспрекословно помогать, ты только командуй.
Она звонко, чистосердечно рассмеялась, прижимая пачку к груди.
— Ну, хорошей и образцовой хозяйки из меня точно не получится, но я обязательно попробую. Только сперва мне нужно срочно подзарядиться... Я ведь не видела тебя целый бесконечный день.
— Надеюсь, завтра-то мы уже точно будем вместе каждую минуту? — с надеждой спросил я.
— А как же иначе? — она вдруг грустно вздохнула. — Правда, мне всё равно нужно будет каждый день послушно ходить на свою работу.
— Но ты ведь теперь здесь, у меня! — я по-настоящему растерялся, и в груди шевельнулся эгоистичный страх. — Я тебя теперь никуда от себя не отпущу. Нам ведь нужно вовсю готовиться к большому путешествию в горы, а я один с этим точно не справлюсь. Или ты... ты передумала лезть на вершины?
Вместо ответа она мягким, но решительным движением повалила меня навзничь на кровать и легла рядышком, крепко прижавшись ко мне всем своим теплым телом. Не знаю, может быть, её душа в эти мгновения действительно подзаряжалась от моей, но мое собственное сердце от её близости сразу же заколотило на полную катушку. Мы растворились в долгом, хмельном поцелуе, без конца лаская друг друга.
— Расскажи... а когда далекие звезды во вселенной сдваиваются, они ведь тоже целуются? — наконец тихо спросила она, переводя дыхание и глядя в мои глаза.
— Я не знаю наверняка, — прошептал я, перебирая её волосы. — Но мне почему-то кажется, что они точно так же ласкают друг друга своими невидимыми лучами. Они ведь так отчаянно хотели этого слияния, и у них наконец-то получилось. Значит, они просто обязаны быть бесконечно счастливы.
Весь оставшийся вечер мы вдвоем самозабвенно занимались уборкой. Я с радостью выполнял любую, даже самую мелкую её команду. Вскоре на нашей лестничной площадке выросла целая монументальная гора из ненужного старого хлама, и мне пришлось сделать звонок в коммунальную службу, чтобы всё это поскорее вывезли. Как я подсознательно и ожидал, в процессе разбора старых рукописей и ящиков отыскалась еще одна внушительная куча забитых в углы бумажных купюр. Шарон... точнее, моя муза, аккуратно разложила их перед собой и принялась сосредоточенно пересчитывать, сидя за кухонным столом.
— Милый... — наконец потрясенно вымолвила она, поднимая на меня глаза. — Да ты, оказывается, самый настоящий, сказочно богатый человек!
— Разве? — я искренне, до глубины души удивился её словам. Деньги никогда не занимали моих мыслей. — Ты мне лучше скажи главное: на наше путешествие в горы этого богатства теперь точно хватит?
Она весело рассмеялась, качая головой.
— На горы? Да тут с лихвой хватит даже на тот самый необитаемый остров в изумрудном океане! А вот насчет огромного воздушного шара — пока не знаю, надо будет всё просчитать.
— Пусть все эти пачки теперь хранятся исключительно у тебя, — твердо сказал я. — И если в будущем я буду приносить из издательства новые чеки, я стану сразу же, прямо с порога отдавать их в твои руки.
— Но ведь это твои личные, честно заработанные деньги, дорогой... — она робко коснулась моей ладони. — Я просто не имею никакого морального права держать их у себя.
— Да какая разница, чьи именно пальцы их держат? — мягко возразил я. — Самое главное — чтобы их всегда хватало нам обоим на наши безумства. И раз уж я действительно так сказочно богат, значит, завтра утром я тебя на твою работу ни за что не отпущу. Забудь про всё казенное. Нам предстоит слишком многое сделать и во множестве прекрасных мест побывать.
— Завтра посмотрим, — загадочно улыбнулась она, убирая пачки в ящик. — Жалко только, что в этой квартире совсем нет открытого неба... Но мы ведь сейчас поужинаем и всё равно ляжем спать вместе, правда?
— Знаешь что... Мы можем прямо сейчас настежь распахнуть это огромное окно, — предложил я. — Это, конечно, далеко не наш дикий парк, но зато отсюда нам двоим будет прекрасно виден хотя бы маленький, чистый лоскуток настоящей ночной бездны.
— Это просто замечательно! — искренне обрадовалась она, захлопав в ладоши.
Мы наскоро перекусили и по очереди приняли освежающий душ. Квартира после нашей совместной уборки буквально блестела чистотой, дыша непривычной свежестью.
— Сегодня мы будем спать исключительно у меня, — безапелляционно заявила она, увлекая меня за руку. — Из окон твоей спальни ночного неба вообще не разглядеть. И пускай отсюда оно будет видно не полностью, зато на этой кровати спать куда мягче и уютнее, чем на нашей старой парковой скамейке.
Мы прошли в её комнату. Она легким движением скинула домашний халат, оставаясь в одной тонкой ночной рубашке. Затем она ласково помогла раздеться и мне, аккуратно повесив мои брюки на спинку деревянного стула.
— Мы с тобой ни за что не замерзнем, даже не бойся, — совершенно серьезно пообещала она и юркнула под легкое одеяло. — Ну всё, открывай!
Я послушно подошел к широкому окну и распахнул деревянные створки настежь. В комнату мгновенно, с тихим шумом ворвался свежий, прохладный ночной ветер, пахнущий листвой и свободой. Я быстренько нырнул к ней под одеяло. Мы лежали неподвижно, тесно прижавшись друг к другу, и завороженно смотрели на небольшой, чистый лоскуток темного неба в оконном проеме. Я физически ощущал каждую линию её тела. Какое-то удивительно мягкое, родное и давно знакомое тепло обдало меня изнутри сильным жаром.
— Если мы с тобой будем всё время только смотреть на звезды, у нас совершенно не останется времени на поцелуи, — едва слышно прошептала она мне в самые губы.
— А мне кажется, что отныне всё время этого мира принадлежит исключительно нам двоим, — ответил я, ловя её дыхание. — Мы стали полноправными собственниками своего счастья.
Я повернулся к ней всем телом.
— Милый... Пожалуйста, зацелуй меня всю, без остатка, — попросила она. Она приподнялась на постели и плавным движением сняла с плеч ночную рубашку.
В ту секунду я совершенно не знал, с чего именно мне начать, но она сама мягко помогла мне, подставив и раскрыв навстречу свои теплые губы. Коснувшись их, я отчетливо понял, что остановить меня теперь не сможет никакая сила во вселенной. Мои губы словно обрели собственную волю и сами безошибочно выбирали дорогу в полумраке. В какой-то момент я потерял связь с реальностью: я не знал, ни что именно, ни в каком месте её тела я целую, я просто самозабвенно наслаждался её потрясающе мягкой, нежной и пахучей кожей. Очнулся я от этого хмельного забытья только тогда, когда почувствовал губами тонкие пальцы её ног.
— Дорогой мой, как же мне было прекрасно... — со сладостным вздохом произнесла она, откидывая голову на подушку. — У меня возникло удивительное ощущение, будто я очень долго лежала на песчаном пляже, и жаркое солнце раскалило мою кожу до предела. А потом я поднялась, подошла к самому океану и легла у кромки прибоя. Первая набежавшая волна была совсем маленькой, но она блаженно накрыла собой часть моего тела, и мне стало невероятно хорошо. Вторая волна оказалась куда сильнее, а за ней притиснулись и другие. Наконец, одна огромная волна просто накрыла меня целиком, с головой, и ко мне вернулась былая свежесть. В тот миг мне отчаянно захотелось встать и с размаху броситься в самую глубь этого бушующего моря... Но это было бы далеко не так интересно. ---— Твои губы, милый, — они точь-в-точь как кусочек этого бескрайнего моря. Они кажутся небольшими, но захлестывают меня полностью. Вернее... они меня уже безвозвратно захлестнули. Пожалуйста, дай мне хоть немного прийти в себя, я еще никак не могу отойти от этого блаженства. Обними меня крепко-крепко и очень долго не отпускай.
Я послушно привлек её к себе и вдруг явственно почувствовал у себя во рту солоноватый вкус настоящего морского прибоя. Наверное, её удивительный, поэтичный рассказ обладал такой гипнотической силой, что физически передал мне этот вкус. Он был очень необычным, ни на что не похожим. Моя ладонь медленно гладила её гладкую спину, и мне казалось, будто её кожа действительно покрыта мириадами крошечных, нагретых солнцем песчинок. Она тяжело, прерывисто дышала мне в грудь, а мне хотелось только одного — прямо сейчас с головой нырнуть в это бездонное море и навсегда в нем утонуть. Потихоньку, убаюканные шумом ветра из распахнутого окна, мы полностью расслабились и погрузились в глубокий, счастливый сон.
Утром меня разбудило едва уловимое, мягкое движение со стороны. Я приоткрыл глаза и увидел её: она невесомо замерла прямо надо мной, склонившись всем телом. Судя по всему, она просто собиралась тихонько слезть с кровати, стараясь не нарушить мой сон. Не задумываясь, я порывисто обнял её за талию и снова прижал к своей груди.
— Милый, спасибо тебе огромное за то вчерашнее море и песчаный пляж... — она нежно поцеловала меня в уголок губ. — Знаешь, я до сих пор никак не могу окончательно прийти в себя. Но, к сожалению, мне действительно пора идти.
— Но ведь мы же обо всем договорились вчера, — тихо возразил я, заглядывая в её затуманенные сном глаза. — Разве тебе может быть плохо со мной под одной крышей?
Она на мгновение глубоко задумалась, словно взвешивая что-то на весах своей хрупкой души.
— Я... я просто не знаю, что ты со мной делаешь, — наконец едва слышно вымолвила она и послушно вернулась на свое прежнее место, под теплое одеяло.
Только в эту самую секунду я отчетливо осознал, что на ней не было абсолютно ничего из одежды. Но понял я это не глазами, а руками, прикасаясь к её гладкой, шелковистой коже. Там, под плотным покровом одеяла, она казалась мне еще ближе, еще беззащитнее и теплее.
Вдруг я почувствовал её губы у себя на шее. Они не шевелились в привычном поцелуе, но плавно, непрерывно двигались по моей коже, то медленно забираясь на лоб, то ласково спускаясь ниже. Потом еще ниже... Я завороженно закрыл глаза. В моем воображении мгновенно родилась удивительная картина: мне казалось, будто я долго, мучительно замерзал где-то в бескрайних ледяных сугробах, пробиваясь сквозь вьюгу, но всё же сумел преодолеть ущелье и добрался до заветных гор. А теперь я просто сбросил с себя всю тяжелую одежду и сантиметр за сантиметром погружаюсь в живой, бьющий из недр планеты горячий гейзер. Конечно, можно было бы прыгнуть в эту пучину сразу, с головой, но самое невыразимое, высшее блаженство заключалось именно в том, чтобы делать это постепенно, смакуя каждое мгновение. Обжигающая горная вода, бьющая прямо из-под земли, медленно поглощала мое уставшее тело и словно растворяла его в своей первозданной энергии. Это было изумительно. В какой-то миг я почувствовал, что окончательно теряю сознание от нахлынувшего экстаза, но вовремя удержал ускользающую нить реальности. Не знаю, сколько именно продолжалось это волшебство, но я действительно впал в самый настоящий, сладкий и тягучий транс. В те минуты я искренне мечтал остаться в этом гейзере на целый день, но какая-то неведомая сила всё же заставила меня подняться наружу. Накатил внезапный озноб, и я судорожно обвил руками её тонкое тело, прижимаясь к нему всем существом, словно потерявшийся малыш к матери. В ту же секунду мне стало тепло, а затем внутри и вовсе вспыхнул настоящий пожар. Наконец я накрыл её губы своим раскаленным, долгим поцелуем.
— Милая моя... Из ледяных снежных сугробов я внезапно попал в бушующий горячий гейзер, — выдохнул я, отстраняясь. — Теперь я точно знаю, что это такое. Хотя в реальной жизни никогда его не видел.
Странно, но она продолжала неподвижно лежать на подушках с плотно закрытыми глазами, тяжело и прерывисто дыша, словно после долгого бега.
— Пожалуйста... никогда не отпускай меня, слышишь? — прошептали её приоткрытые губы. — Никуда и никогда. Я ведь теперь уже точно никуда от тебя не уйду. Только ты сам меня не отпускай.
Я молча прижал её к себе еще крепче, чувствуя, как мы окончательно растворяемся друг в друге.
В следующий раз мы проснулись, когда солнце стояло уже в самом зените. Наступил полдень. Она решительным движением откинула в сторону край одеяла и грациозно поднялась на ноги. На ярком фоне залитого светом окна её силуэт казался безупречной, изящной женской статуей, отлитой из чистейшего мрамора. Она была ослепительно прекрасна, но эта статуя дышала и плавно двигалась. В моем писательском уме тут же родилась фантазия: я представил, как в один прекрасный день античные статуи изо всех музеев мира одновременно сошли со своих унылых постаментов и отправились гулять по залам среди изумленных туристов. И одна из этих богинь каким-то чудом попала прямиком ко мне в дом. Это было чистое, абсолютное везение.
— Иди скорее ко мне, милый, — услышал я её хрустальный голос. — Посмотри, как там красиво за окном.
Я откинул одеяло и только в этот момент с улыбкой заметил, что на мне самом тоже нет абсолютно никакой одежды. «Ну и что в этом такого? — беспечно подумал я, ступая на прохладный пол. — На большинстве великих музейных статуй ведь тоже ничего нет». Встав с кровати, я не спеша подошел к окну и встал рядом с ней. Горячее летнее солнце слепило глаза. Внизу, в тихом зеленом дворе, куда выходили наши окна, шумно играли маленькие дети. Больше всего их скопилось в огромной деревянной песочнице — каждый из малышей был безраздельно, увлеченно занят своим собственным важным делом.
— Вот кто на самом деле должен населять нашу огромную планету, — тихо, восхищенно прошептала она, прижимаясь щекой к стеклу. — Посмотри на них: они ведь еще совершенно не знают, что такое деньги и выгода. Их мысли чисты и конструктивны. Каждый из них изо всех сил старается вылепить из обычного мокрого песка какое-то свое, неповторимое и грандиозное сооружение.
— Милая моя, ты ведь сейчас совсем замерзнешь у открытого окна, — заботливо заметил я, чувствуя кожей сквозняк.
— А ты тогда обними меня сзади, укутай, словно теплое одеяло, — лукаво улыбнулась она, не оборачиваясь. — Мне всегда безумно нравилось подолгу смотреть на маленьких детей.
Мы наскоро перекусили и по очереди приняли освежающий душ. Вся квартира теперь буквально блестела чистотой, преображенная её руками.
— У меня до сих пор всё тело мелко трясется, милый, — она ласково наклонилась ко мне и подарила долгий, согревающий поцелуй. — Я клянусь тебе, я еще никогда в своей жизни не достигала такой оглушительной глубины. Но ты не волнуйся, к сегодняшнему вечеру я полностью восстановлю свои силы. Обещаю тебе.
— В таком случае, у меня есть потрясающее предложение, — я поймал её ладонь. — Давай мы прямо сегодня напишем каждый в своей новой книге о том, что именно случилось с нами этой ночью? Я прекрасно знаю, что ни один прагматичный человек в мире ни за что не поверит в реальность такого чуда, но ведь оно было с нами на самом деле. Только давай писать абсолютно раздельно, ведь наши внутренние картинки и метафоры были совершенно разными.
Она звонко, заливисто рассмеялась.
— Хорошо, давай попробуем! Если только у меня вообще хватит земных слов, чтобы описать подобное блаженство.
Быстренько позавтракав, мы послушно разошлись по разным комнатам и уселись за свои письменные столы. Вдохновение творило чудеса: она, ведомая своими яркими эмоциями, написала свою часть куда быстрее и объемнее, в то время как я всё еще сосредоточенно дописывал последние абзацы, подбирая точные эпитеты.
— Пиши-пиши, мой соня, — она мягко подошла со спины и ласково погладила меня по голове. — А я пока не спеша дойду до кассы и закажу для нас два билета на конец недели. Нам лучше всего приехать в те далекие горы прямо в понедельник утром — тогда там гарантированно не будет толп шумных туристов, и весь этот мир останется только для нас двоих.
Я лишь согласно, благодарно кивнул, не отрываясь от листа.
После сытного обеда мы вышли из дома и пешком отправились в сторону пригородной автобусной станции, которая, как выяснилось, располагалась совсем недалеко от моего квартала. Ей без всяких хлопот удалось забронировать два билета на субботний рейс, теперь оставалось только вовремя их выкупить. На обратном пути у самого проспекта нам неожиданно попался старый, монументальный зоологический музей. Я прожил в этом районе много лет, но даже понятия не имел, что он находится так близко от моих окон. Мы с любопытством переступили порог и безцельно разбрелись по прохладным, полутемным залам. Кроме нас двоих, в музее не было ни единой живой души.
Спустя добрых два часа мы наконец встретились у массивных дверей центрального выхода.
— Мне... мне так безумно, до слез жалко всех этих бедных доисторических животных, — сокрушенно вздохнула она, прижимаясь к моему плечу. — Ведь они все до одного давным-давно вымерли. Экскурсоводы говорят, что виной всему был страшный ледниковый период и великий холод. Неужели в те времена на всей планете не нашлось хотя бы нескольких огромных, теплых одеял, чтобы люди могли накрыть ими и согреть если не всех животных, то хотя бы некоторых из них?
— Или... или они могли бы просто разжечь один огромный, великий костер прямо посреди равнины, — задумчиво подхватил я её наивную мысль, уносясь в очередную фантазию. — Все мамонты и дикие звери могли бы мирно собраться вокруг этого пламени и греться в суровые зимы. Ведь первозданных лесов на Земле тогда было более чем достаточно, деревьев хватило бы на века.
— А ведь очень многих из тех прекрасных диких зверей безжалостно уничтожили сами люди, — грустно добавил я, когда мы вышли под жаркое полуденное солнце.
— Я бы никогда в жизни не смогла осознанно убить даже самую крошечную бабочку, — тихо, с содроганием отозвалась она.
Наконец мы не торопясь добрались до касс автостанции и благополучно выкупили наши билеты на субботу. Моя дорогая была беспредельно, по-детски счастлива. Мы шли обратно по тенистой стороне улицы, крепко обнимая друг друга за талию, и время от времени замирали прямо посреди тротуара, чтобы подарить друг другу долгий, нежный поцелуй.
— Милая моя... — негромко произнес я, прижимая её к себе. — Если бы не твое внезапное появление в моей жизни, я бы, наверное, так никогда и не рискнул на этот отчаянный шаг. Хотя в глубине души тайно мечтал о далеких вершинах тысячи раз.
— А я? — она ласково заглянула мне в глаза. — Ты думаешь, я бы когда-нибудь решилась на такое в одиночку? Я ведь только и делала, что завороженно рассматривала глянцевые картинки в старых географических книжках и втайне завидовала смелым людям, которым удалось там побывать. Вот что на самом деле означает быть настоящей двойной звездой!
— Интересно, — улыбнулся я, — а куда обычно путешествуют сдвоенные звезды в космической бездне?
— Небо ведь такое огромное, — мечтательно прошептала она. — Наверное, у них там свои великие маршруты. Просто отсюда, с Земли, нам их совсем не видно.
Немного свернув со своего привычного весеннего маршрута, мы зашли за стеклянные двери огромного, сияющего магазина спортивных и туристических товаров. Нас сразу же вызвался обслуживать молодой парень-консультант в яркой фирменной футболке. Супермаркет был поистине колоссальных размеров. Многие походные товары, включая массивные брезентовые палатки, были выставлены прямо в залах уже в собранном, рабочем виде.
— Понимаете, мы тут скоро едем далеко в горы, — принялся увлеченно объяснять я вежливому продавцу. — Посоветуйте нам, пожалуйста, что именно нам необходимо приобрести для такого похода. Лично я из всего походного снаряжения твердо знаю только про существование спального мешка.
— И еще нам обязательно нужна прочная альпинистская веревка, — серьезно добавила моя спутница.
Парень понимающе кивнул, доставая блокнот.
— Отлично. А вы надолго туда собираетесь? — деловито поинтересовался он. — И в какой именно район, если не секрет? Там, на вершинах, сейчас будет лежать снег?
Мы с ней растерянно переглянулись.
— Мы едем туда до тех пор, пока нам самим окончательно не надоест, — без тени улыбки ответила она. — И горы нам нужны исключительно без холодного снега. Мы держим путь на далекий юг, поедем туда на рейсовом автобусе.
Продавец на секунду замер с поднятой ручкой, а затем молча подвел нас к огромному стенду и продемонстрировал целую кучу самых разных спальных мешков.
— Но нам непременно нужен один-единственный мешок на двоих, — мягко пояснил я, разглядывая выставленные образцы. — Все эти варианты какие-то слишком узкие, казенные. А нам крайне важно, чтобы внутри нам было по-настоящему тепло и уютно вместе.
Почему-то после моих слов консультант как-то очень странно, ошарашенно посмотрел на нас двоих и, ничего не сказав, торопливо скрылся за дверью подсобного помещения. Спустя пару минут он бережно вынес оттуда огромный, плотный спальный мешок защитного цвета и с тихим шорохом полностью расстелил его прямо на полу посреди торгового зала.
— Ой... А мы точно вдвоем туда вместимся? — недоверчиво спросила она, наклоняясь над замком-молнией.
— Скажите, а можно нам как-нибудь прямо сейчас примерить его и попробовать? — повернулся я к опешившему парню.
Тот от такой невиданной просьбы окончательно растерялся, удивленно моргнул, но всё же безмолвно кивнул.
— Ложись сначала ты, милая, только аккуратно, с самого края, — предложил я. — А потом я быстро лягу рядом, и мы проверим объем.
Мы так и сделали. Без лишних церемоний мы улеглись вдвоем на полу супермаркета. Редкие прохожие и другие покупатели мгновенно задерживали шаг, удивленно и с добрыми улыбками разглядывая нашу странную пару. Соприкоснувшись плечами в тесном пространстве мешка, мы на мгновение замерли.
— Знаешь, я думаю, это как раз то, что нужно. Идеальный размер, — довольно кивнула она мне в ответ, и её глаза радостно блеснули.
Мы поднялись, отряхивая одежду. Парень-продавец, аккуратно свернув мешок, деликатно поинтересовался:
— Скажите, а у вас есть какая-нибудь специальная обувь для горных переходов?
— А какая именно обувь там вообще нужна? Разве требуется что-то особенное? — искренне удивился я. — Лично у меня дома есть отличные выходные туфли и мягкие домашние тапочки.
— У меня тоже с собой только легкие туфли, даже на небольшом изящном каблучке, — беззаботно добавила она. — Ну и тапочки, разумеется, тоже имеются.
Консультант от таких откровений едва не выронил блокнот.
— Да вы же с таким гардеробом в горах и на сто метров вверх подняться не сумеете, — почему-то с абсолютной уверенностью заверил он нас. — Поймите, это же дикая природа, камни! Вам как минимум нужны плотные спортивные кроссовки или что-то в этом роде. Идемте, я вам сейчас всё покажу.
Он решительно подвел нас к длиннющему, сверкающему стенду, сплошь заставленному самой разнообразной обувью.
— Наверное, этот парень всё-таки прав, — тихо шепнул я ей на ухо. — Давай выбирать. Каждому по паре.
Я прилежно перемерил, наверное, добрый десяток самых разных коробок, но в итоге остановился только на одной паре, в которой моим ногам стало невероятно легко. Моя дорогая, ведомая своей безупречной интуицией, выбрала свою коробку практически сразу.
— Постойте... Но ведь это же чисто женские кроссовки! — удивленно воскликнул продавец, округлив глаза, когда я протянул ему свой выбор. — Посмотрите на ярлык, у них даже шнурки ярко-оранжевого, девичьего цвета!
— А какая, скажите на милость, разница? — искренне удивился я его шаблонному мышлению. — Там, высоко в горах, всё равно ведь не будет ни одной живой души, чтобы оценивать мой гардероб. Зато моим ногам в них поразительно, фантастически удобно.
Он еще раз очень внимательно, долгим и изучающим взглядом посмотрел на нас двоих, словно пытался разгадать какую-то тайну, а затем молча и бережно отложил в сторону две наши выбранные коробки.
— А как же походная палатка? Брать будете? — не унимался заботливый парень-продавец.
— Нет, спасибо, палатка нам совершенно не нужна, — мягко улыбнулась моя спутница. — Мы безумно любим спать исключительно на свежем воздухе. А внутри палатки, под брезентовым куполом, совсем не видно нашего звездного неба.
Консультант лишь понимающе, хотя и немного растерянно кивнул головой.
— Хорошо. А теплая, плотная одежда у вас с собой имеется? Поймите, высоко в горах бывает очень холодно, особенно в предрассветные часы.
— Но мы ведь с вами только что выбрали самый огромный и теплый спальный мешок, — резонно возразил я. — Уверен, в нем мы согреемся удивительно быстро.
— Ну а как насчет специальных штурмовых костюмов?
Я вопросительно посмотрел на неё, пытаясь вспомнить содержимое её чемоданчика.
— Милый, у меня дома есть отличный мягкий тренировочный костюм, — успокоила она меня. — А у тебя?
— А у меня найдутся прочные старые брюки. Я их всё равно уже очень давно не надевал, вот и пригодятся.
В итоге к нашим покупкам мы добавили еще один увесистый моток прочной альпинистской веревки и две забавные вязаные шапочки. Быстро расплатившись на кассе, мы вышли из дверей спортивного супермаркета. Настроение было ликующим, радостным. Казалось, далекие великие горы прямо на наших глазах увеличивались в размерах и стремительно приближались, маня к себе.
— Вот только нам обязательно надо будет что-то есть в пути, — задумчиво произнесла она, когда мы свернули на наш квартал. — Да и чистая питьевая вода, наверное, тоже пригодится.
— Пошли скорее в наш любимый маленький гастроном, купим всё там, — предложил я.
Она привычно взяла пластиковую корзинку и неторопливо пошла между стеллажами. Я, как и всегда, завороженно наблюдал за каждым её грациозным движением. Хрустящее печенье, сухие пшеничные сухари, внушительный кусок сытного копченого мяса, огромная прозрачная бутыль с чистой водой и целая гора самых разных сладостей.
«Просто прекрасно, — с восхищением подумал я, принимая у неё потяжелевшую корзину. — Вот что на самом деле означает присутствие женщины в жизни! Сам бы я точно ушел в горы голодным».
Кое-как дотащив все наши многочисленные сумки до дома, мы устало уселись рядышком на диван и синхронно, облегченно вздохнули. Скорее бы уже наступила заветная суббота!
— Милый... А ничего, что мы сегодня так сказочно много всего потратили? — она как-то очень виновато, робко заглянула мне в лицо.
— Наши горы стократ того стоят, поверь мне, — я тепло улыбнулся и крепко обнял её за плечи.
Затем мы наскоро поужинали, и нас обоих почти сразу же нестерпимо потянуло в сон — сказывалось предпраздничное волнение. Настежь распахнув окно, мы юркнули под пуховое одеяло и принялись не спеша разглядывать наш лоскуток неба. Наверное, я уснул в ту ночь как-то неестественно быстро, потому что когда утреннее солнце коснулось моих век и я открыл глаза, моя муза еще безмятежно спала, тихонько посапывая мне в плечо.
Следующие три дня пролетели для нас как одно неуловимое мгновение. И вот, наконец, наступила долгожданная суббота. С тяжелыми сумками в руках, обутые в наши новые кроссовки, мы стояли на перроне автостанции, ожидая посадки на нужный рейс. Кое-кто из редких пассажиров почему-то очень пристально, с нескрываемым удивлением разглядывал наше походное снаряжение и оранжевые шнурки на моих ногах.
— Они нам просто втайне завидуют, — заговорщически шепнул я ей на ухо. — Мы с тобой едем покорять великие безлюдные вершины, а они все держат путь в свои скучные пригородные городки и серые рабочие поселки.
— Конечно, милый... — она крепко прижалась к моему боку. — У меня уже прямо сейчас сердце бьется как сумасшедшее. Для моей души всё происходящее — это какой-то невероятно сладкий, волшебный сон.
Всю долгую дорогу в автобусе мы либо завороженно смотрели в широкое окно на убегающие поля, либо мирно спали, соприкасаясь головами. Пассажирские сиденья оказались на удивление мягкими и удобными.
В воскресенье в полдень наш рейс наконец-то прибыл в конечную точку. Мы вышли на перрон в каком-то крошечном, затерянном среди холмов поселке, располагавшемся у самого подножия огромного горного массива. Вокруг стояла знойная, удушливая жара. Как мы подсознательно и ожидали, у касс на обратный рейс в город выстроилась огромная, длиннющая очередь из утомленных солнцем людей — цивилизация спешно возвращалась в свои бетонные коробки. К нам, ловя момент, неторопливо подошел какой-то очень крепкий, загорелый местный мужчина в поношенном штормовом костюме и деловито поинтересовался, не требуется ли такой видной паре опытный походный гид.
Я вежливо посмотрел на него, поправил лямку спального мешка и совершенно серьезно спросил:
— Скажите, пожалуйста... А в горы-то идти вообще в какую сторону?
Проводник молча, с легким недоумением окинул нас взглядом, а затем неопределенно махнул загорелой рукой в сторону высившейся гряды. Мы послушно тронулись в путь. На часах был самый полдень, солнце палило нещадно, и нам нужно было во что бы то ни стало попытаться взобраться как можно выше до наступления темноты. Наверное, мы были единственными безумцами, шедшими в ту сторону — навстречу нам, вниз, к автобусной станции, то и дело спускались утомленные группы людей с тяжелым снаряжением. Но чем ближе подкрадывался вечер, тем реже становились эти встречи, пока поток окончательно не иссяк. Еще перед началом этой поездки я твердо решил для себя: везде, где только возможно, я буду доставать фотокамеру и ловить в объектив осколки нашего счастья.
Наконец, широкая утоптанная тропинка бесследно кончилась. Вернее, она плавно перешла в совсем узенькую, едва заметную каменистую змейку, которая резко, почти вертикально уходила вверх, петляя между скалистых выступов.
— Милый... Может быть, нам уже пора привязаться друг к другу веревкой? — тихо спросила она, останавливаясь перевести дыхание. — Здесь слишком узко, мы больше не сможем идти рядом, плечом к плечу.
— Чудесная мысль, — искренне одобрил я и торопливо достал из сумки наш моток. Обвязав наши талии, я улыбнулся: — Ты, кстати, заметила, что все нормальные люди идут в горы с огромными рюкзаками за спиной, и только у нас двоих все руки заняты какими-то пакетами, пакетиками и сумками?
— Ну и пусть, это ведь совершенно не главное, — она безмятежно отмахнулась от моих слов. — Ты только почувствуй, какой здесь воздух! Какая звенящая, хрустальная тишина!
— У меня от этой чистоты даже немного кружится голова, — признался я, делая очередной шаг по камням. — Наверное, это с непривычки, от высоты.
В воздухе ощутимо похолодало. Мы упрямо продолжали наше восхождение, пока небо над вершинами не окрасилось в багровые тона. Перед самым закатом солнца мы решили окончательно свернуть с тропы просто в сторону, наугад. Вокруг вовсю разыгрался леденящий горный ветер.
— Давай поскорее искать какую-нибудь ровную полянку или хотя бы крошечный клочок земли с мягкой травкой, — предложил я, оглядываясь по сторонам. — А то здесь вокруг, куда ни кинь взгляд, одни лишь бездушные серые камни.
Солнце уже почти полностью скрылось за неприступными кручами, когда мы совершенно случайно уткнулись в миниатюрный, уединенный пятачок земли, зажатый между двух массивных скал. Я усердно, как мог, принялся расчищать наше будущее ложе, убирая в сторону острые мелкие и средние камушки. Но внезапно замер перед раскидистым кактусом. Он рос почти в самом центре этой импровизированной полянки.
— Посмотри, какая прелесть! — я восторженно присел на корточки перед зеленым великаном. — Как жаль, что он, судя по всему, уже отцветает.
Она тихонько подошла со спины и опустилась на траву рядом со мной. Осторожно, едва касаясь пальцами, она потрогала длинные острые иглы.
— Интересно... А от кого он так отчаянно и сурово защищается в этой безлюдной глуши? — негромко спросила она.
— Я где-то читал, что в некоторых странах люди даже употребляют кактусы в пищу, — принялся рассуждать я. — А в далекой Мексике из них и вовсе делают знаменитую текилу. Наверное, и здешние горные животные совсем не прочь время от времени полакомиться его сочной мякотью.
— Как думаешь, милый, а он на нас не сильно обидится, если мы устроимся на ночлег прямо рядом с ним? — она с заботой посмотрела на зеленый ствол.
— Думаю, что ни капли не обидится, — уверенно заверил я её. — Он ведь растет здесь совершенно один. Мне кажется, ему тут жутко скучно в одиночестве долгими ночами. А так мы хоть на время составим ему приятную компанию. Тем более, что мы здесь всего лишь на одну-единственную ночь.
Мы бережно расстелили наш огромный спальный мешок буквально в полуметре от кактуса и сели сверху. Достав из сумок её теплую кофту и мой старый верный пиджак, мы поспешно оделись — скалы, конечно, неплохо загораживали нас от порывов ветра, но сам воздух с каждой минутой становился всё более леденящим и суровым.
— Дорогой мой, давай мы побыстрее перекусим и немедленно ляжем, — шепнула она, зуб на зуб не попадая от холода. — Иначе ты прямо сейчас намертво застрянешь в этих невидимых сугробах и ни за что не доползешь до своего горячего гейзера.
Мы наскоро, при свете первых звезд перекусили сухарями с мясом, забрались вдвоем внутрь нашего просторного мешка, а под головы аккуратно подложили все мягкие вещи, что у нас были с собой. Внутри мгновенно разлилось спасительное тепло. Мы лежали на спине и завороженно смотрели на раскинувшееся над нами небо. Здесь, на высоте, оно казалось по-настоящему панорамным, бесконечным и пугающе удивительным. Спустя какое-то время у нас обоих стали сильно замерзать кончики носов, и мы приняли решение застегнуть молнию мешка полностью, с головой. Внутри тут же сделалось жарко, душно, и нам пришлось в темноте немного раздеться. Потом еще немного... В конце концов, мы просто посбрасывали с себя абсолютно всё, аккуратно подстелив одежду под спины для мягкости.
Сама волнующая мысль о том, что прямо сейчас мы находимся высоко в горах, в абсолютной темноте, тесно обвивая друг друга телами, действовала на нас опьяняюще. Поэтому не было абсолютно ничего странного или удивительного в том, что мы, не сговариваясь, с размаху бросились в самую глубь наших любимых вымышленных мест. Я снова и снова исступленно нырял на самое дно своего обжигающего гейзера, а она несколько раз подряд растворялась в волнах своего бескрайнего моря. Какое же это было счастье, что плотная ткань спального мешка надежно глушила наши глубокие, прерывистые стоны, — иначе мы бы точно посреди ночи ненароком разбудили наш тихо спящий по соседству кактус.
— Милый мой, как же мне сейчас хорошо! — она со сладостным вздохом откинулась на спину, раскинув руки. — Знаешь, я бы, кажется, вообще никогда не выныривала обратно на поверхность.
— Я тоже, — тихо отозвался я, вглядываясь в темноту под капюшоном спальника. — Очень жаль, что меня каждый раз упрямо выталкивает наружу. Наверное, это происходит лишь для того, чтобы легкие могли набрать еще немного воздуха для следующего прыжка.
— А спать... спать мы сегодня вообще собираемся? — лукаво улыбнулась она, коснувшись моей щеки.
— Давай сперва немного остынем, а заодно приоткроем замок и посмотрим на небо. Клянусь, такого невероятного, огромного купола, как здесь, на высоте, я еще ни разу в жизни не видел.
Мы слегка расстегнули молнию — ровно настолько, чтобы наши глаза могли беспрепятственно созерцать звездную бездну.
— Послушай... А как ты думаешь, они там, наверху, за нами не подсматривают? — шепнула она, забавно прищурившись.
— Мне кажется, они в эту самую секунду и сами вовсю ныряют в свои космические гейзеры, — улыбнулся я. — Вон, посмотри на ту далекую звездочку: она то ярко вспыхивает, то почти полностью тухнет. Наверное, совсем рядышком с ней кружится вторая, которая время от времени просто заслоняет её своим теплом. Зато, знаешь, у тех звезд в ледяной пустоте нет нашего огромного спального мешка, а у нас с тобой он есть.
— Значит, мы их снова перехитрили, — искренне обрадовалась она и тихонько рассмеялась.
Пожалуй, здешний горный воздух был куда более чистым и насыщенным, чем в душном городе. Прежде чем окончательно уйти на самое дно своего горячего источника, я жадно перехватывал его губами еще несколько раз.
— Ой, под нами ведь всё совершенно мокрое! — со смехом заметила она, устраиваясь поудобнее. — Мы с тобой, два чудака, даже не догадались взять из дома полотенца, чтобы хорошенько вытираться, выходя на этот каменистый берег.
— Ну и пусть, какая разница? Это ведь не простая вода, это священные кусочки твоего моря и моего гейзера.
Я понятия не имею, в каком именно часу ночи завершились наши упоительные погружения. Проснулись мы только тогда, когда ослепительное солнце стояло уже прямо над нашими головами, заливая скалы жидким золотом.
— Боже, какая же вокруг неземная красота... — завороженно прошептала она, едва мы открыли мешок и зажмурились от яркого света.
— А самое главное — как здесь оглушительно тихо! — искренне поразился я.
Мы не спеша вылезли наружу, натянули одежду и, подхватив наши верные пакеты и сумки, вернулись на узкую каменистую тропу, чтобы продолжить восхождение. Идти становилось всё труднее, воздух редел, и нам приходилось останавливаться ради короткой передышки чуть ли не через каждые сто метров.
— Знаешь, дорогая моя... — я устало опустил сумку на валун и вытер со лба пот. — Мне почему-то кажется, что до самой главной, штурмовой вершины мы с тобой с таким багажом сегодня просто не доберемся. Физически не хватит сил.
— А на какую именно вершину ты сейчас смотришь? — спросила она, щурясь от солнца.
Я молча показал рукой на высящийся вдали неприступный трехкилометровый пик, окутанный дымкой.
— Но ведь вокруг есть и другие вершины, посмотри! — она ласково потянула меня за рукав, указывая в сторону. — Они чуть пониже, но ведь это тоже настоящие горы. Скажи, какой вообще смысл идти в такую даль, если в итоге не взобраться хотя бы на какую-то, пусть и небольшую вершину?
Я сразу же согласился с её мудрой женской логикой.
— Ты права. Но тогда нам нужно прямо сейчас сворачивать с этой утоптанной тропы — она-то как раз упрямо ведет к самому высокому и опасному пику.
— Ну так давай без колебаний свернем вон к той, средней горе! — воодушевленно предложила она. — И у нас в запасе, если что, останется еще и вон та, самая маленькая соседка. Но какая бы из них ни стала нашей — это всё равно будет наша подлинная, завоеванная вершина.
— Ты у меня просто невероятное чудо, — я с нежностью обнял её, целуя в висок.
Мы круто свернули в сторону, но продвигаться по диким, заваленным обломками склонам стало в разы тяжелее. К вечеру леденящий ветер разгулялся с такой силой, что стало гораздо холоднее, чем в нашу первую походную ночь. Мы отчаянно искали глазами хоть какую-то ровную земляную полянку для ночлега, но вокруг громоздились лишь суровые скалы. И вдруг мы буквально наткнулись на потрясающее место: перед нами раскинулась абсолютно плоская, огромная каменная плита, которая монолитным выступом нависала прямо над бездной, напоминая грандиозную смотровую площадку.
— Ничего страшного, дорогой! — Она, моя муза восторженно подбежала к самому краю. — Мы сейчас снова полностью разденемся и аккуратно подстелем всю нашу гражданскую одежду под себя. Только давай на этот раз обязательно привяжемся для безопасности. Зато подумай, какой умопомрачительный панорамный вид откроется нам завтра на рассвете!
Я послушно кивнул. Один конец нашей прочной альпинистской веревки я надежно завязал за тканевую петлю на спальном мешке, а вторым концом в несколько тугих оборотов обмотал основание массивного, векового валуна, стоявшего у края площадки. После этой нехитрой страховки мы быстро перекусили сухарями, скинули вещи и нырнули в глубь спальника. Полностью раздевшись в темноте, мы соорудили из одежды мягкое, относительно удобное дно. Конечно, это была далеко не наша просторная домашняя кровать, но спать здесь было вполне можно, тем более что за день мы измотались до полного изнеможения.
— Милый мой... Ты ведь всегда ныряешь в свои ощущения самым первым, а я лишь следую за тобой, — вдруг негромко прошептала она в темноте, и её дыхание коснулось моей шеи. — Давай в эту ночь попробуем поступить совершенно наоборот? Ложись смирно на спину, и первой на глубину нырну я... А ты пойдешь следом, чуть позже. Хорошо?
— Мне абсолютно всё равно, дорогая моя, — тихо ответил я, обнимая её за талию. — Лишь бы мы были вместе. На этой вершине.
Эта ночная смена ролей оказалась удивительно интересным экспериментом, подарившим нам обоим совершенно новые, неизведанные доселе ощущения. Вынырнув обратно на поверхность реальности, мы, совершенно обессиленные, мгновенно погрузились в глубокий и спокойный сон.
— Дорогая моя, а давай мы останемся на этой скале еще на один целый день? — предложил я ранним утром, окончательно ошарашенный и завороженный тем грандиозным, умопомрачительным видом, который открылся из нашего спального мешка.
— О да... — она восхищенно замерла у самого края каменной плиты. — Такого величия я даже представить себе не могла в самых смелых грезах. Конечно, давай останемся. Куда нам теперь спешить?
Мы не торопясь оделись и разбрелись в разные стороны по нашей плоской смотровой площадке, словно два первооткрывателя на необитаемой планете. Под ногами то и дело попадались удивительной формы осколки породы; я бережно поднял один особенно красивый, гладкий камушек и спрятал его в карман брюк. Потом еще один, и еще... Вокруг, прямо на серые валуны, лениво повыползали изящные горные ящерицы самых невероятных расцветок. Они блаженно грелись в первых, еще робких лучах восходящего солнца. Помня о своем вечном правиле не нарушать первозданный покой этого мира, я двигался максимально осторожно, стараясь не напугать крошечных существ и бережно обходя каждый обитаемый камень.
Здесь, среди скал, росло на удивление много диких кактусов. В одном из уединенных каменистых карманов я неожиданно наткнулся на целое раскидистое семейство из девяти зеленых стеблей разного размера и тут же восторженно позвал девушку.
— Ух ты! — искренне изумилась она, присаживаясь рядом со мной на корточки. — Ну и непростую же ты мне задал задачку, милый. Нам теперь просто необходимо до конца определиться, кто здесь есть кто. Мы ведь не можем вот так бесцеремонно уйти, не познакомившись со всеми поближе.
Главу этого колючего семейства мы определили единогласно — им оказался самый крупный, мощный кактус в центре. А вот с его законной супругой у нас мгновенно возникли серьезные разногласия: по своим внушительным габаритам на эту роль одинаково претендовали сразу два соседних растения.
— Может быть, одна из них — это его любимая жена, а вторая — родная сестра? — задумчиво предположила она, разглядывая иголки.
— Они действительно очень похожи, — согласился я, склонив голову набок. — Но нам всё-таки нужно как-то вычислить жену. Посмотри, вон та выглядит куда более свежей, у неё на макушке даже цветок еще окончательно не завял. Если они действительно сестры, то глава семейства наверняка выбрал бы ту, что покрасивее.
— Ничего подобного, — шутливо возразила она, качая головой. — Законная жена, скорее всего, берет на себя всю тяжелую работу по дому и заботу о детях, вот и вянет гораздо раньше времени. А сестра — она ведь еще незамужняя, вольная девица, вот и цветит себе вовсю на радость солнцу.
— Давай не будем спорить, — мягко предложил я. — Лучше давай тихонько спросим об этом у него самого. Только чур его ответ нужно постараться услышать исключительно сердцем.
Мы синхронно нагнулись к зеленому стеблю, и каждый из нас беззвучно задал свой сокровенный вопрос. А затем мы долго, в абсолютной тишине скал, затаив дыхание, слушали безмолвный ответ природы.
— Ну давай, начинай ты, — шепотом засмеялась она, легонько толкнув меня локтем в бок. — А я потом честно признаюсь, что услышала сама.
— Знаешь, мне он только что по секрету нашептал, что эти две красавицы — его невесты, и пока он еще сам окончательно не выбрал, какая из них займет место в сердце, — улыбнулся я. — А тебе что сказали?
— А мне он признался, что обе они — его законные жены. Прямо как в далеких арабских странах! — она лукаво посмотрела на меня снизу вверх. — И вообще, посуди сам: откуда же тогда вокруг них взялось столько маленьких деток, если бы он до сих пор еще никого не выбрал? Ты совсем не умеешь логически мыслить, писатель.
— Наверное, в этом вопросе ты абсолютно права, — вынужден был сдаться я под натиском её аргументов. — Просто лично мне, как мужчине, невероятно трудно представить себе жизнь с двумя женами сразу. У меня ведь в цивилизованном мире и одной-то никогда не было.
— А тебе ничего подобного представлять и не нужно, — ласково успокоила она меня, погладив по плечу. — Это ведь их личная, тайная жизнь. Пусть себе живут так, как им самим хочется.
— И то верно. Давай разбираться дальше. Смотри, все остальные мелкие кактусы вокруг — это, без сомнения, их послушные детки. А вот этот, с краю, как-то странно выделяется на общем фоне. Что скажешь о нем?
— Может быть, это их младший брат? Его собственный или одной из его жен?
— Или подрастающая сестра... Скорее всего, так и есть. Самый настоящий колючий подросток.
— Так всё-таки сестра или брат? — допытывалась она.
Мы наклонились еще ниже, чуть ли не касаясь носами острых игл, но к какому-то единому, определенному мнению так в итоге и не пришли.
— Ладно, давай оставим их в покое, — улыбнулся я, распрямляя затекшую спину. — Мы им и без того, кажется, изрядно надоели своей назойливостью. Суем нос в чужую закрытую семью... Лучше посмотри, что я для тебя нашел.
Я бережно залез в карман, выудил оттуда утренние камушки и протянул их на ладони.
— Какие они изумительные! — восхищенно прошептала она, бережно перебирая пальцами гладкую, нагретую солнцем породу. — Только знаешь, милый... Мне почему-то жутко жалко забирать их отсюда, в наш душный город. Они ведь уже здесь родились, выросли и полностью привыкли к этим скалам. Давай оставим себе только один-единственный, на самую долгую память. Хочешь, я легонько подброшу их все вместе на своей ладони? Тот камушок, который в итоге удержится на коже и не упадет обратно в траву, тот и пойдет с нами. Это будет означать, что он сам ничуть не против покинуть горы ради нас.
Она подбросила осколки породы высоко вверх, навстречу лучам солнца, и зажмурилась. Раздался тихий стук падающих камней, но один из них, самый гладкий и круглый, действительно чудом удержался на её раскрытой ладони. Она звонко, счастливо рассмеялась.
— Ну надо же! Спасибо тебе, мой милый... Обещаю, я тебя никогда в жизни не обижу, — нежно прошептала она, бережно пряча камушек-талисман в крошечный нагрудный кармашек.
Я крепко обнял её со спины, утыкаясь носом в шелковистые волосы.
— Мне так невыразимо хорошо рядом с тобой, — тихо произнес я, глядя в бездну под нашими ногами. — Кто знает... Может быть, и у нас с тобой когда-нибудь в будущем родится точно такая же большая, дружная семейка?
— Мне с тобой тоже очень хорошо, милый, — она повернулась и заглянула мне в самое сердце. — Я буду просто безумно счастлива. Только... можно у нашей будущей семейки всё-таки будет только одна-единственная жена?
Я весело рассмеялся от этой колючей аналогии, мгновенно подхватил её на руки и принялся неистово кружить по каменной плите. Окружающая первозданная природа, чистейший воздух, слепящее солнце, великие горы и моя любимая женщина рядом — всё это буквально сводило меня с ума от счастья. Она с тихим восторгом обхватила мою шею руками, прижимаясь всем телом.
Потом мы еще очень долго гуляли вместе, внимательно рассматривая каждую мелочь, попадавшуюся под ноги. В полдень она умудрилась накрыть наш импровизированный походный стол, а после сытного обеда мы лениво улеглись прямо поверх спального мешка и даже немного вздремнули под тихий шелест ветра. Весь вечер мы провели неподвижно, сидя в обнимку у края обрыва. Говорить совершенно ничего не хотелось — слова казались слишком грубыми и ненужными. Нам было просто бесконечно приятно физически ощущать присутствие друг друга рядом.
С наступлением темноты мы привычно забрались в глубь спальника и до самого рассвета упоительно упирались нашими телами, чувствами и сладкими иллюзиями, лишь изредка выглядывая наружу, на купол неба. Но все далекие звезды в ту ночь строго оставались на своих привычных местах, и мы продолжали наше собственное погружение. Уснули мы под самое утро, а проснулись, когда солнце стояло уже прямо над головами. Забросив на плечи пакеты и сумки, мы двинулись дальше.
Наконец, на шестой день нашего удивительного путешествия мы вплотную подобрались к подножию той самой средней вершины. И вот здесь перед нами встала по-настоящему нелегкая, суровая задача. Подъем на пик оказался невероятно крутым, почти отвесным, хотя вокруг, к счастью, громоздилось множество крупных камней и скальных выступов, на которые можно было надежно опереться.
— Милый мой... Мы просто обязаны взять эту гору, — она завороженно посмотрела вверх, где в облаках терялся каменный шпиль. — Посмотри, до вершины осталось максимум метров сто. Мы справимся.
— Сделаем так: первым полезу я, — тактически рассудил я. — Доберусь до верха, а затем скину тебе сверху нашу альпинистскую веревку. А ты меня, если что, крепко лови внизу, если я вдруг потеряю равновесие и покачусь кубарем назад.
Она заливисто рассмеялась:
— И как же я тебя, интересно, поймаю, упрямец? Ты ведь у меня такой большой!
— Ладно, шучу. Я полезу налегке, без наших многочисленных сумок. А ты снизу будешь поочередно привязывать каждую к веревке, и я благополучно подниму весь наш багаж.
— Договорились, — она лукаво прищурилась, поправляя вязаную шапочку. — Только ты, пожалуйста, кроме наших бесчисленных сумок, не забудь в самом конце поднять наверх и меня саму, хорошо?
Очень медленно, сантиметр за сантиметром, я начал карабкаться вверх по скале. Я бережно проверял каждый каменистый зацеп руками, наваливался на него всем весом и только после этого упирался ногами в оранжевых кроссовках. На этот изнурительный, штурмовой подъем у нас ушло добрых два часа. Наконец мои пальцы ухватились за плоский край пика, и я триумфально выбрался на самую вершину. Я восторженно помахал ей рукой вниз, и она радостно помахала мне в ответ.
Тот панорамный вид, который открылся моему взору с этой завоеванной вершины, было просто физически невозможно описать никакими земными словами. Весь мир лежал у моих ног, укутанный прозрачной дымкой. Одно за другим я аккуратно вытянул наверх все наши сумки и пакеты с провизией. А в самом конце я намертво обмотал веревку вокруг запястья и, крепко удерживая упор, бережно подтягивал узел, пока наконец не перехватил её тонкую ладонь и сильным рывком не вытащил её к себе, на вершину.
Оглядевшись по сторонам, моя муза замерла. У неё просто не нашлось слов от увиденного величия. Зато надо было видеть её огромные, сияющие глаза — в них отражалось всё небо этой планеты. Время неумолимо шло к вечеру, и здесь, на самом пике, разгулялся леденящий, шквальный ветер. Никаких удобных плоских площадок вокруг не было и в помине, но спускаться обратно вниз в сумерках нам обоим отчаянно не хотелось.
— Посмотри вон туда, — она аккуратно указала пальцем в сторону скального надлома. — Там лежит огромный, монолитный валун. Если мы расстелем спальник в узкой щели между этим камнем и горным хребтом, то ветер нас вообще не достанет. Единственная сложность... Места там так мало, что мы сможем лежать только один на другом. Рядом, бок о бок, устроиться никак не получится.
— Ты... ты сейчас хочешь деликатно спросить меня, выдержит ли моя «слоновья» броня твой вес на протяжении всей ночи? — я весело улыбнулся, прижимая её к себе, чтобы согреть.
— Я честно постараюсь быть для тебя легкой, словно пуховое голубиное перышко, — она смущенно опустила глаза под длинными ресницами.
— Что ж, ладно, — я поцеловал её в холодный носик. — Почему бы нам не попробовать такое безумное приключение? Идем.
Кое-как мы дотащили спальник до заветного валуна, а все наши сумки и пакеты пришлось на время оставить чуть повыше, на каменистом уступе скалы. Шквальный горный ветер разгулялся не на шутку, и мы стали стремительно, до костей замерзать. Быстрыми, точными движениями расправив плотную ткань, я первым нырнул вглубь нашего просторного спального мешка. Поначалу возникло удивительное ощущение, будто я внезапно попал в подвешенный над бездной, раскачивающийся гамак. В кромешной темноте я поспешно разделся догола и аккуратно запихнул всю свою теплую одежду под себя, сооружая мягкую подложку.
— Иди скорее ко мне! — крикнул я сквозь рев ветра, приоткрывая замок.
И в ту же секунду на меня сверху опустилось мое долгожданное, невесомое перышко. Она мгновенно сбросила вещи и ловким, привычным движением помогла мне распределить свою одежду под моей спиной, спасая нас от леденящего камня скалы. Я даже не успел толком оценить и прочувствовать, тяжело ли моей «слоновьей» броне удерживать её хрупкий вес посреди горного хребта, как она, не теряя ни мгновения, с размаху бросилась головой в свое бескрайнее море. Нас обоих вмиг закружило сумасшедшим вихрем и с колоссальной силой потянуло на самое дно моего обжигающего гейзера. Клянусь, так глубоко, так неистово мы еще ни разу в жизни не погружались. В какие-то секунды я явственно, осязаемо чувствовал пальцами само раскаленное дно земли. А затем весь этот мир вокруг нас оглушительно взорвался нашим слившимся, единым и долгим стоном. Она обессиленно обмякла у меня на груди. Но, что самое странное, на этот раз привычная земная сила на поверхность меня не вытолкнула — видимо, запас кислорода в её объятиях стал поистине безграничным. Я просто плавно провалился куда-то в теплую, звенящую бездну и крепко заснул.
Проснулся я очень рано, потревоженный ощущением приятной, мягкой тяжести на своей груди. В то же мгновение очнулась и она, открывая свои прозрачные вечерние глаза.
— Милый мой... Я бы никогда в жизни не подумала, что ты у меня, оказывается, такой невероятно сильный, — с искренним, благоговейным восхищением прошептала она, медленно приподнимаясь надо мной. — И знаешь... мне еще никогда в жизни не было так хорошо, так спокойно и глубоко нырять в мое море. Представляешь, в эту ночь я снова отчетливо достигла самого дна, но если в самый первый раз в нашей квартире я больно ударилась головой о какой-то невидимый подводный камень, то на этот раз там был только чистейший, мягкий океанский песок. И мне было приятно. Жутко, невыразимо приятно.
— Какое странное, удивительное совпадение, — улыбнулся я, касаясь её щеки. — Ведь я этой ночью тоже наконец-то достиг самого глубинного источника своего гейзера, и его дно было поистине изумительным.
Мы не спеша выбрались из нашего укрытия под прохладные утренние лучи и натянули походную одежду. Достав фотокамеру, я, как и всегда, сделал множество ярких, памятных снимков нашей сияющей вершины, после чего мы бережно увязали сумки и начали долгий спуск вниз, бережно повторяя пройденный маршрут. Примерно к обеду мы уже стояли — вернее, без сил лежали на траве у подножия средней гряды. Обратный спуск по отвесным кручам показался мне во сто крат тяжелее и изнурительнее, чем самое крутое восхождение. Моя муза тоже тяжело, прерывисто дышала рядом, подставив лицо теплому ветерку. Погода в предгорье стояла просто изумительная, солнечная. Мы с аппетитом перекусили остатками сухарей и мяса. Наши сумки за эти дни стали значительно легче, — по правде говоря, если бы не увесистый запас питьевой воды, они бы сейчас вообще практически ничего не весили.
— Дорогая моя, послушай... — я повернулся к ней, прислушиваясь к собственным ощущениям. — У тебя сейчас нет какого-то странного, непривычного чувства легкой глухоты в ушах?
— Это вовсе не глухота, милый, — она лучезарно улыбнулась мне в ответ. — Это просто говорит о себе здешняя первозданная тишина. Ты только посмотри, её ведь здесь так много!
И она широко, свободно развела руки в стороны, словно пыталась обнять весь этот огромный горный простор.
Странно, но на обратный спуск к цивилизации у нас ушло ровно столько же дней, сколько и на тяжелый подъем. Нам-то наивно казалось, что раз сумки стали легче и идти предстоит исключительно вниз, то путь покажется легкой прогулкой, — но не тут-то было. Ноги от вечного торможения на каменистых уступах уставали куда сильнее, а шансов поскользнуться на мелкой гальке и полететь кубарем было в разы больше. Впрочем, настроение у нас обоих оставалось праздничным, а наши походные ночи в спальнике — жаркими. Но, пожалуй, эти ночи были уже немного не такими безмятежными, как во время восхождения. Сам подсознательный факт того, что мы шаг за шагом неумолимо возвращаемся в эту надоевшую, душную цивилизацию к людям, всё-таки давал о себе знать легкой дымкой грусти. И всё же мы были искренне рады и постоянно улыбались друг другу. Едва наши оранжевые кроссовки ступили на широкую, натоптанную тропу предгорья, идти стало совсем легко и свободно.
— Дорогой мой, скажи... Ты ведь правда запечатлел на свою камеру абсолютно всё, что с нами происходило в этих высях? — тихо спросила она, покрепче перехватывая мою ладонь.
— Всё до единой мелочи, и даже гораздо больше, — улыбнулся я, похлопывая по сумке на ремне. — Наверное, я нажал на эту круглую кнопку не меньше тысячи раз.
— Ого! — заливисто рассмеялась она, увлекая меня вперед. — Готова поспорить, что таких грандиозных и безумных фотоальбомов нет еще ни у одного человека на этой планете!
Нам фантастически, невероятно повезло: мы умудрились в самую последнюю секунду запрыгнуть на подножку уже отходящего от перрона пригородного автобуса. И уже на следующий день наши оранжевые кроссовки снова ступали по асфальту большого города. После звенящей, хрустальной тишины трехкилометровых высот цивилизация встретила нас так, словно мы внезапно угодили в самый центр огромного, потревоженного осиного улья. Противный, монотонный и жутко надоедливый гул машин, суета прохожих и смог — всё это казалось нам чужим и бесконечно плоским.
В эту самую первую ночь дома нам было непривычно, восхитительно мягко спать на просторной домашней кровати под пуховым одеялом, — хотя, признаться, здешние городские ощущения уже не были такими пронзительными и яркими, как на каменистом выступе гор над бездной. На следующий же день я первым делом отнес пленки в проявку, отпечатал все наши многочисленные снимки и купил самый толстый, красивый альбом в кожаном переплете. Моя дорогая весь вечер напролет бережно, с улыбкой расставляла фотографии по кармашкам. Лишних карточек осталось совсем немного, и мы, недолго думая, просто развесили их по всей квартире, закрепив на стенах и книжных полках. Наш дом окончательно наполнился солнцем и горами.
Назавтра в моем кабинете оглушительно затрещал стационарный телефон — звонили из издательства и настоятельно просили как можно скорее заглянуть в редакцию. Оставив мою музу хозяйничать дома, я по дороге внезапно вспомнил, что с того самого момента, как я отдал секретарю Майкла нашу «сдвоенную» рукопись, прошло уже чуть больше трех недель. Старый редактор встретил меня прямо у порога, сияя от искренней радости.
— От всей души поздравляю тебя, мой дорогой! — он с размаху крепко пожал мою руку. — Это абсолютный триумф. Впервые за всю историю нашего сотрудничества мы были вынуждены отправить твое последнее произведение на срочное переиздание прямо в первую же неделю! Весь стартовый тираж разошелся подчистую, книжные магазины буквально обрывают нам телефоны. Признаться, я и сам прочитал твой роман на одном дыхании от корки до корки. Мне срочно нужны еще рукописи, но чур точно в таком же неподражаемом, глубоком стиле. Кстати, держи, вот твой заслуженный гонорар. Сюда включен и окончательный расчет за первый тираж, и солидный аванс за грядущее переиздание. Очень внушительная сумма, парень!
Я искренне поблагодарил его и твердо пообещал в самом скором времени принести наброски новой книги. Уже взявшись за ручку двери, я на секунду притормозил и обернулся:
— Скажите, пожалуйста... А у вас в кабинете случайно не завалялось хотя бы одного живого экземпляра? Мне очень нужно.
— Забирай, конечно. Вот, держи мой личный, я его как раз только что закончил читать, — редактор с готовностью достал со стола тяжелый том в яркой обложке и протянул мне.
Кое-как, блуждая среди одинаковых и безликих городских вывесок, я всё же отыскал нужный банк и без труда обналичил полученный чек. Денежных купюр оказалось так много, что в один карман моей куртки эта увесистая пачка физически не помещалась, и мне пришлось хаотично рассовать плотные свертки по всем свободным карманам брюк и пиджака.
Всю обратную дорогу я буквально летел как на крыльях. Вернувшись в квартиру, я с замиранием сердца протянул девушке пахнущий типографской краской том.
— Милая моя... Пожалуйста, почитай это прямо сейчас, — тихо попросил я её.
Сам же я немедленно прошел в свой кабинет, разложил чистые листы и исступленно сел за создание нового романа. Я ни капли не сомневался: этот сюжет будет неразрывно связан с нашим безумным путешествием к вершинам, с кактусами и спальным мешком над бездной.
Прошло, наверное, добрых четыре часа непрерывной работы, когда я внезапно кожей почувствовал на себе её затаенный, глубокий взгляд. Я обернулся — она тихо стояла у моего стола, прижимая книгу к груди.
— Милый мой... Это поистине прекрасная, удивительная книга, — её голос слегка подрагивал от нахлынувших чувств. — Но скажи мне, зачем... зачем ты без моего ведома вставил в свои безупречные строчки мою наивную, никому не нужную писанину?
— Никогда больше не говори так, дорогая, — я поднялся навстречу и бережно взял её за руки. — Твои страницы бесценны. Эта книга получилась столь живой и необычной именно благодаря твоему сердцу. И она по праву должна была выйти в свет под нашими обоими именами. Я лишь временно скрыл это на обложке, проводя свой маленький творческий эксперимент. Надеюсь, ты теперь и сама отчетливо видишь, что подлинное слияние двух далеких звезд наконец-то произошло и здесь, на этих бумажных страницах? Эффект превзошел все самые смелые ожидания издателей, книгу уже переиздают огромным тиражом. У меня в писательской карьере такого оглушительного успеха не было еще ни разу в жизни.
И с этими словами я с задорной улыбкой принялся весело выгребать из всех своих карманов плотные пачки денег, шумно вываливая их на полированный стол одной огромной, шуршащей горой.
— Половину этой книги написал я, а другую, самую чуткую и живую половину — ты, Шарон. И вот что у нас в итоге получилось, — я с улыбкой указал ладонью на шуршащую гору купюр на столе. — Ты их честно, абсолютно заслуженно заработала своим сердцем.
Она медленно опустилась на стул, машинально пересчитала несколько плотных пачек и устремила на меня свой глубокий, потрясенный взгляд.
— Я... я на своей прежней работе зарабатывала бы такую сумму лет пять, не меньше, Эндрю. Господи, ну как же это вообще может быть в нашей реальности?
Тут уже глубоко задумался я сам, подбирая правильные слова.
— Я бы, пожалуй, назвал это истинным слиянием двух далеких звезд — мужского и женского начала. Ты ведь наверняка заметила, что даже там, высоко в горах, внутри одного спального мешка, мы с тобой видели и чувствовали абсолютно одни и те же вещи, но видели их совершенно по-разному, с противоположных берегов? В этой рукописи я просто взял и смешал твое и мое восприятие в один единый поток.
Она пересела ко мне на диван, прижимаясь плечом.
— Знаешь, я всю свою жизнь искренне думала, что я одна-единственная такая сумасшедшая чудачка на всём белом свете, — с легкой грустью в голосе произнесла она, глядя в окно. — А потом я совершенно случайно встретила тебя у цветочного киоска... И теперь я точно знаю, что нас на этой планете как минимум двое. Как думаешь, может быть, в нашей огромной стране или даже во всем мире таких закоренелых романтиков на самом деле очень много?
— Вот именно! — довольно улыбнулся я, обнимая её за талию. — До встречи с тобой я из года в год писал только то, что видел и чувствовал сам, сквозь призму своего одиночества. Но с твоим появлением всё кардинально изменилось. Раньше мои скромные романы были по-настоящему интересны разве что женщинам, но теперь твой пронзительный женский взгляд, вплетенный в сюжет, заставил сопереживать и суровых мужчин. Срочное переиздание тиража в первую же неделю — это редчайшее, феноменальное явление в книжном мире. Нет, конечно, наша книга — это не мировой бестселлер, но благодаря именно твоему сердцу этот триумф состоялся.
— Ну брось, — она смущенно потупила взор. — Всю книгу от начала и до конца составлял и склеивал ты. Без твоего участия я бы вообще никогда в жизни не решилась ничего написать, а уж тем более — издать.
— В этом-то и кроется вся изюминка, вся магия нашего соавторства, — горячо возразил я. — Если бы этот роман написала ты одна, книга имела бы свой обычный, скромный спрос среди любителей прозы. Но мы объединили усилия. Этот том — наш самый первый, долгожданный ребенок: твой и мой. И кстати, издательство уже официально заказало нам следующую книгу. Мы ведь обязательно напишем её вместе, правда, дорогая?
Вместо ответа она плавно поднялась, подошла ко мне и доверчиво села ко мне на колени, обвивая руками мою шею. Она бережно коснулась пальцем печатных букв на глянцевой обложке.
— Знаешь... Я ведь только что впервые в жизни узнала твое настоящее имя. Прямо здесь, на этой книжке. Оно ведь настоящее, правда?
— Да, абсолютно настоящее, — я преданно заглянул в её глаза. — Меня зовут Эндрю. А тебя?
— Шарон... — тихо, словно выдыхая сокровенную тайну, произнесла она. — Как же это странно и причудливо, Эндрю. Мы с тобой прожили вместе столько удивительных дней, а до этой секунды даже не удосужились официально познакомиться.
— И в этом нет абсолютно ничего странного, — мягко заметил я, согревая её ладони в своих. — Если честно, моему сердцу куда приятнее и ближе называть тебя просто «милая», «дорогая», или вообще никак не называть по имени. Самое главное во вселенной — это то, что я бесконечно, безумно счастлив просто иметь тебя рядом с собой. И мне совершенно всё равно, как именно тебя зовут по паспорту.
Услышав эти слова, Шарон вдруг не выдержала. Она горько, отчаянно разрыдалась, без сил уронив голову мне на плечо. Но это были самые чистые, долгожданные слезы катарсиса и абсолютного облегчения.
— Спасибо тебе, мой дорогой... — сквозь всхлипы прошептала она, крепко сжимая воротник моего халата. — Спасибо тебе за то, что ты однажды просто встретился на моем жизненном пути.
Я еще очень долго, бережно укачивал её на своих руках, шепча на ухо всякие нежные глупости, пока она наконец полностью не успокоилась. От её пронзительной искренности у меня у самого в какой-то момент предательски защипало в глазах, и я едва сам не прослезился.
— Ну что? — Шарон шмыгнула носом, подняла голову и лукаво, счастливо улыбнулась мне сквозь мокрые ресницы. — Раз наша первая книга оказалась столь успешной... Получается, нам с тобой теперь срочно нужен второй ребенок?
Она ласково прищурилась, увлекая меня за собой.
— В таком случае, писатель, нам пора немедленно отправляться в кровать. Ну же, чего ты стоишь? Возьми и отнеси меня туда на руках.
Я бережно подхватил её на руки и отнес в спальню. В ту ночь её тело дарило мне бесконечную благодарность и яркую, бушующую страсть. Моё — наверное, просто искреннюю любовь во всех её возможных земных проявлениях. В этот раз мне совершенно ничего не хотелось воображать, я больше не строил мысленных метафор. Я просто плавал в этой безграничной любви, купался в ней, брызгался, словно ребенок, и нырял на самую глубину. А потом мы еще очень долго лежали, крепко обнявшись в предрассветной тишине.
Ближе к вечеру следующего дня мы наконец-то поднялись с постели.
— У нас с тобой есть ровно одна неделя на создание новой книги, — мягко произнес я, прижимая её к себе. — Бери со стола столько чистой бумаги, сколько тебе вздумается, Шарон. И пиши всё, что сейчас таится в твоей голове, начиная с самого последнего дня нашей прошлой повести и заканчивая великим возвращением с вершин. А как только поставим точку, мы улетим далеко-далеко, на одинокий остров в океане. К тому моменту наш новый ребенок уже благополучно появится на свет. Ты ведь помнишь, сколько маленьких детишек росло у того безмолвного кактуса в горах? Обещаю, у нас с тобой их будет гораздо больше.
— В таком случае, я начну писать прямо сейчас, — Шарон воодушевленно потянулась к ручке. — Только ты, пожалуйста, не забывай время от времени подходить и ласково подзаряжать меня.
Пролетела неделя исступленного совместного творчества. Я бережно собрал исписанные листы и отнес нашу новую рукопись в редакцию. А еще через неделю мы уже сидели в креслах самолета, летящего в Полинезию, где в итоге провели незабываемых полмесяца на затерянном в изумрудном океане одиноком острове. К моменту нашего возвращения в город наш второй «ребенок» был полностью издан и уже вовсю переиздавался огромными тиражами, а книжные магазины настойчиво заказывали нам еще и еще.
Годы полетели для нас как одно прекрасное мгновение. Мы всё-таки осуществили давнюю мечту и поднялись в небо на огромном воздушном шаре, побывали в непроходимых диких джунглях и встретили рассвет в бескрайней африканской саванне. Наши дети рождались с какой-то небывалой, благословенной легкостью. Их в нашей семье набралось уже ровно семь — семь тяжелых томов в ярких глянцевых обложках. Мы стремительно приближались к численности той самой незабываемой горной семьи кактусов, ведь их, если помнить наш строгий подсчет, было ровно девять вместе с родителями.
— Милый мой... — тихо позвала меня Шарон в один из самых обычных, залитых солнцем дней. Она подошла со спины и нежно положила ладони мне на плечи. — Помнишь, ты когда-то в горах в шутку хотел обогнать то колючее семейство? Что ж, мы это сделаем. Совсем скоро у нас с тобой появится еще один, восьмой ребенок... Вот только ради его рождения нам никуда далеко ехать уже точно не придется.
Я в полном ошеломлении развернулся к ней, чувствуя, как внутри всё замерло от сладкого трепета.
— Милая моя... Да не может такого быть! Неужели... ты серьезно?
— Да, любовь моя, — Шарон лучезарно улыбнулась, и в её глазах блеснули счастливые слезы. — Всё абсолютно серьезно. Но знаешь, в отличие от всех остальных наших детей, этого малыша мы с тобой точно ни одному издательству в мире не продадим, правда?
— Конечно! О чем вообще может быть речь! — я весело рассмеялся, подхватывая её на руки и прижимая к сердцу. — Хотя... согласись, мы ведь с тобой всё равно можем втайне надеяться на его скорое, успешное переиздание? Ведь у каждого хорошего романа со временем обязательно должны появиться свои прекрасные внуки, верно?
И мы в абсолютной, звенящей тишине нашего счастливого дома слились в одном долгом, бесконечном и медовом поцелуе.