Виза на бессердечии, или памятка Носителям креста

ВИЗА НА БЕССЕРДЕЧИИ, или НЕКОТОРЫЕ ВАЖНЫЕ МОМЕНТЫ КОТОРЫЕ НАДО ЗНАТЬ ВСЕМ БУДУЩИМ НОСИТЕЛЯМ КРЕСТА

«Уважаемый, мы все понимаем, но у нас еще похороны!» –  тоном, словно претензию высказывал, говорил мне, сыну попросившему еще только один последний раз обнять свою маму, здоровый, аж лоснящийся весь, лет под сорок детина, могильщик.

Конечно, можно было бы сказать это, подобрав другие человеческие слова, или хотя бы изобразить сочувствующий тон. Можно было бы, -- конечно можно, можно было бы даже потратить/найти на это еще несколько «лишних» добрых слов. Может эти две секунды их опоздания на следующее захоронение были бы так же дороги тем, прощающимся с близким человеком родственникам как они дороги мне сейчас?!

Такое фамильярно, пренебрежительное отношение к сыновьему горю, от такого же сына только, наверно, еще живой своей матери, слышал моя мама в качестве последних напутствий от этой, десятилетия окружающей нас людской социо-вселенной. Она уходила от этого мира навсегда, а я оставался еще здесь, чтобы оставить в нем после себя – одну только правду, чтобы, может, хоть этим, хоть так попытаться сделать его – хоть чуточку лучше и чище!

Да, мне было так важно именно сейчас целовать, обнимать ее, говорить самые нежные теплые слова -- мне было это важно, наверно, более чем кому-либо другому, хотя я вот лишь сейчас только по настоящему и осознал – почему!

Это страшная болезнь, когда твой самый дорогой тебе на свете человек вдруг становится зависим от окружающих в обеспечении тех бытовых физиологических потребностей (а ведь еще есть потребность в психологическом комфорте, социализации, реабилитации и т. д.) без которых он самостоятельно прожить уже не сможет. И вся эта забота по поддержанию жизнедеятельности мамы легла теперь на меня одного! Ни родственники, ни друзья, ни знакомые нам в этом не помогали!

 Помогали только накопленные мной и приготовленные на покупку комнаты в Подмосковном Ногинске (вся моя жизнь уже крутилась в Москве, и я уже запланировал в ближайшие месяцы наконец поближе к ней перебраться) деньги. Но они когда-то ведь кончаться – и что будет тогда с больной матерью?! Поэтому мне нужно было еще и продолжать ездить в Москву на работу – сутки работал, на трое приезжал домой к маме. Первое время в этот день моего отсутствия к маме приходила наша родственница, которой, впрочем, я давал за это деньги, и она брала их совершенно естественно -- как самый обычный чужой человек.

В общем нагрузка и психологическая (горе, понимание общего безразличия людей к нему), и физическая (уход, реабилитация, уборка, готовка, мытье ее в ванне и т. п.) обрушилась в одно мгновение словно огромная гора на маленького, стоящего у ее подножия, человека!

Мне оставалось лишь полностью поставить свою жизнь на рельсы забот о матери, все иные интересы и проблемы отодвигались на потом, когда-то, может быть. Не хватало времени на элементарное – на сон. Я даже выплакаться не мог себе позволить – когда я буду в подушку рыдать – кто за матерью будет ухаживать?!

И я буквально превратился в работающий на износ инструмент, заточенный на исполнение одной своей функции -- жизнеобеспечении и реабилитации матери.

Естественно, что здесь на поцелуйчики и сюсюканья лимита времени уже не было. Нет, психологический комфорт я ей обеспечил, она, конечно, получала и любовь сына, и подобной силы любви к матери, любви, жертвой своей доказанной и выстраданной я больше нигде не встречал, хотя и искал, оглядываясь кругом, легче же ведь и жить тогда, когда найдешь такого же "брата по несчастью"! Разве что мне рОвней по этой жертвенности были молодые родители у кого ребенок родился с ДЦП. Да, я думал об этом, наверно, они из тех, кто мне в жизни встречался, по беззаветной жертвенной преданности -- только эти люди мне, в какой-то мере, и рОвня (Помню, как я пообщался на эту тему с одной интересной, молодой женщиной. Она была на пляже, а на руках у нее был ребенок с таким вот ДЦП, головка ребенка висела, он не мог ее даже на своей мягкой шейке держать прямо. Я подошел к ней, мы долго разговаривали, мне было интересно, что чувствуют, осознают люди, сознательно взявшие крест подобный по тяжести моему, отправившиеся с ним на плечах в этот свой тернистый путь --  длинною в жизнь! Ну что ж, не всем он под силу -- вся эта тягота была на ней, муж был, но участия в этом особого не принимал!).

Ну то, что у меня даже просто времени не было на проявления нежности к матери, это причина можно сказать технического характера. Но была и еще одна причина – характера психологического, и она была самой важной!
 
Если бы я дал волю психологическому выплеску своей сыновьей нежности, это мешало бы мне планово, точно и неуклонно, как живой машине, работать по реабилитации матери. Используя на это каждое освободившееся, сэкономленное движение свое -- ведь нельзя с ритма любому механизму сбиваться, начнется разлад, может вразнос все вообще пойти.

Да и главное было то, что убила бы меня эта нежность – тут-же! -- если бы я дал себе слабину, если бы, как взмыленная лошадь, остановился в этих тяготах,  хоть на секунду и осознал, вот так словно прямо глаза в глаза посмотрел своей беде -- что мне пришлось пережить, что я сейчас переживаю, и что мне еще предстоит пережить!
Нахлынула и убила бы этого утонченного, начитанного, возвышенного 33-ех летнего молодого человека это понимание все время отгоняемой им реальности!

Поэтому я и называть ее стал сухо и резко -- матерью (раньше я даже подумать такого не мог, всегда называл -- мамой), именно для этого -- чтобы сердцу и так нечеловеческую нагрузку выдерживавшему, вдруг в резонанс с чувствами не войти – не взорваться!
 
Да и это понимание, что если меня вдруг не станет, то и мамы моей уже не будет, ну проживет она может тогда еще месяц, два – когда нужна она родственникам только из-за квартиры! А так со мной счастливо (именно – счастливо, потому пережила многих даже того врача, своего ровесника, который ее в острый период вместо геморрагического от ишемического инсульта ее лечил!) прожила более двадцати лет! – это понимание, что мамино существование прямо обусловлено теперь тем -- сколько буду жить сам я, давало мне прямой императив стараться находить время заботиться теперь и о своем психическом и физическом здоровье: спать; отдыхать, и активно то же; как бы ни была теперь ущербна моя личная жизнь, но если откроется окно (даже форточка чуть приоткроется) возможности для нее – я должен, именно -- должен! – этим пользоваться. Да, пусть это все урывками, неполноценно, нестабильно – не как у всех, но это технически поддерживает и мою жизнь (даже железный мотор машины надо смазывать, делать профилактику, ремонтировать – на форсаже он просто очень быстро выйдет из строя и -- все…), которая по факту направлена теперь на одно стремление, желание и определяется смыслом одного главного в ней слова – ре-а-би-ли-та-ци-я! Это была Цель, все остальное задачи!

Потом, после года, даже двух (я с запасом брал – от возможностей восстановления по медицинской науке) можно было это все делать не на форсаже, а уже расчетливо и размеренно -- планово. Жизнь наша с мамой встала на эти новые, за несколько лет уже выверенные рельсы. У болезни мы с ней смогли все-таки отвоевать элементарные (но самые важные!) движения – она по квартире могла потихоньку передвигаться – о Боже, какое это счастье!

Мне стало несколько легче, но не настолько, чтобы забыться, даже ненадолго, и войти психически в свою жизнь прежнюю, примерить ее опять на себе, вспоминая что было до ее инсульта – нет, я никогда не мог, не имел права, на проявление обычных сыновьих нежностей (хотя, многие ли дети, к здоровым матерям их, эти нежности, во взрослой жизни своей проявляют, нужны им эти матери-то теперь, когда они без них могут уже свободно обходиться?).

И вот только на кладбище, я  и мог наконец ее всю об целовать, об обнимать наговорить всяких нежностей, тех, которые не мог ей выговорить за все эти последние двадцать лет непрестанной, буквально, машинальной заботы о ней!

Я, хотя меня и отговаривали в морге, похоронном бюро, заказал, чтобы ее из морга принесли хотя бы на последнюю ночь опять в свою квартиру, она же в больнице умерла, но было жарко, кондиционера у нас нет, и я все же боялся особо к ней прикасаться, так же чтобы и теперь не навредить ей своим чрезмерным сыновьим теплом, правда теперь уже по другой причине.

И вот эти слова могильщика, высказанные таким фамильярно пренебрежительным, в данном контексте звучащим словно насмешка, тоном... Конечно, он, как и все окружавшие меня раньше (даже родной дядька), считали этот мой крест, мое самоотречение ради матери – слабостью, мягкотелостью, отсутствием мужественности, ну типа что это за мужик который с мамкой живет! Точно так же, как посчитали все, даже и ученики, слабостью, когда человек называвший себя Сыном Божьим позволил себя (не спрятался; не сопротивлялся, еще и Петру запретив это делать; не оправдывался и т. п.) распять на кресте, как самого обычного преступника и среди преступников.

Эти прямо сказанные могильщиком циничные, откровенные, и, увы, такие правдивые слова прозвучали в этот последний момент, перед навсегда закрывающейся теперь над мамой крышкой гроба, так словно он завизировал все то, что я два десятка лет пристально вглядываясь в природу окружающего нас с мамой человеческого материала, и так уже давно знал и доказал себе и Богу:

Людно-то людно, да человека нет
Пословицы русского народа.
— М.: Художественная литература.
В. И. Даль. 1989.

«Есть - люди, а есть - иные - и человеки...»
По пьесе М.Горького «На дне».

А однажды он (Диоген) выше
на площадь и закричал:
«Эй, люди, люди!»; но когда
сбежался народ, Диоген
напустился на него с палкой,
приговаривая: «Я звал людей,
а не мерзавцев».

Диоген Лаэртский.
О жизни, учениях и изречениях
знаменитых философов.

К этому я могу добавить теперь уже и свои чисто эмпирические выводы этого, моего с мамой длившегося два десятка лет соцоэксперимента, окончание (или новый этап) которого завизировал вот так вот прямо и однозначно один из самых типичных  обитателей окружающей нас все это время социовселенной…