Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 14

Графская доля Мусина-Пушкина

Глава 14. Чрезвычайные полномочия

Кабинет Министра финансов Сергея Юльевича Витте на набережной Мойки в этот хмурый октябрьский полдень напоминал командный пункт перед генеральным сражением. Свинцовый петербургский свет едва пробивался сквозь высокие окна, но электрические лампы не зажигали — Витте любил этот полумрак, в котором сухие колонки цифр на его столе казались ещё более зловещими.

Министр стоял у огромной карты железных дорог империи, заложив руки за спину. Его грузная, массивная фигура в строгом сюртуке казалась вырубленной из карельского гранита. Услышав чеканный шаг вошедшего Владимира, Витте неторопливо повернулся. На его широком, некрасивом лице с резкими чертами не было ни единой эмоции, но тяжёлый, проницательный взгляд сразу зафиксировал запечатанный костромской рапорт в руках графа.

— Садитесь, Владимир Владимирович, — глуховатый, слегка сиплый голос министра прозвучал весомо. — Плеске докладывал мне о вашем вышневолоцком ультиматуме. Выбить наличные с Полуэктова — ход хороший, кавалергардский. Но вы, я гляжу, решили не останавливаться на достигнутом и сразу запустили руку в костромской карман князей Барятинских?

Владимир неторопливо сел, сохраняя своё абсолютное тютчевское хладнокровие, и положил коленкоровую папку на край стола.

— Костромской залог Дворянского банка фактически уничтожен, Сергей Юльевич. Семьдесят тысяч десятин тайги, под которые выдано двести пятьдесят тысяч казенных рублей, безжалостно вырубаются фиктивными артелями под прикрытием местных властей. Недоимка Барятинских превысила сто тысяч, а казна держит в руках пустую скорлупу — голые пни да волостные болота. Поволжский сплавной лес уходит на нижегородские биржи, а барыши оседают на анонимных счетах.

Витте медленно подошёл к столу, опёрся на него своими крупными, узловатыми кулаками и наклонился к молодому графу:

— Мне это известно не хуже вашего, Мусин-Пушкин. Но известно ли вам, кто прикрывает этот костромской лесоповал? Сегодня утром на Госсовете ваш кузен граф Алексей Бобринский устроил мне настоящую сцену. Кричал о дворянской чести, о заслугах Барятинских. А костромской губернатор, тайный советник Леонтьев — правнук самого генералиссимуса Суворова, — уже отбил шифровку в Зимний, обвиняя Министерство финансов в разрушении поволжской торговли. Леонтьев — егермейстер Двора, у него связи в кулуарах крепче царского манифеста. Его вице-губернатор Извеков держит в кулаке все казенные палаты уезда. Они уверены, что петербургские канцелярии утрутся, как утирались последние четыре года. Вы готовы идти против суворовской крови, граф? Половина Мариинского дворца требует вашей отставки на моё имя.

Владимир встретил этот напор, не изменив ни единого мускула на лице. Столыпинская непреклонность в его глазах стала ледяной. Он выпрямил спину и заговорил тихим, но чеканным слогом:

— Перед законом Российской империи и кассой Государственного банка все сословия и фамилии равны, Сергей Юльевич. Будь ты хоть трижды правнук Суворова, но если твой вице-губернатор Извеков покрывает кражу государственного залога — это уголовный подлог. Мой род Мусиных-Пушкиных служил короне не менее ревностно, и я не позволю купеческим артелям и костромским чиновникам грабить банк под прикрытием громких титулов. Если губернатор Леонтьев дорожит честью своего великого предка, он должен первым арестовать баржи Барятинских. Если же он саботирует закон — значит, он соучастник.

Витте внимательно, долго всматривался в суровое, волевое лицо двадцатишестилетнего графа. Хладнокровие кавалергарда и хватка государственного реформатора — Витте обожал таких людей, готовых ломать сословный паразитизм ради имперского бюджета. На его жестких губах проступила редкая, тяжелая усмешка.

— Жёстко рубите, Владимир Владимирович. По-нашему, — министр резко сел в кресло, вынул из стола бланк с личным золотым грифом Министерства финансов и размашисто, со скрипом черкнул несколько строк. — Даю вам чрезвычайные полномочия. С этой минуты вы утверждаетесь главой Особой министерской ревизии по нечернозёмным губерниям. Леонтьев и Извеков обязаны оказывать вам содействие под страхом немедленного отрешения от должностей и предания суду Правительствующего Сената. Поезжайте в Кострому. Наложите казенный арест на все сплавные баржи Барятинских на Волге. Вскройте их анонимные счета. Если Извеков станет чинить препятствия — арестуйте его палаты силами корпуса жандармов.

Витте с силой припечатал к листу тяжелую министерскую печать и протянул мандат Владимиру:

— Бобринскому в Госсовете я рот закрою, это моя забота. Но вы привезите мне живые деньги или исполнительные листы на торги всех семидесяти тысяч десятин. Костромской узел должен быть затянут так, чтобы у всей придворной камарильи кости затрещали. Ступайте, граф. Экспресс до Костромы отходит вечером.

Владимир встал, чинно поклонился и принял плотный лист с чрезвычайным мандатом. Из кабинета на Мойке он выходил полномочным представителем железной воли Витте.

***

…Вечер того же дня застал Владимира в просторной казенной квартире на Адмиралтейской набережной. В комнатах пахло дорожной кожей, воском и свежими петербургскими газетами. Свинцовые сумерки за окном окончательно растворились в густой балтийской темноте, а ледяной ветер с Невы заставлял глухо стонать тяжелые оконные рамы.

Мари молча помогала мужу собирать вещи. Она не задавала лишних вопросов — выучка дочери боевого генерала Воронцова-Дашкова сказывалась в самые острые минуты. Её тонкие пальцы аккуратно укладывали в тяжелый кожаный саквояж смену белья, дорожный несессер и форменные суконные брюки Министерства финансов. На дно чемодана, прямо под казенные папки, Владимир лично положил свой старый офицерский револьвер системы Нагана — вышневолоцкий опыт подсказывал, что в костромских лесах сухой юридический язык Витте может потребовать весомого подкрепления.

— Надолго ты, Володя? — тихо спросила Мари, передавая ему плотную пачку чистых почтовых листов. — В салонах Клейнмихель сегодня только и говорили, что о твоем назначении. Катя Святополк-Мирская передала через прислугу, что считает твою поездку «личным вызовом всей семье». Она до последнего надеялась, что Алёша Бобринский заставит тебя отступить.

Владимир бережно взял Мари за руки, и его строгий, ледяной тютчевский взгляд на мгновение потеплел. Он поднес её ладони к губам.

— Казенный оброк не знает родственных чувств, Мари. Князья Барятинские должны банку сто тысяч, а губернатор Леонтьев покрывает этот грабеж. Если я останусь в Петербурге и проглочу эту обиду — грош цена моему кавалергардскому прошлому. Я еду, чтобы затянуть этот узел раз и навсегда. Витте дал мне чрезвычайный мандат Сената. Мой долг — вернуть деньги в казну, и я сделаю это, чей бы герб ни стоял на костромских усадьбах. Обо мне не беспокойся. Путилов едет со мной, его юридическая хватка стоит целого полка жандармов.

Владимир подошел к детской люльке, где мирно сопел маленький Володя, и осторожно поцеловал в лоб двухлетнего Ромку, который уже засыпал, крепко сжимая в руке деревянного кавалергардского коня. Семья — это было то единственное, ради чего стоило выдерживать любые светские бури и министерские интриги.

Ровно в восемь часов вечера карета подала к подъезду. Владимир, застегнув на все пуговицы тяжелое дорожное пальто с министерскими петлицами, в последний раз обнял жену, подхватил саквояж и шагнул в промозглую питерскую ночь.

Николаевский вокзал встретил их оглушительным свистом паровозов, густыми клубами белого пара и суетой уезжающей публики. У перрона уже под парами стоял Ярославский экспресс. На подножке вагона первого класса Владимира ждал Алексей Путилов — в дорогой собольей шубе, с неизменным папиросным мундштуком и азартным блеском в глазах.

— Ну что, Владимир Владимирович, рубикон перейден? — Путилов перехватил у носильщика тяжелую папку с костромскими ведомостями. — Проводник уже согрел купе. Костромской поезд уносит нас навстречу правнуку Суворова и вице-губернатору Извекову. Полагаю, к завтрашнему утру в Костроме будет очень жарко, несмотря на октябрьские заморозки.

Поезд вздрогнул, колеса тяжело застучали по стыкам рельсов, и перрон Николаевского вокзала вместе с блеклыми петербургскими фонарями стал медленно уплывать назад. Впереди, в густой темноте октябрьской ночи, графа Мусина-Пушкина ждала суровая, вороватая Поволжская губерния.