Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 15

Графская доля Мусина-Пушкина

Глава 15. Ночной экспресс

Ярославский экспресс ходко шёл сквозь глухую октябрьскую темень, мерно покачивая тяжёлые вагоны первого класса. За окном купе, в глубоком чернильном мраке, изредка пролетали редкие, тусклые огоньки придорожных станций да искрами рассыпался паровозный дым. В купе было натоплено; на столике в такт ходу поезда едва заметно подрагивали два стакана в массивных серебряных подстаканниках, а густой аромат крепкого чая смешивался с тонким запахом дорогого табака.

Алексей Путилов, сбросив соболью шубу и оставшись в элегантной визитке, вальяжно откинулся на бархатный диван. В руке он держал неизменный мундштук, а его проницательные глаза, отражавшие мягкий жёлтый свет керосиновой лампы, лихорадочно блестели. Владимир сидел напротив. Его дорожное пальто было аккуратно повешено на крючок, а сам граф, застёгнутый на все пуговицы строгого ведомственного сюртука, сохранял абсолютное, выверенное годами кавалергардское хладнокровие. На его коленях лежала открытая конторская книга с реестрами Нижегородской лесной биржи.

— Вы понимаете, Владимир Владимирович, что наш мандат за подписью Витте — это не просто бумага, это объявление войны? — Путилов выпустил колечко сизого дыма к потолку купе и придвинулся ближе к столику. — Губернатор Леонтьев, конечно, будет апеллировать к своей суворовской крови и писать жалобы в Зимний. Но он — фигура парадная, егермейстер, его дело — приёмы да смотры. Настоящий мозг костромского лесного синдиката — это вице-губернатор Евгений Извеков. Извеков сидит в Костроме без малого десять лет. Он знает каждую лесную делянку, каждую волостную канцелярию и каждого сплавного старосту на Волге. Именно он состряпал для Барятинских схему с фиктивными артелями.

Владимир неторопливо перевернул страницу реестра, даже не подняв глаз. Лицо его оставалось непроницаемым, как у игрока в вист, но столыпинская непреклонность сквозила в каждом движении пальцев.

— Схема Извекова рассыплется в тот самый момент, когда мы предъявим натурные акты порубок, Алексей Иванович, — ровно, без тени сомнения ответил Владимир. — Князья Барятинские заложили Дворянскому банку первосортный строевой бор. Если вместо строевого леса там остались одни пни, то это уголовное преступление — умышленное уничтожение залогового имущества казны. И покрывающий его вице-губернатор становится прямым соучастником.

Путилов коротко, тихо рассмеялся, отпив глоток остывающего чая.

— Извеков не дурак, граф. К нашему приезду на вокзале нас наверняка встретит его доверенный чиновник с приглашением на «приватный ужин» в лучшем костромском трактире. Нам будут предлагать любые цифры, любые компромиссные графики погашения недоимки — лишь бы мы не совались с ревизией на лесопильные заводы и не арестовывали баржи. Извеков попытается потянуть время, чтобы Барятинские успели сплавить последние плоты этого сезона в Нижний. А там и Волга встанет под лёд, концы в воду.

Владимир наконец закрыл книгу и поднял на Путилова свой чистый, ледяной тютчевский взгляд. В этом взгляде не было юношеского азарта — лишь холодный, математический расчёт государственного чиновника новой формации.

— Никаких ужинов и никаких компромиссов не будет, Алексей Иванович, — чеканно произнёс Владимир, и его голос перекрыл глухой стук колёс на стыках рельсов. — С вокзала мы направляемся не в гостиницу и не к губернатору. Наш первый визит — в Казенную палату, к самому Извекову. Без предупреждения. Полномочия Витте позволяют мне опечатать архивы лесного стола в ту же минуту. Мы заблокируем счета артелей до того, как они успеют перевести деньги в Москву. Если Извеков откажется подчиниться — я задействую уездное жандармское управление. Узел должен быть затянут мгновенно и намертво. Костромская клика должна понять: время, когда перед громкими титулами и связями в Госсовете закрывали глаза на воровство, безвозвратно прошло. Казна требует баланса.

Путилов несколько секунд молча всматривался в суровое, волевое лицо молодого Мусина-Пушкина, а затем удовлетворённо кивнул, туша папиросу в серебряной пепельнице.

— Блестяще, Владимир Владимирович. Юридически это безупречно. Извеков просто не успеет перепрятать дубликаты накладных. Что ж, в таком случае нам обоим стоит немного поспать. До Костромы осталось всего несколько часов, а завтрашнее утро потребует от нас предельной точности.

Владимир молча кивнул, поднялся и аккуратно поправил шторы на окне, за которым по-прежнему бушевала холодная октябрьская ночь. Ночной экспресс стремительно нёс их к берегам Волги, где имперскому закону предстояло столкнуться с вековой круговой порукой провинциальной знати.

***

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь сырой, плотный туман, пришедший с Волги, когда Ярославский экспресс с протяжным, глухим свистом наконец замер у перрона Костромского вокзала. Поезд тяжело заскрипел тормозами. Платформу мгновенно заволокли клубы горячего белого пара, сквозь которые проступали очертания приземистого деревянного здания станции, фигуры жандармов в суконных шинелях и суетливых вокзальных носильщиков.

Владимир первым спустился на обледенелый настил перрона. Костромской воздух, пропитанный запахом речной сырости, дровяного дыма и мокрой хвои, обжёг лицо. Граф поправил каракулевый воротник своего дорожного пальто и замер, сохраняя безупречную кавалергардскую выправку. Следом за ним, пряча нос в соболий воротник и поёживаясь от волжского утренника, сошёл Алексей Путилов. Провинциальный перрон жил своей обычной, неторопливой жизнью, но Путилов, как опытный столичный хищник, сразу заметил три фигуры, резко выбивавшиеся из общей вокзальной толпы.

Навстречу петербургским визитёрам, уверенно расталкивая пассажиров, шёл плотный мужчина средних лет в богатом мерлушковом пальто и круглой суконной шапке. Его холёное лицо с аккуратными бакенбардами выражало смесь чиновничьего подобострастия и провинциальной уверенности в собственной безнаказанности. За его спиной, почтительно отстав на два шага, держались уездный исправник и молодой чиновник с кожаным портфелем.

— Имею честь приветствовать в Костроме! Граф Владимир Владимирович? Алексей Иванович? — мужчина артистично, с широким размахом снял шапку, обнажая гладкую лысину, и отвесил глубокий, светский поклон. — Надворный советник Колесов, чиновник особых поручений при Его Превосходительстве губернаторе Леонтьеве. Известь о вашем выезде из столицы мы получили ещё вчера вечером по телеграфу. Вице-губернатор Евгений Евграфович Извеков лично поручил мне встретить вас со всей возможной учтивостью.

Колесов приторно улыбнулся, и его бегающие, масляные глазки попытались заглянуть в лицо Владимира. Путилов за спиной графа едва заметно и иронично хмыкнул — его дорожный прогноз сбывался с точностью до минуты.

— Евгений Евграфович покорнейше просит вас не утруждать себя казенными хлопотами с раннего утра, — продолжал Колесов, заискивающе заглядывая Владимиру в глаза. — Карета от губернатора уже подана к вокзальной площади. В лучшей нашей гостинице «Лондон» для вас полностью опечатан весь второй этаж. Тёплые номера, ванны, горячий чай — всё готово. А к двум часам дня вице-губернатор Извеков имеет честь пригласить вас на приватный обед в загородный трактир «Волга», где в узком кругу, без казенного пафоса, мы сможем обсудить все недоразумения по Дворянскому банку. Поверьте, у нас готовы прекрасные компромиссные предложения, которые полностью удовлетворят Петербург.

Владимир выслушал чиновника, не изменив ни единого мускула на лице. Его чистый, тютчевский взгляд оставался ледяным и непроницаемым. Столыпинская непреклонность, с которой он накануне ломал сопротивление Бобринского в Мариинском дворец, теперь была обращена на этого костромского посланника. Владимир даже не взглянул на протянутую руку Колесова.

— Передайте надворному советнику Извекову мою благодарность за заботу о нашем обустройстве, — чеканно и весомо произнёс Владимир. — Но мы прибыли в Кострому не для трактирных обедов и не для компромиссов. Министерство финансов не ведёт приватных разговоров с должниками и их покровителями.

Владимир неторопливо расстегнул верхнюю пуговицу пальто, извлёк из внутреннего кармана плотный пакет из веленевой бумаги с большой сургучной печатью и развернул его прямо перед носом опешившего Колесова. Золотой министерский гриф Витте тускло блеснул в утреннем тумане.

— Это чрезвычайный мандат Особой министерской ревизии, — ледяной голос Владимира заставил стоявшего сзади исправника невольно вытянуть руки по швам. — Согласно воле министра Витте, все казенные палаты и лесные столы губернии с этой минуты переходят под мой прямой контроль. Приказываю: карету направить не к гостинице, а прямо к зданию Казенной палаты. Исправнику — немедленно выделить конвойных жандармов для опечатывания архива сплавного стола. Если через полчаса ключи от реестров лесных артелей Барятинских не будут лежать на моем столе, я объявлю вице-губернатора Извекова соучастником уголовного подлога с отстранением от должности силами корпуса жандармов.

Колесов побледнел. Его масляная улыбка мгновенно сползла с лица, а руки с зажатой суконной шапкой мелко задрожали. Он перевёл растерянный взгляд на Путилова, но Алексей Иванович лишь азартно улыбнулся и демонстративно зажёг новую папиросу, давая понять, что столичные гости шутить не намерены. Костромской лесной синдикат, привыкший годами откупаться от петербургских ревизоров, впервые столкнулся с ледяной машиной имперского закона.

— Извольте... извольте исполнять, граф, — заикаясь, вытолкнул из себя Колесов, пятясь назад к выходу с перрона. — Карета... карета сию минуту будет готова.

Владимир аккуратно свернул мандат Витте, застегнул пальто и уверенным, твёрдым шагом пошёл сквозь расступающуюся толпу к вокзальной площади. Наступало время штурма Костромской казенной палаты, и узел вокруг всей поволжской клики стягивался с беспощадной, механической быстротой.

***

Карета вице-губернатора, тяжело поскрипывая на ухабах, вихрем пронеслась по мощёной Сусанинской площади и замерла у массивного двухэтажного здания Костромской казенной палаты. Из-под копыт четвёрки вороных во все стороны полетела жидкая грязь вперемешку с октябрьской изморозью. Владимир первым ступил на гранитное крыльцо, не дожидаясь, пока лакей распахнет дверцу. За ним, едва успевая и на ходу поправляя соболью шубу, почти бежал Алексей Путилов. Перепуганный надворный советник Колесов и уездный исправник с четырьмя жандармами замыкали шествие, создавая на входе ненужную, паническую суету.

Двери палаты распахнулись с грохотом. В длинных коридорах, пропахших казенным сургучом, махоркой и сырыми шинелями, в этот утренний час царила привычная сонная тишина. Столоначальники и писцы в потрепанных вицмундирах лениво перелистывали архивные тетради. Но появление столичного графа с вооружённым конвоем мгновенно взорвало этот провинциальный покой.

— Смирно! Обер-офицер ревизии Министерства финансов! — зычно рявкнул исправник, и в коридорах испуганно захлопали двери.

Владимир шёл стремительно, сохраняя свое ледяное кавалергардское хладнокровие. Его столыпинская непреклонность сейчас действовала на костромских чиновников сильнее любого министерского циркуляра. Он без стука рванул тяжелую дубовую дверь с табличкой «Лесной стол. Заведующий производством».

В просторном кабинете, заваленном картами Поволжья и пухлыми папками, за столом сидел плотный, лысеющий мужчина с окладистой бородой и бегающими, как у затравленного зверька, глазами. Это был коллежский советник Извеков — родной брат вице-губернатора и главный управляющий фиктивными артелями князей Барятинских. Перед ним на полу стояла железная корзина, в которой прямо сейчас, распространяя едкий дым, догорала стопка ведомостей Нижегородской лесной биржи. Извеков судорожно пытался запихать в кожаный портфель оставшиеся дубликаты накладных.

— Прекратить уничтожение казенных документов! — чеканно и весомо произнес Владимир, вырастая перед столом чиновника. Его взгляд, холодный и чистый, казалось, насквозь прошил Извекова. — Жандармы, взять портфель. Огонь потушить.

Один из жандармов ловко оттолкнул Извекова от корзины и накрыл пламя суконной шинелью, а исправник вырвал из рук онемевшего заведующего раздутый кожаный баул.

— Да как вы смеете?! Вы знаете, кто я? — наконец обрел голос Извеков, багровея от ярости и пятясь к окну. — Мой брат — вице-губернатор! Губернатор Леонтьев сотрёт вас в порошок! Это самоуправство! Вы не имеете права вскрывать сейфы без предписания Костромского окружного суда!

Владимир неторопливо извлек из внутреннего кармана мандат с золотым грифом Витте и плашмя бросил его на заваленный бумагами стол.

— Вот моё право, коллежский советник. Чрезвычайные полномочия Особой ревизии Сената. Согласно воле министра финансов, вы отстранены от должности с этой секунды. Исправник, задержите господина Извекова до выяснения всех обстоятельств уголовного подлога.

Путилов тем временем уже хозяйничал у массивного несгораемого шкафа системы «Миллер». На его лице играла та самая азартная, хищная улыбка, с которой он накануне заказывал стерлядь в «Кюба». Словно заправский взломщик, Алексей Иванович ловко перебирал связку ключей, отобранную у писца, и через мгновение тяжелая железная дверца сейфа со скрипом поддалась.

— Какая прелесть, Владимир Владимирович! — Путилов с торжеством вытащил на свет божий толстую тетрадь в синем переплете. — Извеков-младший оказался на редкость аккуратным казначеем. Вот они, подлинные накладные сплавных барж Барятинских за последние три года. И — какое совпадение! — здесь чёрным по белому прописаны суммы «отступных», которые ежемесячно переводились на личный счет... кого бы вы думали? Супруги господина вице-губернатора Извекова! И подписи уездного лесничего об отсутствии порубок — сплошь липа. Весь строевой бор, заложенный в Дворянском банке под четверть миллиона, продан нижегородским купцам. Казна держала в руках пустоту.

Владимир взял синюю тетрадь, бегло пролистал чеканные колонки цифр и аккуратно закрыл её. Его лицо не изменило ни единого мускула. Костромской лесной синдикат, державший в страхе всё Поволжье под прикрытием губернаторского авторитета, был разгромлен за двадцать минут. Мудрость старого тестя Воронцова-Дашкова оправдалась: чистая юриспруденция и железный мандат Витте ломали любую круговую поруку.

— Опечатать все шкафы и столы лесного стола, — приказал Владимир исправнику. — Накладные и реестры изъять под протокол. Колесов! В карету. Наш следующий визит — в резиденцию губернатора Леонтьева. Пора показать правнуку Суворова, как его подчиненные берегут дворянскую честь и государственные рубли.

Владимир круто повернулся и вышел из разгромленного кабинета Казенной палаты. Шаги его эхом отдавались в притихших коридорах. Первая фаза операции была завершена, но впереди оставался самый тяжелый разговор — с хозяином губернии, егермейстером Двора, который явно не собирался сдавать свои позиции без боя.

***

На широком мраморном крыльце Казенной палаты, где сырой волжский ветер мгновенно рвал из рук полы пальто, Владимира уже ждали. Туман над Волгой немного рассеялся, и в блёклом свете октябрьского дня фигура вице-губернатора, действительного статского советника Евгения Евграфовича Извекова, казалась высеченной из камня.

Ему было под пятьдесят. Одетый в безупречное суконное пальто с дорогим бобровым воротником и генеральскими петлицами Министерства внутренних дел, он стоял опираясь на трость с набалдашником из тёмного серебра. Его лицо, породистое, с холёными седыми усами и холодными глазами опытного царедворца, дышало сдерживаемой, яростной спесью. За его спиной замерли двое личных адъютантов.

Когда Владимир и Путилов, сопровождаемые конвоем с синей тетрадью улик, вышли на крыльцо, Извеков-старший сделал шаг вперёд. Его трость с сухим стуком ударилась о гранитную плиту.

— Граф Мусин-Пушкин! — голос вице-губернатора прозвучал густо, с присвистом, раскатываясь по притихшей площади. — Вы переступили черту. Разгромить казенные столы, арестовать моего родного брата, заслуженного чиновника империи, словно уличного вора? Это не ревизия, это разбой столичного выскочки, возомнившего себя хозяином Поволжья!

Владимир остановился на верхней ступени, сохраняя своё абсолютное, ледяное кавалергардское хладнокровие. Его столыпинская непреклонность и чистый тютчевский взгляд делали его фигуру монолитной на фоне бушующего за спиной ветра. Он даже не потянулся к пуговицам пальто, спокойно глядя на чиновника сверху вниз.

— Ваш брат, действительный статский советник, прямо сейчас даёт показания уездному исправнику, — ровно, без тени эмоций ответил Владимир. — Он обкрадывал Государственный банк, списывая вековой бор Барятинских под фиктивные артели, пока деньги уходили на счета вашей супруги. Это не разбой, Извеков. Это закон Российской империи, перед которым ваши генеральские петлицы не стоят и ломаного гроша.

Извеков сорвался на шаг вверх по ступеням, его лицо пошло багровыми пятнами, а рука в лайковой перчатке судорожно сжала серебряный набалдашник трости.

— Мальчишка! — прошипел вице-губернатор, наклоняясь к самому лицу Владимира. — Вы думаете, мандат Витте спасёт вас в Петербурге? Да ваш собственный кузен, граф Алексей Бобринский, сотрет вас в порошок на первом же заседании Государственного совета! Он уже извещён о вашем самоуправстве. Я требую, чтобы вы немедленно вернули изъятые реестры, освободили моего брата и покинули Кострому вечерним поездом. В противном случае... дворянская честь не позволит мне терпеть это оскорбление. Мои секунданты найдут вас в гостинице «Лондон» через час. Я заставлю вас ответить за этот позор у барьера!

Алексей Путилов за спиной Владимира азартно прищурился и поправил шляпу, явно наслаждаясь масштабом светской катастрофы, но сам Владимир даже не повёл бровью. В его глазах отражался серый, ледяной блеск волжской воды.

— Дуэль, Евгений Евграфович? — Владимир сделал едва заметный шаг вперёд, вынуждая вице-губернатора отступить на ступень вниз. — Вы путаете Костромскую казенную палату с гвардейским манежем. Кавалергардское хладнокровие позволяет мне не обращать внимания на салонные жесты чиновников, попавшихся на банальной краже леса. Чей бы кузен ни стоял за вашей спиной — будь то Бобринский или сам Святополк-Мирский, — закон короны равен для всех. Если ваши секунданты явятся в «Лондон», их встретит не мой представитель, а начальник уездного жандармского управления с ордером на ваш личный арест по статье о соучастии в государственном подлоге.

Владимир неторопливо спустился по ступеням, практически оттеснив онемевшего от такой дерзости Извекова к карете.

— Ваше время вышло, — чеканно и весомо бросил Владимир, открывая дверцу экипажа. — Мы едем к губернатору Леонтьеву. И советую вам молиться, чтобы правнук Суворова захотел покрывать ваши лесные барыши после того, как увидит подписи вашей жены на этих накладных. Колесов, садитесь. В резиденцию!

Карета рванула с места, обдав застывшего на крыльце вице-губернатора Извекова фонтаном грязной осенней жижи. Поединок с костромской верхушкой переходил на уровень высшей губернской власти.

***

Губернаторский дом встретил петербургских визитёров обманчивой, чопорной тишиной. Огромный белый особняк эпохи классицизма, высившийся над Волгой, казался оплотом нерушимой имперской власти. Но внутри уже вовсю полыхал чиновничий пожар: адъютанты Извекова явно успели добежать первыми и предупредить патрона.

Тайный советник Иван Михайлович Леонтьев принимал Владимира и Путилова в своём парадном кабинете под огромным, во всю стену, портретом своего великого прадеда — генералиссимуса Суворова. Губернатору шёл пятьдесят первый год. Одетый в безупречный мундир егермейстера Двора с Андреевской лентой, он стоял у окна, заложив руки за спину. Его лицо с резким, «суворовским» носом и проницательными глазами было бледным от сдерживаемого гнева.

— Граф Мусин-Пушкин, — Леонтьев повернулся медленно, чеканя каждое слово. — Извеков только что прислал нарочного. То, что вы устроили в Казенной палате — это не ревизия. Это публичное оскорбление всей костромской администрации! Арестовать брата моего вице-губернатора? Вскрывать сейфы без ведома окружного суда? Мой прадед Александр Васильевич учил побеждать врагов Отечества, а не устраивать полицейский террор против честных чиновников и благородных фамилий ради ведомостей Дворянского банка! Ваш кузен Алексей Бобринский из Петербурга уже шлёт мне депеши. Я требую объяснений!

Владимир шагнул к столу, сохраняя свое неизменное, ледяное кавалергардское хладнокровие. На его лице не дрогнул ни один мускул. Его столыпинская непреклонность сейчас была сокрушительной. Он молча положил перед губернатором синюю тетрадь Извекова-младшего, а поверх неё — чрезвычайный мандат Витте.

— Объяснения лежат перед вами, Иван Михайлович, — ровно и весомо произнёс Владимир. — Мой род Мусиных-Пушкиных служил России не менее ревностно, чем ваш. И именно поэтому я не позволю провинциальной клике прикрываться именем великого Суворова, совершая банальное уголовное преступление. В этой синей тетради — подлинные накладные. Князья Барятинские заложили банку пустую скорлупу, а вековой строевой лес безбожно пилился и сплавлялся фиктивными артелями. Барыши шли прямиком на личный счёт жены вашего вице-губернатора Извекова. Его брат покрывал это из своего кабинета, сжигая архивы при нашем появлении.

Леонтьев на секунду замер. Его взгляд упал на раскрытую страницу тетради, где Путилов уже услужливо подчеркнул карандашом даты и суммы банковских переводов на фамилию Извековой. Губернатор заметно побледнел. Породистый суворовский нос словно заострился ещё сильнее.

— Это... это немыслимо, — глухо вытолкнул из себя Леонтьев, тяжело опускаясь в кресло. — Извеков уверял меня, что всё это временные трудности лесной биржи...

— Извеков лгал вам, Ваше Превосходительство, — Владимир жёстко зафиксировал победу, опёршись ладонями о край стола. — Он втянул вашу губернию в государственную растрату на четверть миллиона рублей. Если вы прямо сейчас не подпишете приказ об аресте всех сплавных барж Барятинских на Волге и не отстраните Извекова-старшего от должности, этот мандат Сергея Юльевича Витте пойдёт в ход в полном объёме. И завтра утром рапорт о том, что егермейстер Леонтьев покрывает лесных воров, будет лежать на столе у Государя. Чистота суворовского имени, Иван Михайлович, требует от вас не светских депеш Бобринскому, а немедленного исполнения казенного закона.

Кабинет погрузился в звенящую, абсолютную тишину. Было слышно, как за окном кричат волжские чайки и шумит холодный прибрежный ветер. Губернатор Леонтьев долго смотрел на портрет великого предка, а затем его рука, мелко дрожа, потянулась к серебряному прибору с чернилами. Костромской узел, завязанный придворной камарильей, лопнул под ледяным натиском казенного устава короны.

***

В номерах лучшей костромской гостиницы «Лондон» пахло старым дубовым паркетом, пчелиным воском и дорогим табаком. Октябрьский вечер за окнами окончательно утонул в густом, ледяном тумане, поднявшемся с Волги. Снизу, из ресторанного зала, доносились глухие, приглушённые звуки цыганского романса и звон хрустальной посуды, но на втором этаже, полностью опечатанном по приказу напуганного губернатора, царила строгая рабочая тишина.

Алексей Путилов, сбросив суконную визитку и оставшись в шёлковом жилете, азартно мерил шагами просторную гостиную. На круглом столе, рядом с остывающим самоваром, высилась стопка изъятых лесных реестров. Владимир сидел у камина. Его форменный сюртук Министерства финансов был безупречно застёгнут, а на коленях лежала чистая тетрадь, в которую он своим чётким, кавалергардским почерком набрасывал итоговый рапорт на имя Сергея Юльевича Витте. В его глазах, отражавших багровые языки пламени, по-прежнему читалось то самое ледяное тютчевское хладнокровие, которое сегодня сломало хребет костромской бюрократии.

— Это чистая победа, Владимир Владимирович! — Путилов остановился у стола и с силой хлопнул ладонью по синей тетради Извекова. — Леонтьев уже разослал циркуляры уездным исправникам. Сплав леса Барятинских полностью блокирован от Кинешмы до Нижнего Новгорода. Сто тысяч недоимки князьям придётся выкладывать живыми деньгами, иначе в январе их семьдесят тысяч десятин уйдут с молотка на публичных торгах. Извеков-старший сегодня вечером подал прошение об отставке «по болезни». Костромской лесной синдикат перестал существовать за один день.

Владимир неторопливо отложил перо и посмотрел на Путилова своим чистым, волевым взглядом. Столыпинская непреклонность в его осанке делала его фигуру монолитной.

— Дело ещё не закончено, Алексей Иванович. Мы взяли бумаги и напугали губернатора. Но Барятинские сейчас в Петербурге, и их связи в Государственном совете никуда не делись. Мой кузен Алексей Бобринский не простит нам этого разгрома. Настоящая буря поднимется, когда мы вернемся на Мойку.

В дверь номера коротко и конфиденциально постучали. На пороге появился перепуганный коридорный, держа на серебряном подносе узкий запечатанный конверт.

— Ваше Благородие, из почтово-телеграфной конторы... Срочная, шифрованная, из Санкт-Петербурга. Велено вручить лично в руки.

Владимир поднялся, сохраняя внешнее спокойствие, взял конверт и сломал сургучную печать. Это была шифровка от Мари, отправленная через доверенного чиновника Кредитной канцелярии. Наш герой быстро пробежал глазами расшифрованные строки, и его брови едва заметно сошлись к переносице.

«Володя. Извеков успел отбить телеграмму в столицу перед своим арестом. В салоне Клейнмихель сегодня днём собралась вся придворная камарилья. Бобринский официально обратился к Председателю Государственного совета с требованием назначить Сенатское расследование против „самоуправства чиновников Витте“. Катя Святополк-Мирская устроила истерику в Аничковом дворце, пытаясь дойти до Императрицы. Отец просит тебя не задерживаться в Костроме ни на час. Витте держит удар, но ему нужны подлинные документы на столе первым же утренним поездом. Возвращайся. Мари».

Путилов внимательно следил за лицом графа.

— Плохие новости из столицы, Владимир Владимирович? Светская обсервация началась?

Владимир аккуратно опустил шифровку в огонь камина и дождался, пока бумага превратится в серый пепел. На его губах появилась редкая, холодная и уверенная усмешка человека, который твёрдо знает вес казенного закона короны.

— Костромские князья задействовали тяжелую артиллерию, Алексей Иванович. Мой кузен Бобринский пытается раздуть из дела Барятинских политический заговор против дворянского сословия. Наш поезд до Петербурга отходит через два часа. Собирайте реестры. Мы привезем Витте такие доказательства воровства, против которых бессильны любые истерики в Аничковом дворце. Наш оброк перед казначейством выполнен честно. Пора возвращаться на Адмиралтейскую набережную и принимать этот бой на высшем уровне.

Владимир решительно подхватил свой тяжелый кожаный саквояж, в котором теперь лежала судьба всей поволжской элиты. Костромской дебют молодого графа Мусина-Пушкина завершился полной капитуляцией местной власти, и теперь экспресс нес его обратно в имперскую столицу — навстречу главному экзамену перед высочайшим утверждением.