Время говорить. Глава 9. Будь скорым на доброе дел

На следующее утро, в воскресенье, Михал Егорыч, как только покормил домашний скот, сразу переоделся «в чистое» и пошёл к сыну, забыв о споре с ним накануне. Старый сельчанин жил так, как научили его когда-то родители: ни на кого долго не держать обиды; никогда не смотреть на часы: если солнце взошло – значит, и крестьянину пора вставать и заниматься делами, а если солнце зашло за горизонт – пора ложиться спать.
Старик спешил. Размашистой походкой он быстро дошёл от своей шлакоблочной «хатки» на «старом конце» деревни до бывшей «центральной усадьбы», где стоял большой кирпичный дом сына. Дом был таким же широким, «усадистым», как и его хозяин. «Мимо таков-того мордоворота не пройдешь», – довольно смеясь, всегда говорил Михал Егорыч. Отец гордился «сноровкой» сына, построившего себе «удобственное логово», которое возвышалось треугольным кирпичным фронтоном и над ухоженными домами, и над ветхими домишками, и над покинутыми приземистыми «хатами» с покатыми деревянными фронтонами.
Деревенскую обитель сына окружали яркие цветочные клумбы, разбитые вдоль фасада. «Ныняшния»  цветы Михал Егорычу не очень нравились: «Больно пестрять», – каждый раз повторял старик. Он любил цветы ушедшей молодости – «золотые шары», деревенские георгины. Порой ранним вечером выходил за ворота своей «хатки», чтобы посидеть на скамеечке перед палисадником. Вначале любовался желтизной деревенских георгинов, отливавших золотом на ослабевшем солнце, а уж потом с хорошим настроением усаживался на скамеечку, ожидая кого-нибудь из соседей-ровесников, чтобы «покалякать о том о сём».
Сейчас «Слаукины цвяты» приветствовали желанного гостя кивком бутончиков, как будто склоняли головы в поклоне. Но Михал Егорыч блаженно улыбнулся, когда увидел в палисаднике сына высокие «золотые шары». Они как десятки маленьких солнц освящали любовью молодости давно знакомую местность.   
С радостным настроением старик открыл деревянную калитку и подошёл к кирпичной веранде с большими окнами, украшенными декоративными наличниками. Шагнул на бетонные ступени и позвонил в дверь. Подождал секунд двадцать и, удивляясь, что ему не открывают, начал нажимать на звонок раз за разом.
Дверь открыл заспанный, взлохмаченный Славик, босой, с голым торсом. 
- Отец, что случилось? – беспокойно выкрикнул он, щурясь на свет.
- А шчо случилося? – не понял тревоги сына Михал Егорыч, стоя на верхней ступеньке веранды.
Открывая пошире дверь, чтобы впустить отца, Славик облегчённо выдохнул:
- Да напугал ты. Звонишь в дверь, как будто на пожар.
- А-а, – по-детски наивно протянул старик. Тихо засмеялся и шагнул на веранду: – Ну, ты як кажешь  – «на пожар». Я звоню, звоню, а никто не выходить.
- Не спится тебе и другим не даёшь, – забурчал сын, проходя через веранду в дом. – Чего так звонить? Я вскочил, только брюки успел натянуть.
- Больно ты горазд на язык. Мог ба и перемолчать вотцу.
Славик, открыв дверь в прихожую, обернулся и тихо произнёс:
- Рано пришёл. Все спят. Восьмой час только.
- Чё рано? – громко возмутился Михал Егорыч. – Солнце уже жарить, а вы усё спитя, молодёжь. – Зайдя в дом вслед за сыном, старик снял кепку и, повернувшись в сторону красного угла, где в его «хатке висить божница», поднял руку, чтобы перекреститься на иконы. Вспомнив, что молодые «не держать Бога у домах», опустил руку и добавил: – То-то жа учера покумекал, шчо днём куды мотанётя с Пятровичем. Дай, кажу, поране прыду и за жизню с им покалякаю. И во, вишь, не угодил.
В доме стояла тишина. Не было слышно привычного шума: бормотания телевизора и гула микроволновой печи из кухни, буйства  музыки, прорывающегося сквозь тонкие перегородки девичьей спальни.
Не увидев гостя, Михал Егорыч широко улыбнулся, растянув бескровные губы:
- Пятрович спить без задних ног. Ухряпался учера у лясу.
- Что тут удивительного? Не успел человек по-настоящему отдохнуть с дороги, как мы его спозаранку в лес, по грибы потянули.
- Ничёго, – махнул старик рукой, – не помреть. Енто дужа добре, шчо яму довелося у дяревню попасть. Шчо яны видють тама, у городе? Водну дорогу закатанную. А у нас раздолье, прырода. Тама мимо их жизня пролятаеть, як птушка. А у нас ён жизню сабе продлить. Я на прыроде уже семь десяткоу тяну, а у городе давно ба с копыльев слятел .
- И в городе не меньше живут, – проронил Славик. – Разувайся, отец, проходи, садись, – показал он рукой на диванчик у стены.
Дед затоптался у порога.
- Ох, як жа я не люблю енто дело. И жана мяне замучила сусим. Усё грызеть старая: «Сымай обужу, старай лапоть. Скольки мене с тряпкой елозить?» – Кряхтя, нагнулся и стал снимать сапоги: – Мы, молодыя, не верили тады старикам. – Разувшись, выпрямился, выдохнул: – О-ох. Прауду казали старики: жанись за день до смерти и то наживешься по самую глотку, – чиркнул дед ладонью по горлу.
- Тёть Паше тяжело одной убираться. Не молодуха, – сказал Славик.
- Да зная, – отмахнулся от сына старый отец. – Яна не молодуха, и я не гончай. Ноги у мяне больныя. Попробуй-кя посымай сапоги тридцать раз на дню. – Он уже засомневался, нужно ли было разуваться: может, придётся уйти, раз все спят.
На кухне зашумел электрический чайник.
- Кто тама? – встрепенулся Михал Егорыч.
- Тонька. Ты ж затрезвонил и разбудил всех. Сейчас, гляди-ка, и остальные поднимутся.
- Во як я вас, лежабок, подъял, – съязвил старик. И тут же спросил, указывая рукой на приоткрытую дверь в кухню: – Можа, Тоня мене чайку польеть? А то жана моё усё мяту заварьваеть. Надоели мене енты помои .
- Нальёт. Пойдём, отец, посидим на кухне. – Славик пригласил отца взмахом крупной руки.
- И Пятрович жа прыдеть?
- Придёт. Куда он денется? У нас мимо кухни никто не пройдёт.
Дед прыснул и засеменил в кухню, ведя за собой сына.
- Гость к нам спозаранку, – сказал Славик жене, успев опередить отца и поставить ему мягкий стул перед обеденным столом.
Сноха наливала кипяток в заварочный чайник. Зевнула, стоя спиной к свёкору, и спросила:
- Что ты, отец, так рано к нам пришёл?
- Чё рано? Глянь-кя на вулицу, – указал Михал Егорыч на окно, – солнце якое. Уже короу дауно у поле выгнали. Туды-сюды жена моё на дойку у поле пойдеть. А вы спитя, молодёжь.
Свёкор, кряхтя, сел на стул, положил на край стола зелёную кепку, опустил руки на колени. Славик тоже присел за стол. Хозяйка подошла, поставила перед ними заварочный чайник.
- Избаловалися, як у городе. Вам робить трэба поболе, – продолжал старик учить жизни сноху с сыном. – Господь не лежабок, а тружельников любить. Подаеть им здраувие да покой душеувный.
- Нам, слава Богу, покоя и так хватает, – переглянулась Тоня с мужем, вернулась к разделочному столу и начала нарезать батон для бутербродов. – Похмелиться хочешь? Полить тебе? – догадалась сноха о причине раннего визита свёкора.
- Ну, чаго «полить»? Сразу «полить», – вспылил старик, глядя в спину снохе. Помолчал, потирая пальцами «выходные» брюки. Заметив на разделочном столе бутылку с домашней настойкой, но не увидев своего заветного гранёного стакана, заговорил мягче: – Я жа не буди водин пить. Ежли вместя, то не откажуся. Чаго ж отказваться от пользительного дела?
- Значит, подождёшь Петра? – спросил сын.
- Ну, а як жа? Подожду, подожду, – засуетился Михал Егорыч. – Як у яго чичас сердечко? А то, можа, откажется?
- Откажется, тогда мы с тобой вдвоём выпьем. Если хочешь, сейчас полью.
- Ага, полей, – обрадовался старик. Участливо посмотрел на сына: – А чаго ж у яго сердечко плохое? Не казал табе?
- Да, сердечко у него плохое. – Славик достал из шкафа гранёный стакан и рюмку. Налил настойки отцу и себе. – Даже не знаю, чем ему помочь, – сел, положив руки на стол.
- Ох, жалкай ты мой, – запричитал старик. – Такий чаловек хорошай, вумнай. Прям запал ён мене у душу. – В старых глазах светилось неподдельное сострадание. – Господа просить трэба, шчоба умешался.
- И то правда, – будто вспомнив что-то давно забытое, обернулась Тоня к свёкору.
- Ну, а я жа тольки прауду и кажу, – приосанился старик. – Шчо прауда, то не грех. Хуть ба Пятрович поднялся поране, я ба с им покалякал. – И ткнул пальцем в плечо сына: – Слышь, ты ба яго свёл у церкву нашу. Пусть ба ён спросил чаго у попа.
- Да я предлагал ему, – неуверенно произнёс Славик.
- А ён чаго?
- Пока мне не сказал: пойдёт или нет.
- Ну, давай-кя, сын, – старик поднял наполненный до краёв стакан и быстро вылил содержимое в открытый рот, похожий на пищевую лейку. Резко выдохнул. – Духу не набярется. Нерешительнай ён чаловек, – закивал старик. – Такий-то яны усе, городския. Усё пыжатся, пыжатся, а чаго – и сами не ведають. Усе чухи им сатана поотбил. А ты чаго, не буди? – спросил сына, видя, что он не выпил вместе с ним.
Славик медленно выпил рюмку настойки.
- Жизнь такая, отец. Все теперь пыжатся. Один от другого набираются, – высказалась Тоня, разливая по кружкам заварившийся чёрный чай.
Михал Егорыч отмахнулся:
- Пакостнай  люд стал. Можа, Господь справить яго скорбями.
- Да не народ скорбями исправлять надо, отец, – возмутился Славик.
- А кого жа? – старый сельчанин поднял удивлённые глаза на сына.
- Кто Союз развалил, – дерзко ответил сын.
- А-а, енто – да. Ельцанских прядателей к ногтю трэба, – ударил старый человек кривым пальцем по столу.
- К ногтю? – слегка покачал головой сын. – Поди-ка достань их теперь. Высоко сидят и народ грызут.
- Да, пока сусим не зажруть русский люд, – обыденно сказал Михал Егорыч, а затем, словно испугавшись своих же слов, замычал: – М-м-м, навязалися на нашу голову, – горюя, покачался он из стороны в сторону. – Можа, яшшо по водной? – с надеждой спросил сына.
- Я – всё, – отказался младший Малеев. – Тебе ещё?
- Полей, полей.
Незаметно для троих в кухню вошёл Никитин и весело произнёс:
- Всем доброго утра. Слышу оживлённый разговор.
- И тебе доброго, – отозвался хозяин. – Разбудили мы тебя. Извини, Пётр.
- Пятрович, – радостно вскрикнул старик, подпрыгнув на стуле. – А я, грешным делом, раскинул мозгой, шчо ты долго яшшо потягиваться буди. Хотел было оглобли назад поворачивать, – махнул он рукой в сторону двери.
- Как все, так и я.
- Молодчина, – просиял старик. – Обчество поважать трэба.
- Садитесь, Пётр Петрович, попейте хорошенького чайку  с бутербродами, – предложила Тоня, приветливо кивнув.
- Пятрович, я чаго табе хотел казать, – снова подпрыгнул на стуле старик, поворачиваясь к гостю, который садился за стол. – Можа, ты ба востался у нашай дяревне. Я согласен тябе у хату к сабе узять. Пошёл ба ты к мене жить?
Никитин от неожиданности замолчал, с недоумением глядя на старика.
- Отчего вдруг такое предложение? – спросил он, сдерживая себя, чтобы не расцеловать старого доброхота.
- А чё? Дельное предложенье, – настаивал старейшина рода Малеевых.
- Неожиданное, – внешне невозмутимо проговорил Никитин, не позволив себе улыбнуться.
- А жизня, Пятрович, на том и стоить, шчо усё нежданно-негаданно прыходить и уходить, – высказал Михал Егорыч жизненное наблюдение.
- Не знаю, что и ответить вам, – опускаясь на стул, впервые слукавил городской учитель.
- А ты много не кажи, Пятрович. К чаму попусту казать? Раз – и сделал. – Посмотрел на молчавшего Никитина и добавил: – Сердце моё кровёй обливается, на тябе глядючи. Дужа ты мене к душе. Я бы тябе жалел, як доброго сына.
Никитин взглянул на приятеля: Славик, подняв от удивления брови, сидел с широко открытыми глазами. 
- Спасибо, Михал Егорыч, за доброту, за душу вашу чистую. Но мне…следует очень подумать, – проговорил Никитин, сглотнув подступивший к горлу удушливый комок.
- Да, покумекать уседа пользительно, – согласился старик. – Тольки не откладывай у долгий яшшик. Вответ мене ускорости дай.
- А работать ему где? – спросил Славик.
- У школе. Игде жа яшшо? – без тени сомнения ответил его отец.
Славик Малеев обратился к Никитину:
- В нашей, сельской, школе учителей мало до смешного. Откуда больше? В школе тридцать четыре ученика.
- Тридцать четыре? – не поверил городской учитель. – И вас ещё не закрыли?
- Пока нет. Думаю, Пётр, что роно не разрешит увеличить штат учителей.
- Не разрешит?
- Нет. Если только директор приведёт убедительные доводы, железные, тогда...
- А ты сколько часов ведёшь?
- Я один веду математику в пятом и шестом классах, всю алгебру, геометрию и физику с седьмого по девятый класс, два факультатива – по математике и алгебре. Нагрузка – тридцать три часа. До оптимизации образования, считай, почти две ставки.
- Да, без трёх часов – две ставки. Большая нагрузка у тебя, – сочувственно произнёс городской учитель. – Какое же здоровье надо иметь, чтобы из года в год столько часов вести?
- А кто в центральном министерстве думает о здоровье учителя? – задал Славик риторический вопрос. – Мне ещё очень повезло: свои предметы, по диплому, веду. Три наших учительницы-русоведки, кроме уроков по русскому и литературе, ведут ещё весь английский язык, географию, изо, технологию, музыку, – объяснял Славик, энергично жестикулируя. – У каждой из них – под сорок часов.
- Разве это возможно? – удивился Никитин. – А качество преподавания не в счёт? Да и без диплома как-то… Ваше роно разрешает?
- А куда роно деваться? Им же надо школы укомплектовать кадрами. Русоведы, правда, биологию только в пятом-шестом классах ведут. Седьмой, восьмой, девятый классы ведёт специалист-совместитель – из другой сельской школы, Дологовской. Второй совместитель химию преподаёт. И тот, и другой приезжают один раз в неделю.
- Зато зарплата у вас будет достойная. Это одно из условий оптимизации. Чем меньше педколлектив, тем больше зарплата у каждого педагога.
Сельский учитель насмешливо хмыкнул и сухо ответил городскому коллеге:   
- Зарплата не ахти какая. И откуда ей хорошей быть при подушевой оплате труда?
- Извини, Славик, я не подумал, – сказал Пётр Петрович. – Если у вас всего тридцать четыре ученика в школе, то какая же наполняемость классов?
- Маленькая.
- Затое усех научуть, – поспешил сказать Михал Егорыч.
- Наши старые учителя рассказывают, что при советской власти в школе были параллели. Не могу даже представить этого, – удивлённо поднял брови Славик. – Сейчас по два ученика в классе, а то и по одному. Только в начальной школе ещё по трое-пятеро детей сидят в кабинетах.
- А из города не пробовали приглашать учителей?
- Из города в деревню опытные ехать не хотят. Нагрузка большая, а зарплата не очень. Были две молодые городские учительницы. Так они год программу обкатали и уехали. Малокомплектная сельская школа не перспективная. Молодым «расти» надо. А у нас какой «рост»?
- Молодых педагогов даже в городских школах кот наплакал, – отозвался Пётр Петрович. – Не хотят идти в школу работать.
- Конечно, ответственности много.
- Не только. Много воспитательной работы, кроме уроков. На личную жизнь времени не остаётся. А создание семьи, сам знаешь, для молодых очень важно. В молодости время упустят – останутся без семьи, как я.
- Соглашусь с тобой. Но в сельской школе специфика другая. Дети у нас в основном слабые, поэтому квалификационную категорию не повысишь. – Славик сморщился, как от большого напряжения: – Тянем в люди деревенских ребят изо всех сил, поверь. Кто ещё, если не учителя? В деревне люди живут по старинке. Мало кто из них заботится об учёбе своих детей. Смысла не видят в учёбе.
- Славик, ученики сейчас везде слабые. Звёздочки – большая редкость. В моей школе на пятьсот учеников всего шесть звёздочек. Педколлектив и администрация с них пылинки сдувают. Все олимпиады и серьёзные конкурсы на этих шести звёздочках держатся.
- У нас одна такая звёздочка была, – похвалился Славик.
- Кто? – спросила Тоня.
- Третья дочка Позёнкиных.
- Это ты про Катю? – уточнила жена.
- Во и билися Позёнкины со своёй деукой, – опередил Михал Егорыч сына. – И вучиться помогали, и на конкурсы яе подталкивали, а сидить с матерей. Средствоу-то нетути удаль ездить туды-сюды. Матерь не работаеть: негдя. Мужаки у ёй усё розныя, на уремя. Уже не деучонка, а рожаеть детёу водного за другим. Недауно шастого родила. Старшой деуке уже двадцать годоу, уторой – восемнадцатай, третьёй – пятнадцать. Добре хуть материнскай капитал прыдумали. На яго и буди жить дале и вучить двух старших деувок.
- Ну, мы же об этом и говорили, отец, что ни работы, ни денег в деревне нет. Вот ты сам к этой мысли и пришёл, – напомнил Славик.
- Добрыя усе деуки, видныя. Их и без вучёбы замуж за милую душу узяли ба, – продолжал говорить о своём старший Малеев.
- А Катя поступила учиться на маляра, – сообщил Славик.
- Куды?
- В районное училище. Индустриальное. После занятий в Шилки приезжает.
- Значится, продвинулася. Во так-то ба и нашам деукам, куды поближа, раз вучиться рвутся.
- Это разве «продвинулась»? В районных олимпиадах первые места занимала, а учится на маляра, – насупился Славик. – Ей бы в большой город ехать. Там с умной головой можно карьеру сделать.
- Тая-то карера усе чухи поотобьеть. Забудеть деука родную зямлю, – выпалил Михал Егорыч.
- Не спорьте, – остановила Тоня родственников. – Катя всё равно не смогла бы учиться в большом городе.
- Почему? Она умная девчонка. Везде приживётся, – упорствовал Славик.
- Не везде, Слав. Чтобы в большом городе жить, надо хватку городскую иметь. Деревенских девочек большой город сломает. А если выживут, то остервенеют, или покалеченными на родину уедут. В общем – жизнь насмарку. 
- Во-во, молодчина, – похвалил невестку свёкор.
- Ну, да… – неохотно согласился сельский учитель с женой. – Дальше района нигде не была. Иной жизни не знала.
- Ну и что. Зато мы, деревенские, особенные, – с гордостью сказала Тоня. – Только с небольшой западной примесью. Так, по мелочи. В основном же – русские по духу.
- Да. У больших городах усе на выкузях , – поддержал невестку Михал Егорыч. – Попрыехали к нам богачи с Москвы с шальной деньгой. Двухэтажных домоу понастроили. А кому тама жить? Сами-то живуть у Москве, а дома пустують. Тольки на лето прыезжають – недели на две. Могли ба у кого просто дом сымать на енто уремя, а не строиться.
- Они в простой хате жить не будут, – покачала головой Тоня.
- Деньги в недвижимость вложили, – подсказал Славик отцу. – Потом продадут таким же москвичам.
- Так это же наши, шилкинские, приехали. Колька Бахчеев и Димка Корозин. Рисуются, – упрекнула бывших односельчан Тоня.
- А у детстве дурни дурнями были. Я жа их помню, – сказал старик. – Никакой мозги у микитре. Тольки дралися со усеми на убой.
- Такими и остались – без мозгов. Говорят, под бандитами ходят, – поддержала невестка свёкора. – За чёрные дела и деньги шальные получают.
- Вот такие в большом городе приживаются, – подхватил Никитин. – Принципы в мегаполисе мешают.
- Ну, як ты, Пятрович, насчёт работы у нас? Ничёго не надумал? – вернулся к прежнему разговору Михал Егорыч.
Славик тут же сдержанно спросил:
- Где же Петровичу работать? Всё укомплектовано. Хотя все учителя – пенсионеры, кто на пенсии по выслуге лет, кто по возрасту, но никто уходить не собирается. Пятнадцать - двадцать тысяч всё же деньги в деревне. – Славик смерил холодным взглядом хитровато улыбающегося отца. – Какое-то уж совсем скоропалительное предложение у тебя, отец. Непродуманное, – сказал сухо.
- Опосля видно буди. Глауное – дело с места сдвинуть, – невозмутимо ответил тот.
Славик язвительно усмехнулся, тряхнув головой. Переглянулся с женой.
- Надо не потом, а сразу обдумать, – Тоня помогла мужу в споре.
- Вот именно, – поддакнул Славик. – А то сорвётся человек с насиженного места, а тут – пусто. Или что, будет в город мотаться на работу? За двадцать пять километров? – посмотрел Славик на Петра.
- Нет, конечно. Если б работа была на месте и по специальности… – вежливо отказался Никитин.
- Могу предложить физику. Это три часа, – уверенно произнёс Славик. – Математику в пятом классе. Всего девять часов. Извини, больше не могу отдать. Остальные часы надо добирать из других предметов. Возможно, директор и согласится. Ей нужен девятый учитель. Немного разгрузит русоведов. Готов вести географию, биологию, изо?
- Нет, – категорично ответил городской учитель математики.
- Ничёго, Пятрович, не тужи. Господь подмогнеть: надоумить, – обнадёжил старик.
Славик разочарованно хмыкнул:
- Старые всегда спешат.
- А на доброе дело уседа буди скорым, – не замедлил с ответом Михал Егорыч. – Так-то вотец с матерей вучили мене с братьями. Водин раз на свете живем. А даденное увовремя доброе  предложеньице, шчо прочная палка у руке: поддержить – не упадешь.
- Ты пойми, – обратился Славик к Петру Петровичу. – Нашу школу, может, вообще закроют: она совсем не выгодна государству. Восемь педагогов вместе с директором на тридцать четыре ученика. Совместители не в счёт.
- Не закроють, – нисколько не смущаясь, сказал старый сельчанин, наклонив голову к Никитину. – Во посмотришь, Пятрович. Я уседа прауду кажу.
- Тебе откуда знать? – не смолчал Славик. – Дома сидишь.
- Не закроють, – твердил Михал Егорыч.


СНОСКИ:

1. Слететь с копыльев – умереть. Копыл – короткий брусок, вставляемый в полозья саней и служащий опорой для кузова. Сани, срывающиеся с копыльев, разваливаются.
2. Помои (разг.) – жидкая или холодная похлёбка; здесь: невкусный чай.
3. Чухи отбить – помутить разум.
4. Пакостный – гадливый.
5. Хорошим чаем в некоторых деревнях называют чёрный чай. Чаще пьют настой из заготовленных трав.
6. Быть на выкузях – показать себя в чём-то лучше других, постараться в чём-то обойти другого.


Светлана Грачёва
2024 год
Воскресенск