Страсть и фамильярность

«Время, которое у нас есть, —
это деньги, которых у нас нет».
«ДВЕНАДЦАТЬ СТУЛЬЕВ»

Вечером два гиляка перебирали ягоду — бруснику. Один из них, наслюнявив грязный палец, листал журнал «Сельская жизнь» еще тех, далеких, времен издания. Гилякам очень хотелось знать, не случился ли где социализм-коммунизм. А если случился, то сколько будут выдавать по потребностям? У них вместе с приближающимися холодами эти самые потребности кратно возрастали. Они пережили плохое, не очень сытное лето, и земля плохо рожала: видно, провинился их народ. Но вот ответа они так в журнале и не нашли. Может потому, что читать не научились? Или их больше привлекали диковинные картинки в черно-белом цвете и весьма уже притухшие за долгие лета.

***
Гиляки, конечно, не носили финской обуви, но и в своей, из нерпичьей кожи, чувствовали себя очень даже комфортно. Нашли они в этом журнале диковинную птицу и подумали, что это и есть птица счастья. Она была не похожа ни на чайку, ни на рябчика, ни даже на чудо родного леса — глухаря. Хлебнув местного алкогольного творчества, они поделились своими впечатлениями и, стараясь быть убедительными, знакомили своих собратьев, называя ту птицу — павлина — птицей счастья. 

***
В это же время двое студентов сидели в читальном зале библиотеки и, взяв паузу, пытались уяснить, что есть фарцовка. Это понятие стало очень обсуждаемым, и им тоже хотелось финской обуви, а взять ее можно было только у этих самых фарцовщиков. Плохо, что фабрика «Скороход» потеряла свою актуальность, и от нее один развод в головах. Это было, конечно, во вред их убежденности, ведь из постановлений пленумов и конференций было абсолютно понятно, что «фарцовка» — запрещенное в СССР сленговое название спекуляции малодоступными или совсем недоступными дефицитными товарами. Получалось, что все это — из сферы торговли, но примером всей этой фарцовки был не торгаш, а живущий с ними в одном общежитии студент-химик.

Звали его Миша, он был красив, статен, красноречив и убедителен. Держался аристократом, хотя по слухам был откуда-то совсем с края земли, что рядом со стойбищами гиляков. Но этого никто не видел: он умел держаться в студенческом общежитии как на дипломатическом приеме во дворце переговоров.

Он всегда был как павлин в брачном наряде. Его аристократизм и самооценка были так высоки, что в студенческой столовой, когда он алюминиевой ложкой ел борщ, умел выбрать весь лук, при этом брезгливо и аристократично морща нос. У него и с учебой все было в порядке, и с фарцовкой; имел он даже свой слоган: «Деньги всегда пахнут раем». И до денег юноша был жаден и ненасытен, умел торговаться, убеждая, что его роль лишь только в том, чтобы облагодетельствовать и сеять вокруг радость. При всем этом огромном счастье у него была одна проблема, которую он старался скрывать, но она то тут, то там грубо напоминала о себе. Проблема была в фамилии — ее смысле и даже размере. По паспорту он значился как Ослов-Кобылянский. Это тянулось откуда-то издалека, еще из той лохматой,дореволюционной России, когда разрешение на двойную фамилию выдавал только царь.

Ему, конечно, хотелось все это потерять в биографии и явить себя миру в новом свете. А вот в деканате такой фамилии были очень рады, считая, что он продолжатель традиций великих русских химиков с двойными фамилиями. Потому к нему старались относиться внимательно. Он же на ответственные лабораторные всегда приходил с флакончиком хорошего парфюма, и химички эти запахи расщепляли на молекулы. И в деканате все время тянули со справкой на смену фамилии, да и сам Михаил был в затруднении — не выходило придумать что-то яркое, под стать своей персоне. То ему хотелось быть Победоносцевым, а то вдруг Рюриковичем. Затем это уже казалось немодным... Вот так он и блуждал, придумывая для себя родословную, напрочь отказавшись от прошлых поколений. Родословную он хотел для себя и модную, и актуальную.

***
В остальном дела ладились. Когда он, набриолиненый, шел триумфальной походкой, а весеннее солнышко отражалось в его золотой куртке «Ferrari» и стильных очках как у Сильвестра, встречные барышни восторженно оборачивались и хохотали, демонстрируя свою зрелость и доступность. Тот умело расшаркивался и не оставался без внимания. Все, кто его окружал — и девочки, и мальчики — были тем самым товарным рынком, на котором он денно и нощно трудился. Где же этот уже отформатированный спекулянт брал джинсовые юбки и сарафаны, нижнее белье, траузера и тому подобное, оставалось тайной за семью печатями.

Работу он практиковал только под заказ, демонстрируя тряпки в красивых цветных, но уже потрепанных руками журналах мод. Он кормил разных дурочек картинками, а они его за это любили бесплатно и без умысла, как и положено членам самой большой союзной организации отличников и передовиков учебы и производства. А он, как белый кот на черной крыше, грел бока и набирался опыта, вот только с фамилией ему чуть не свезло. В большом черном тубусе он таскал плакаты всех групп, которые были на слуху, скатав в один рулон и Брюса Ли, и Битлов, и Аббу. Плакаты эти шли по цене ювелирных украшений, тех, что из-под прилавка, да еще и по блатной рекомендации. Если же у него кто-то выклянчивал в долг или платил по частям, то сразу становился ему обязанным.

И в конечном итоге не только переплачивал, но и выполнял всякие мелкие поручения. Главное, эти должники его рекомендовали третьим лицам. А девочек, конечно, все это впечатляло.

***
Время то уже было переходное. Оно стремилось к свободному рынку, что и называлось перестройкой. А Миша уже давно перестроился и двигался вперед в своих финских ботинках-скороходах на наборном скошенном каблучке. Теперь он перестал выбирать расквашенный лук из борща и брезгливо облизывать пальцы. Он стал питаться где-то в других местах. Отблески его очков блестели где-то в отдалении от общежития, и на учебе он стал появляться редко. Это гиляки пытались дознаться, сколько им отвалят по потребностям, а он удовлетворял свои потребности в новых товарно-денежных отношениях и был весьма успешен. Михаил теперь стал торговым консультантом на рынке музыкальной и, конечно, видеоаппаратуры заграничной «выпечки». Он открыл магазин и порой даже сам стоял за прилавком, нарядный и обязательно в белом шарфике поверх пиджака, что, конечно, впечатляло дикого советского потребителя. А вот фамилия оставалась та же, и демонстрировать ее во всяких там бумажках приходилось все чаще, а кто-то еще имел привычку переспрашивать:

— А вы Осло;в или О;слов, и что означает Кобылянский?

Это его угнетало. А кругом уже были личности с уважаемыми фамилиями и еврейскими корнями. И он присматривался к этому, пытаясь вникнуть в разницу между Ростроповичем и Абрамовичем. При всем этом Михаил накапливал капитал, и у него это получалось. Но, как и бывает, того, что уже пришло, было как-то мало, очень хотелось еще больше. Миша был завистлив и даже не пытался это скрывать. Он считал это современным достоинством. Только вот наследие мрачного царского режима ему очень мешало. Может в то время его предки и не были голодными, но что жили в сумрачное время — это точно. Зато он теперь ясно понимал, кого можно отпихнуть, а кого взять под локоток. Кому-то пообещать взятку и не дать, а с кем-то ни-ни так поступить.
 
***
Но бессовестное время неумолимо наполняло рынок избытком заморского хлама. Работа перестала давать старые выручки. Михаил решил перейти в торговлю камешками из Якутии и с Урала. Действовал он с присущей ему осторожностью, тщательно просчитывая каждый ход. И первые ставки его были минимальными. Теперь он блистал трехкаратным алмазом на мизинце. Камень производил неизгладимое впечатление, особенно на слабый пол.

Мужчина поигрывал в рулетку и проигрывал, но, как потом выяснилось, он там был учредителем, и потому куражил, даже если и проигрывал. Иногда демонстративно выигрывал, и эти выигрыши были показными для тех, кто верил в большое и безгрешное счастье, а таких в то время было большинство. Вот с них Михаил и кормился, но по природной осторожности и хитрости пока не откусывал то, что был не в состоянии проглотить. Но бывает, как известно, и на старуху проруха.

Однажды такое случилось. Он понадеялся отсидеться в черной комнате темным котом из расчета, что его не найдут после того, как кинул гонца с малышевскими изумрудами. Тот гонец показался ему совсем беспризорным и полным лохом. Тогда алчность победила. А дальше все было хоть не трагично, но весьма печально — ему преподнесли урок. Нашли его какие-то дикие люди, взлохматили прическу, растоптали очки, те, что как у Сильвестра, а белым шарфиком заткнули рот, когда прилаживали паяльник в одно место. Миша отдал все, да еще и большой штраф. Стало понятно, что надо или не рисковать больше, или обустраиваться по-другому.

Он выбрал второй вариант и принялся химичить вокруг и по-крупному, собрав вокруг себя бригаду диких отморозков, которым было все равно — что подтаскивать, что оттаскивать. И обходились они не очень затратно, что для Миши было аргументом. Его отморозки очень старались. В несколько заходов перебили многих неугодных, но по тем, что с паяльником, ответили, что они спросили по понятиям. Так Михаил Ослов-Кобылянский на глазах вырос из навозного жука в монстра-людоеда. Знаменитым химиком-органиком он так и не стал. Зато теперь сам себе нарезал потребности, а что там думали гиляки — это их гиляцкое дело.

По слухам, у него даже объект привязанности появился, и, хотя она была несколько старше его, но зато совершенно эксклюзивная. Облик ее примерно соответствовал национальности, которую можно было смутно определить, как азиатскую: стройная, высокая, возможно когда-то брюнетка, но совершенно замаскированная теперь в красно-рыжие тона. Глаза у нее были очень темные, а губы — ярко-красные. Все это делало ее образ очень энергичным, чему соответствовал и стиль в одежде: красная кожаная куртка и обтягивающие джинсы фирмы Lee со здоровенными медными пуговицами на гульфике. Рубашка тоже Lee.

Штаны и рубашку разделяла полоска ярко-красного ремешка. А выдавала ее речь: она хоть и была нарочито-грамотная, но какая-то подземная. Опять же по слухам, она была с Филиппин, прибыла к нашим берегам когда-то как жертва кораблекрушения, и наши приняли ее, как беглянку от режима. И даже какое-то время ее подозревали в сотрудничестве с ЦРУ. Звали эту личность Мария-Виолетта, а Мишу она окрестила Мигелем Хосе. И ему, похоже, это нравилось. Она металась по городу и пригородам за рулем желтой иномарки, и их теперь часто видели вместе.

Он же к этому времени нашел еще одну точку приложения своих способностей. Для содержания своей банды дикарей он создал сеть интим-досуга с широкой рекламой услуг в средствах массовой информации. В самом начале дело осложнилось тем, что МВД упорно стремилось сделать эту сеть источником оперативной информации, да опять же иметь с нее навар. Но постепенно все как-то утряслось. Дикари были очень довольны этим досугом. Они щупали проституток и пользовались их услугами на правах защитников. А то и клиентов проверяли на «бздю», но сильно не борзели. Они-то и принесли тему с наркотиками. «Мигель Хосе» сначала как-то смущался, но потом создал схему и встроился в наркотрафик. У него опять все получилось, и он уже на официальных рельсах пытался обозваться Мигелем Хосе, но кто-то ему сказал, что имя Хосе соответствует древнееврейскому имени Иосиф. Ему вдруг захотелось от евреев отстраниться, и скорее всего — по политическим мотивам, которые он отслеживал в историческом конфликте между арабами и еврейским государством.

Ни в своих корнях, ни в родине он так и не мог определиться, хотя он явно стремился к статусу человека мира и иным себя не представлял. А что касается так называемой малой родины, то он открыто заявлял, что такой вовсе не имеет. Мужчина всегда старался прикрыть пальчиком в паспорте место рождения, ведь такое место было у каждого живущего. У него же оно было на самом деле где-то у того гиляцкого берега. А национальность у него была записана «русский», и этого теперь он тоже стеснялся.

***
Они со спутницей и единомышленницей купили себе бунгало на тайском берегу и холодные месяцы проживали там. Мария-Виолетта на том берегу была как у себя дома, везде ее встречали и понимали. А он — новоявленный олигарх — валялся на пляже и наслаждался всем, до чего мог дотянуться. И таким, ему казалось, был весь мир. Это и представлялось ему родиной: когда тепло, сытно и благоустроенно. Видно, гиляки такие ответы искали в журнале «Сельская жизнь», представляя себя в свершившемся коммунизме.

Одна беда — тут было не заработать, чтобы стяжать капитал, а можно было только тратить. А вот, чтобы уходило больше, чем приходило, было противно Михаилу-Хосе и гладкотелой Марии-Виолетте. Они очень не любили такую формулу жизни, потому возвращались и зарабатывали больше и больше, обходя все законы и правила. Оттуда они тянули за собой порнографию и наркоту, считая при этом, что делают счастливым угнетенное население для них уже совсем чужой страны. А весь гешефт Мария-Виолетта ловко и с большой выгодой гнала в теплые страны, при этом все деньги называла странно — шевелюшками. И там прибавлялось. Так проходил сезон за сезоном, а вообще для них это было круглое лето, не то, что там, у гиляков.
 
Но тут взбунтовались дикари: он случайно узнал, что они между собой зовут его Кобылой, а его спутницу — Коблом. Банда требовала для себя больше дивидендов. Надо было менять крышу, и он пошел ее искать в МВД. Он потерял нюх, и плохо понимал, чем это может грозить.

Занавес дали, когда он пытался отжать деньги за 400 тонн электротехнической меди. Весенним утром его взорвали в джипе. Убийство было выполнено на хорошем профессиональном уровне, а в качестве детонатора использовали гранату, имеющуюся на вооружении исключительно в спецподразделениях.

Тем утром вместе с ним упокоили и трех милицейских охранников. Все то мясо разбросало метров на 400. Мария-Виолетта при помощи непонятных сил наскребла остатков и совершила, казалось, вообще невозможное — запаковала все в цинковый ящик и отправила это по своему адресу. Наверное, была договоренность между ЦРУ и КГБ, ведь это было время, когда блистала комедия Гайдая «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди».

Груз, конечно, пришел к теплым берегам, что с пальмами и коктейлями, ведь она точно знала, где ему хорошо; а где хорошо, там и родина. Тут все содержимое ящика и спалили на газовых горелках. А на ящике колумбария, конечно же, со слов Марии-Виолетты выскребли лишь «Хум ар». Такое не водится у гиляцких берегов, но там, где водится, зовется осел. Там где-то и было сказано:

«Чем ниже человек душой,
Тем выше задирает нос,
Он носом тянется туда,
Куда душою не дорос».

Омар Хайям.